собственноручно ввергая себя в ад

      нет смысла злорадствовать чужой боли, когда она так похожа на твою.       это акутагава понял после того, как дазай снова оказался в чужом стану. ацуши стоял рядом с ним и не верил тому, что дазай так легко перешёл к врагу.       акутагава испытал дежавю.       точно так же растерянно и разочарованно выглядел он сам, когда дазай покинул мафию. и вот, спустя несколько лет та же судьба постигла ацуши.       дазай не меняется.       сначала акутагаве хотелось посмеяться над ацуши, припомнить ему его жестокие слова, которые тот сказал в пылу их перепалки. хотелось ткнуть его в слабое место, сказать ему, что тот сам виноват, что дазай так просто взял и смотался. причём ретировался молча, даже не предупредив ацуши, успевшего к нему привязаться.       но акутагава не стал злорадствовать, хотя имел такое желание. ведь это означало поиздеваться и над самим собой прежним, который однажды оказался в такой же ситуации. и это означало поглумиться над собой сейчас, переживающим её заново.       вместо этого он положил руку на плечо ацуши, — совсем как дазай недавно, — и сказал ему властно:       — справимся.       ацуши с недоверием взглянул на него, удивившись такой реакции, и ощутимо напрягся. но уже через мгновение он растаял, улыбнулся сквозь боль и повторил точно так же:       — справимся. поплачем немного и всё будет в порядке, — перефразировал ацуши однажды брошенную ему дазаем фразу.       акутагава кивнул ему, и спрятал руку обратно в карман прямо как дазай. он в ту же секунду смутился и почувствовал, что он — не более, чем его крестраж.       так они и стояли рядом: два разбитых отражения дазая, от каждого из которых он отказался.       два осколка души дазая, которые не знали, как им жить дальше без того, с помощью кого они себя создали.