собственноручно ввергая себя в ад

      акутагава понял, что попал, ровно в тот момент, когда его тетрадка со стихами внезапно исчезла со стола.       акутагава резко поднял глаза. конечно же, перед его партой возвышался дазай. отпетый хулиган, который и дня не может прожить без того, чтобы к нему не пристать.       — ну-ка, что тут у нас... — противным тоном протянул дазай, открывая тетрадку и с любопытным взглядом начиная её листать. — «моё сердце будет нежно к тебе до последнего вздоха, и даже после смерти оно будет о тебе помнить»‎. о, это про меня? — зачитал он мерзким голосом. — какой ты у нас поэт и романтик, акутагава! — прыснул он, и на весь класс залился громким гоготом.       одноклассники радостно поддержали весёлое шоу, довольно засвистели и заулюлюкали, как будто услышали что-то невероятно смешное.       уязвлённый до глубины души акутагава вскочил из-за стола:       — отдай! — крикнул он, с намерением либо вернуть тетрадку, либо в отместку совсем не романтично врезать по наглому лицу.       он протянул руки к дазаю, пытаясь свои записи отнять, но тот решил ничего не отдавать. дазай победоносно поднял над головой тетрадь.       — не дотянешься, недоросток, — хмыкнул он, и улыбнулся во все тридцать два. — я ещё не закончил, так что ничего не отдам. вы только послушайте, друзья! — вернув тетрадь на уровень глаз, продолжил он вслух строки акутагавы читать. — «ради него я и душу свою, и жизнь отдам, но только в обмен на призрачный шанс»...       у акутагавы от гнева раздулись ноздри, но он, пораскинув мозгами, понял, что если он нападёт на дазая, то остальные одноклассники тоже начнут его избивать. драку с толпой он не вывезет, и пропадет в госпитале на месяц или два...       так что всё, что он мог — просто стоять, сжав кулаки, обиженно смотреть, как дазай попирает все святое для него, и молчать.       а акутагава хотел возразить, но не знал, как ему донести, что все написанные строки были не только о дазае; как ему доказать, что не он — первопричина.       акутагава не понимал, как ему было объяснить, что в этих стихах была его тоска по погибшим родителям, желание их замену в чьём-то лице обрести.       в них таилась его тихая мечта о взаимной безусловной любви. вечной любви, которая будет жить даже после того, как оба влюбленных будут мертвы.       акутагава был ещё совсем ребёнком, и поэтому бы не смог подобрать точных слов, чтобы объяснить, что в его стихах отражена его жажда получать и отдавать тепло, и на месте дазая в них мог быть кто угодно другой.       акутагава мог сказать ему это в лицо, но он знал, что дазай равно его не поймёт. просто посмеётся с него и скажет, что акутагава, конечно же, нагло ему врёт.       что ж, пускай тогда дальше считает, что это всё — о нём, а не об акутагаве самом. пускай дальше полагает, что всё строки ему посвящены, а он сам — незаменимый.       акутагава сам винил себя за то, что так думать дал ему причины.       оскорблять дазая акутагава тоже не видел никакого смысла, — после этого дазай ещё сильнее начнет портить ему жизнь, так что это было чистым самоубийством.       когда дазай прочитал все записи в тетради, он швырнул её на пол и произнёс с издевательством:       — продолжай писать, акутагава, у тебя хорошо получается! буду с нетерпением ждать твоего нового стихотворения, где ты опишешь, как ты мне отсасываешь! — заржал он, и толкнулся языком в щёку, желая этим жестом оскорбить акутагаву.       акутагава никак не отреагировал на эти дешёвые кривляния, хоть и внутри него бушевали грозы. он подождал, пока дазай вернётся на своё место, а затем поднял тетрадку, отряхнул её от пыли, и трепетно прижал к груди, как самое дорогое, что у него есть в жизни вовсе.       сначала он хотел всё хорошее из себя — вырезать, а эту поруганную тетрадку с осмеянными стихами — выкинуть, но это означало предать свои крылья.       вместо этого акутагава сорвался с уроков и поплёлся домой, чтобы написать ещё один светлое стихотворение, полное тоски по чему-то родному и близкому.       вся его любовь принадлежала только ему самому, и дазай её никогда не отнимет.