Сквозь тернии к звездам

А у Феди в голове пустота. Тело тяжелое, руки не слушаются, он чувствует себя тряпичной куклой, в которой не вата, а песок. Он сидит за столом, таким деревянным, цвета бабушкиной югославской стенки. На столе все, пиво, водка, три дороги, пару блантов. Если прикоснуться к столешнице хоть пальцем, можно прилипнуть. Кажется, его никогда не мыли. Федя с усилием поднимает голову. В нем побывало все, что лежало сегодня на столе. Ему тяжело, и плохо, и хорошо одновременно. Рядом сидит Славян. Славян дороги не нюхал, поэтому ему не так тяжело. Ему все весело, все ему пиздато, и ничего его не беспокоит. Кажется, вокруг стола сидит еще много людей, но так как Федя не спал уже трое суток, то отвечать за это он не мог. Он слышит речь, смех, звон, все как сквозь толщу воды, и постепенно становится все тише, тише, тише. Федя падает лицом в стол, прямо на дорогу, что сам себе заботливо сровнял несколько минут назад, но не учел, что скоро ему пиздец. Падает в полную тьму, такую тревожную, холодную, но почему то невозможно родную. Оттуда его вытягивают чьи-то больше руки, что хватают за оба плеча и резко вздергивают вверх. Федя вдыхает воздух в себя, как будто его вытащили из воды. По лицу прилетает хлесткая и тяжелая пощечина. Голову откидывает назад, ахуй с болью доходит чуть позже, как и оглушительный звон в ушах. — Ты ахуел? - тянет сквозь сжатые зубы Игнатьев, чувствуя, как бледный его отпускает, а ему на смену приходит злость смешанная с обидой, потому что, ну, за что? Не думая вообще, Федя замахивается, и пощечина прилетает уже Славе. И, видимо, угашенный он ему совсем не соперник, потому что тот даже не дергается, лишь слегка морщится. И Федя, раздраженно махнув на него рукой, ровняет свою дорогу, что была так варварски разбита. Трубочку свернул, зажал одну ноздрю, нагнулся, уже предвкушая кратковременный кайф, согнулся, как вдруг… Слава берет и дует. Не косяк, а на дорогу, сдувает нахуй, а потом ладошкой эть, со стола последние крошки. Федя прихуел, Федя расстроился, Федя сник. И даже возмутиться не успел, его хватают за руку, сдирая с табуретки, и тащат за собой. И снова он чувствует себя той напичканной песком куклой, которую не церемонясь бьют об все углы. Федя спотыкается обо что-то, об кого-то, врезается плечом в угол, шипит, и все равно тащится волоком за Славой. Его вкидывают в комнату, дверь захлопывается, он чувствует это на уровне вибраций. Падает на пол, стесывая локти о грубый ковер. Но расслабится ему не дают. Снова дергают вверх, закидывая на что-то мягкое, почти воздушное, под ним скрипит кровать. Слава нависает сверху, руки в замок над головой, держит за запясться. После марафона запястья стали совсем тонкими, сожми крепче и искрошишь. — Нарик ты ебаный, — шипит Карелин ему на ухо, после чего отстраняется и щеку снова обжигает болью. Пощечина. Болючая и обидная. Федя шипит, но сил дергаться уже нет. Его не целуют, а ему очень бы хотелось почувствовать Славины губы. Вместо этого с него дергают залитую пивом футболку, оголяя тощее, больное тело. Все в каких-то синяках, с тонкой, просвечивающей голубые вены, кожей, что больше похожи на трупные пятна. Ожоги от пепла, царапины случайные и специальные. И Слава видит вообще все. Каждый след. И он морщиться, ему не нравится. Он качает головой, но не уходит. Он сидит между разведенных ног Феди, дергает вниз с него штаны, любимые широкие адидасы. На ляжках тоже ожоги, уже от кипятка, который он вечно проливает мимо кружки из-за дрожащих рук. А Слава трогает. Трогает везде. Проводит ладонями по ребрам, с нажимом проводя по талии вниз, дальше по бедрам, сжимает их крепко, впиваясь пальцами, оставляя новые следы. Феде нравится, Федя дрожит и громко выдыхает воздух, подаваясь вперёд. Слава не трогает его член, он плюет на пальцы, вставляя сразу, нихуя не нежно. А Феде и не больно почти, прошлые дороги дают о себе знать, тело расслаблено, не напряжено, в голове муть, или наоборот, чересчурная ясность. Он стонет, а Слава кладет руку ему на рот, затыкая. Трахает грубо, вбивает в кровать, и самое страшное, совершенно молча. Без удовольствия, сука. Как будто наказывает, а самому мерзко. И Феде мерзко, но не от Славы, от себя. От того, что даже так ему хорошо. Потому что Слава. Славочка. Он тянет к нему руки, потому что так хочется дотронуться, погладить, почувствовать его. Трогает запястья, сжимает на них пальцы, будто держит, лишь бы не убрал. Славино лицо тонет в полумраке комнаты, и его эмоции считать сложно. Федя и не пытается. Все заканчивается быстро, Карелин толкается пару раз совсем уж остервенело сильно, что его аж спиной проталкивает туда-сюда по кровати, сбивая простыни. А потом между ягодиц ощущается что то теплое, мокрое. И Федя выдыхает. — Ты объебан, - укоризненно тянет Слава, - ты хоть понял, что сейчас произошло? Федя шумно дышит, пряча лицо в сгибе локтя. — А ты? - отвечает он вопросом на вопрос. Слава ерошит его волосы, хлопает легонько по щеке. Судя по шороху, натягивает на себя штаны. — Как в себя придешь - приходи назад, — говорит он, — увижу что нюхаешь опять, придушу. И он был реально серьезен. Дверь хлопает. Федя, переборов себя, перекатывается на бок, подтягивает колени к груди, только поясницу стреляет резкой болью, и он поспешно распрямляется. Переломан, выебан, уничтожен. Он сам это начал, ну, убивать себя, а Слава всего лишь его прикончил. И подарил ему самое сладкое избавление. Федя одевается, футболка задом наперед, штаны висят на костях. Тряпочную куклу порвали и весь песок на пол. Он сгибается и блюет. Как же мерзко, и как же хочется дорогу. И как же хочется Славу.