И снова

      Шелест кожи, влажные поцелуи, жар по телу и свисающие длинные голубые волосы. Взволнованные вздохи с покусанных и влажных от поцелуев губ, шлепки, препелетенные между собой пальцы рук.        Экко смотрит на неё, нуждающуюся и наслаждающуюся. Она вонзается его членом в свою влажную промежность, сжимает внутри себя туго и иногда ругается, просит, зовет его. Он не может и оторвать глаз, даже все приятные ощущения в ней забываются, пока он завороженно смотрит в её потное и иногда хихикающее, между стонами, лицо. Он пытается выцепить в свою память каждую детальку, двигается на встречу её бедрам, слегка приоткрыв рот, с которого выходило сбитое дыхание.       Совсем недавно она кинула в него вазу, подаренную ему бабушкой в какой-то важный семейный праздник, всю посуду побила на кухне, обозвала уродом и нелюдем. Почему? Потому что он сказал «тоже», вместо «Я люблю тебя, Джинкс». По её меркам – главный грех.        Она высказала ему за всё, что тревожно надумала за неделю, пока он снова задерживался на работе в тех. поддержке. Обвинила в измене с его коллегой, которую она видела с ним в эту среду, когда приходила отнести ему его забытые документы и по пути заботливо купила обед.       Сидни просто помогала ему с неразберихой по поводу отчетов за этот месяц. Но Джинкс достаточно просто увидеть девушку рядом с ним, чтобы надумать лишнего. Она тогда обняла его со спины и чуть ли не облизала, лишь бы показать что это ЕЁ мужчина.        Но Джинкс было уже не успокоить. Всю неделю колкие упоминания Сидни, в мелких ссорах посылала к «сисястой шлюхе» с его работы. Экко старался не психовать, старался доказать, что любит только её. Но как бы она не делала вид, что все хорошо, эти мысли хранились едкой ревностью в ней и развивались ещё больше. Как итог, с мелочи она как обычно сорвалась на него.

Бомба замедленного действия.

      Он не помнит как снова она стала целовать его, не помнит, в какой момент ссоры они оказались на полу и как она его оседлала, как они срывали с друг друга одежду.       Он не помнит, когда он начал шепотом твердить, словно заевшая пластинка, что любит Джинкс. Она давно свела его с ума, давно уже стерев все рамки, всю адекватность, переступила всю приемлемость общественных норм, заставила переживать на пару с ней все эмоции возможные в этой жизни, забрала контроль над его жизнью. А он и не особо сопротивлялся. Он тоже на голову больной, тоже припизднутый, просто она мастер выкрутить его на максимум, как выкручена сама, так же больно, как когда у девушки выкручивают соски и с её губ срываются больные вскрики.       Он не собирается ничего менять. Ему нравится сливаться с ней. Нравится сейчас сжать её бедра, помогать уставшей ей двигаться по нему, пока ложиться на его грудь, прижимается своей маленькой, ластиться к нему, тянется к его губам и затыкает громкие свои стоны в глубоком поцелуе. Джинкс заполняет языком пространство его рта, как и его жизнь. Его пальцы крепче сжимаются, нежно ускоряя темп, выбивая из неё стоны прямо в их поцелуе. Ловит ртом каждый вздох, не дает оторваться, душая их обоих.        Больная отрывается, ударив его по плечу, ложиться на грудью щекой, содрогаясь на нем и дрожа коленками по бокам талии Экко. Их ранее сплетенные руки вновь находят друг друга, сплетаются и Джинкс тянет сквозь стон:       – Клянись, что любишь! Клянись или уйду! Экко! – он смотрит в её лицо, пока она сжимается ещё туже на нем, двигается быстрее. Из-под длинных темных ресниц замечает как блестят слезинки. Блестит и пот на её лбу, голубые волосы прилипли к лицу и длинные к его и её коже, расплетясь из привычных косичек.       – Клянусь, люблю! Только тебя и никого! – выдыхает Экко без капли вранья, двигаясь быстрее бедрами и подталкивая уже пульсирующий член в ней. Она кусает его ключицу, заставляет взвыть и возвышается. Карие щенячьи глаза обвивают тощую фигуру, блестящий пот на нежно-голубых облаках и бледной коже, торчащие ребра и кости, маленькую грудь с розовыми сосками. Она словно ангел, но явно падший. Её ухмылка аккуратных губ и довольные синие глаза окончательно сводят его с ума.       Джинкс откидывается назад, падает на его колени за ним, замирая на его члене. Её голова закидывается, длинные волосы падают за ней, а худая длинная шея оголяется его жадному взору. Экко чувствует, как она дрожит, её влагалище туго сжимает его, их сплетенные руки становятся в хватке её сильнее сжаты вместе. Он теряется в оргазме через мгновение, испускает семя в надетый ею, под благие маты из-за того, что сразу не получилось, презерватив, гортанно стонет и жмурит свои глаза.        Медленными усталыми толчками и продолжает движение, а через пару движений вялым членом выскальзывает из неё, пока Джинкс с облегченным хихиканьем откидывает обратно на его грудь. Девушка щекотно рисует ноготком, с облупленным домашним маникюром, на его темной коже невидимые узоры, пока Экко приходит в себя. Она слабо ухмыляется, прикрывает глаза и шепчет, пока Экко возвращается в реальность из помутнения в глазах, небольшой глухоты и кружащей головы.        – Мой Экко, мой и только мой. Никакая сисястая шлюха тебя у меня не отберет.       Они поговорят чуть позже, ему надо прийти в себя после таких качелей. Но что пиздеть, они не поговорят, иначе здравствуй истерика и, если он не успеет забрать у неё ключи и спрятать, она пакует чемоданы и с орами уйдет, ведь обсуждать не хочет. Не любит извиняться и серьезно говорить о чувствах.       Нормальный бы с такой уже расстался, но не Экко. Он хотел её слишком долго, хотел слишком много, слишком сильно. Экко ведь тоже припизднутый, выкрученный ею на все сто, как и она сама.        И снова это повториться, гадать нет смысла через сколько, она всегда непредсказуема, а он всегда не поспевает за развитием её эмоций.