l’hiver (зима)

Весна, весна, пора любви,

Как тяжко мне твое явленье,

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови…

Как чуждо сердцу наслажденье…

Все, что ликует и блестит,

Наводит скуку и томленье.

Отдайте мне метель и вьюгу

И зимний долгий мрак ночей.

А.С.Пушкин, 1827 г.

***

      Корф не знает, как это вышло. Почему они с Пушкиным вместе.       Почему он, Корф, поступил в тот же университет, куда и Пушкин. Почему, если он младше на год, им все равно случилось пересечься. Почему звезды так сошлись. Ведь изначально все казалось иначе.       Они впервые встретились на студенческом квартирнике у Ивана Пущина. Корф вечеринки ненавидит, предпочитает учиться или, в крайнем случае, смотреть что-нибудь жанра «научная фантастика». Но тогда это был его первый год в университете, вот он и подумал: “Схожу один раз, чтобы закрыть гештальт и больше никогда там не появляться…”       Квартирник оказался для Корфа скучнейшим мероприятием, и он был уже в шаге от того, чтобы уйти. Но вдруг, прямо между исполнением песен «Звезда по имени солнце» и «Моя любовь на пятом этаже» в середине комнаты вдруг появился хозяин квартиры и сообщил, что сейчас его друг, Александр Пушкин, прочитает свои стихотворения…       По всей видимости, это происходило уже не в первый раз, так как слова были приняты восторженными скандированиями. И вот в середину вышел он. Невысокий парень с буйными кудрявыми волосами и голубыми глазами, горящими нагловатым задором. Что-то дрогнуло в сердце Корфа, и он обратился весь во внимание.       Лирику он любил. Но еще больше любил ее покритиковать. Зачастую – просто из принципа. Чтобы не соглашаться с окружающими.       Пушкин прочел пару стихотворений: о природе, о дружбе, что-то сатирическое и, наконец, о любви. Как предсказуемо.       Хотя идея последнего все равно была интересной: о том, что весна, являющаяся, вроде как, самым романтичным временем года, не приносит удовольствия лирическому герою. В отличие от мрачной и холодной зимы.       По окончании стихотворений все зааплодировали, направились к гордому автору с дружескими похлопываниями по плечу и братскими треплениями по волосам. Направились, оставив Корфа одного. Именно в этот момент Пушкин случайно посмотрел ему прямо в глаза.        А Корф словно в ответ на этот взгляд произнес: “По-моему, это достаточно заурядно”.       Все замолчали, устремив на него недоуменные взгляды – в них читалось: “Кто это вообще, и какого черта он высказывает какие-то претензии?” Но они не говорили это вслух.       А вот Пушкин моментально вспылил и, повысив голос, осведомился, что же Корф имеет в виду. Было очевидно, что с критикой молодой поэт столкнулся впервые.       Корф ответил, что объяснять слишком долго, а он, во-первых, уже уходит, а во-вторых, не хочет портить атмосферу квартирника из уважения к хозяину (хотя на деле уважения к Пущину он не испытывал никакого). Это объяснение устроило всех присутствующих, кроме разочарованных друзей Пушкина, которые настроились на драку и уже ставили деньги на своего товарища.       И… кроме Пушкина. Когда Корф уже уходил, он подошел к нему и предложил обсудить все отдельно.       Как насчет того классного кафе на Невском?       Потом у Корфа из головы не выходила мысль: “Почему я вообще на это подписался?”.       Но тогда он согласился поговорить.       Договорились, блин.       Аж до постели.       А ведь поначалу все казалось нормальным. Обычным спором разбирающихся в литературе, в частности в поэзии, личностей.       Корф говорил о простоте и незамысловатости пушкинских стихотворений. А тот утверждал, что это неправда, но, даже если бы так оно и было, в этом нет ничего плохого. В конце концов, в чеховских или некоторых гоголевских произведениях тоже нет сложности, а где они сейчас?        “Как смело с твоей стороны ставить себя в один ряд с Чеховым и уж тем более Гоголем” – говорил на это Корф с едва заметной усмешкой.       “Согласен. Я лучше буду” – отзывался Пушкин так уверенно, что Корф не мог понять, шутил он или нет.       Ничего такого не случилось на первой встрече. Однако на ней они не договорили и назначили вторую.       И третью.       И четвертую…       Речь давно уже не шла только про поэзию, но стиль разговоров – споры – оставался прежним. Они с Пушкиным были полными противоположностями и конфликтовали во всем. Например, Корф уделяет учебе большую часть времени, Пушкин же начинает готовиться к сессии в день перед сдачей. Или Корф предпочитает одиночество, а Пушкин везде со своими друзьями и всегда за устраивание вечеринок. Или Корф всегда находит общий язык с преподавателями ради собственного же блага, а Пушкин… Пушкин прирожденный бунтовщик, и даже если пререкания чреваты отчислением, он скорее сам заберет документы, чем смолчит на тему того, с чем не согласен.       Сами их жизни – нескончаемая почва для дискуссий.       А в какой-то момент Корф с удивлением обнаружил, что они стали встречаться едва ли не каждый день и ходить не только в кафе, а вообще куда угодно – на выставки, в парки, в кино были раз (люди в зале, была бы их воля, выгнали парней ко всем чертям за яростное, отчего и несколько громкое обсуждение сюжета).       И при этом с каждой новой встречей они шли все ближе друг к другу. И прикосновений было все больше. И в глаза смотрели все чаще.       Случайно. Абсолютно непроизвольно.       А как-то они выбрали в качестве локации для очередного конфликта обычную улицу и долго-долго шли по ней как можно дальше от университета, не задумываясь, куда, пока в самом пылу очередного спора неожиданно не заметили, что оказались едва ли не на другом конце Санкт-Петербурга, телефоны садятся, а на часах – 22:35.       Потом Корф размышлял, что все эти поговорки вроде «С кем поведешься – от того и наберешься» полностью правдивы, ведь, не познакомившись он с Пушкиным, такая ситуация никогда бы не возникла. Он, Корф, всегда собран и дисциплинирован. Когда он один.       Но в тот момент он не задумался об этом ни на секунду.       Потому что в тот момент они целовались…

***

      Приготовленный час назад чай уже остыл, потому что Корф был слишком вовлечен в задание. При этом, по ощущениям, он не продвинулся ни на шаг. Подготовка к сессии уничтожала его состояние.       Как же хотелось Корфу закрыть ставший ненавистным ноутбук и заняться чем угодно, кроме учебы.       А ведь он имеет право. Задание уже готово где-то на три четверти, а времени до сдачи предостаточно.       Но он не может. По крайней мере, без уважительной причины.              Хлопает входная дверь, и спустя двадцать секунд в комнате появляется Пушкин. В кудрявых волосах еще не растаял снег, от зимнего холода щеки краснее, чем бывают иногда по ночам, а на лице - радостная улыбка. – Там звезды видно, представляешь? – Как и каждый день… – рассеянно отзывается Корф.       Пушкин подходит к нему, берет за руку, но тут же отдергивает. – Блин, совсем забыл, что у тебя руки в помещении такие же холодные, как и у меня с улицы.       Не успевает Корф что-то ответить, как Пушкин обнимает его со спины, забираясь руками под свитер. – Но хорошо, что всегда есть альтернатива – твое горячее сердечко. – Иди об батарею грейся, – возмущается Корф, пряча улыбку. Пусть только попробует выполнить просьбу, он не позволит уйти. – Что делаешь? – шепчет Пушкин, склоняя голову ему на плечо. – К сессии готовлюсь. Впрочем, тебе неизвестно это словосочетание. Пояснить? – интересуется Корф.       Пушкин недовольно фыркает ему в шею, отчего по телу Корфа пробегает дрожь. – Бросай ты эту ерунду, давай лучше фильм какой-нибудь посмотрим. – Давай лучше ты от меня отстанешь и займешься своими стихами. Согласен? – Не согласен, – отвечает Пушкин. – Ты меня на стихотворения вдохновляешь, а в этой ситуации ты какой-то совсем не вдохновляющий. Ты зануда. – Этот зануда всего-то не хочет быть отчисленным, – отрезает Корф, пытаясь вернуться к работе, но Пушкин вновь касается губами шеи, потом – щеки, потом словно невзначай проводит рукой вниз… – Саш. – Слушай, а пошли гулять! – неожиданно восклицает тот.       Корф разворачивается к нему с недоуменным видом. – Во-первых, ты только что оттуда. А во-вторых… там минус пятнадцать, ты издеваешься? – Минус тринадцать с половиной, – бесхитростно поправляет Пушкин, игнорируя первый тезис. – А я за это сегодня от тебя отстану.       Но, несмотря на всю внешнюю холодность натуры, Корф ненавидит зиму. Всю зиму, начиная от вечно попадающего в глаза снега до идиотского праздника Нового года. – Нет. – Перестану писать стихотворения по ночам и мешать тебе спать. – Нет. – Больше не буду позорить тебя, распространяя в универе слух, что Пилецкий спит с Бенкендорфом. – Нет. – Сам сяду за подготовку.       Корф замирает. – Жди меня в коридоре, я сейчас переоденусь, – вздыхает он, поднимаясь со стула. Да, если Пушкин предложил такое, ему действительно нужна эта прогулка. – Ура! – радостно восклицает Пушкин, даже подпрыгивая на месте. – Саша, пошли домой. – Издеваешься? Да мы еще от этого самого дома не отошли!        Мороз пробирает до костей, заставляя Корфа вжимать голову в плечи и желать закутаться ещё сильнее, когда на нем и так три слоя одежды плюс куртка и плюс шарф.       А Пушкин что – у Пушкина даже голова не покрыта, настолько он верит в свою теплокровность и горячную вспыльчивость. – Шапку надень, – просит Корф с беспокойством. – Ты меня младше, не веди себя, как покровитель, – отзывается Пушкин. – А ты не веди себя, как ребенок.       Это Корф относит и к тому, что Пушкин действительно воспринимает их прогулку с детской непосредственностью – обращает внимание на каждую мелочь, вроде красивого цвета машины, снегирей и тех же звезд. Со стороны посмотришь – кажется, что в первый раз в жизни на улицу вышел. И отходит еще от Корфа постоянно, как будто имеет проблемы с концентрацией внимания.       А Корфа это бесит, потому что если уж гулять, то спокойно, размеренно и за руки держась, а не вот это все.       Но при этом Корф не может не улыбаться, глядя на Пушкина. Корф рад зиме только потому, что в девять вечера уже темно, и в темноте не видно, как он счастлив.       Потому что зачем Пушкину об этом знать?       Пушкин в очередной раз, отбежав до этого вперед, возвращается к нему и тянет за рукав. – Смотри, там дерево такое красивое, пойдем туда? – Что я, деревьев не видел?        Но вот они уже под огромным… кажется, дубом – без листвы непонятно. Вместо кроны ветки покрыты снегом так густо, будто полностью состоят из него. – Мелькает, вьется первый снег, Звездами падая на брег, – декламирует Пушкин и поводит плечами от налетевшего порыва ветра. Корф считывает этот жест. – Да тебе же холодно, Саш, надень шапку. – Шапки только отстойники носят. – Да? – Да! – восклицает Пушкин, подпрыгивает на месте от возбуждения… и задевает головой ветку над собой. Та осыпается белыми снежными хлопьями, полностью покрывая его кудрявые волосы.       Это происходит так быстро и так неожиданно, что у Пушкина глаза становятся круглыми. – А на что ты рассчитывал? – качает головой Корф, едва сдерживая смех и, пользуясь замешательством, надевает на Пушкина шапку, которая все же находится у него в кармане. – Глупый дуб, – обиженно “отмирает” Пушкин, пиная ствол. – Правильно я «Войну и мир» в школе ненавидел. – Я ее тоже ненавидел, только вот что-то в драку с дубом не вступаю. – А ты вообще в драки не вступаешь, – замечает Пушкин. – Вот тебя оскорбит кто-то, а ты и стерпишь.       Он придвигается ближе. – Повезло тебе, что у тебя есть я.       Ну, как сказать – Пушкин и вправду готов разобраться с каждым, кто скажет хоть одно слово в сторону Корфа. Второму зачастую приходится удерживать его буквально, в физическом смысле. К слову, Корф – единственный, кто может это сделать.        Хотя однажды Пушкин все же сорвался, но не рассчитал – обидчик был сильнее. И потом Корф, вытирая кровь с его носа, выслушивал весь поток брани и «я просто задумался, а так я мастер в драках, да если бы я первый ударил…»       Но, несмотря на то, что эта “защита” приятна, иногда, на взгляд Корфа, Пушкин все же перебарщивает.       Слишком уж он импульсивен и идет на поводу у своих эмоций. Корф не такой. Корф рациональный.       И терпила.       А Пушкин - инфантил.       Идеальная пара. – Повезло… – повторяет Корф, закатывая глаза. – А по-моему, судьба надо мной поиздевалась. – Вот именно, поиздевалась – а ты и здесь стерпел и ничего не возразил, – ехидничает Пушкин. – Так что теперь терпи меня.       Он обнимает Корфа, приподнимаясь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Я люблю тебя, знаешь?.. – Да.       Корф подается вперед, желая поцеловать, но Пушкин отклоняет голову. – А ты? – Из всех раздражающих меня вещей – то есть каждой – ты раздражаешь меня меньше всего. Периодически.       Пушкин расплывается в счастливой улыбке, целует его страстно, со своей обычной горячностью.       И Корф забывает про ненавистную зиму, про мороз и про сессию.       Дома Пушкин с наслаждением располагается на кровати и протягивает руки в сторону Корфа. – Иди сюда. – Ты помнишь, что мне обещал? – Да, – нехотя отвечает Пушкин. – Но я же не сказал, когда я сяду за подготовку… – Прямо сейчас, – отрезает Корф, берет пушкинскую тетрадь и открывает на случайной странице. В глаза помимо исписанных стихотворными строчками страниц сразу бросается пара нарисованных на полях скетчей, где изображены они вдвоем. А под ними выведено: «А.С.Корф» – Надо же, – удивленно произносит Корф и чувствует признательность. Попробовал бы Саша написать «М.А.Пушкин»...       Больше бы ничего не писал. – Отдай, это личное, – возмущается Пушкин, отбирая тетрадь. И тут же ухмыляется. – Понравилось? – Мне понравится, когда ты работать начнешь, – произносит Корф, уже садясь за стол и со вздохом открывая ноутбук. – Так вот что тебя сейчас возбуждает… – тянет Пушкин, и по голосу слышно, что он улыбается. – Если что, я отлично работаю. Могу показать.       Пауза.       Корф оборачивается – Пушкин, склонив голову набок, вызывающе смотрит ему в глаза. Своими голубыми, горящими нагловатым задором.       Сердце Корфа пропускает удар, когда он, забыв про задание, подходит к Пушкину, заключая в объятия. Потому что, вообще-то, обычно это Корф не может устоять перед Пушкиным. Хотя очень хочет сделать вид, что ровно наоборот. – Но ты обещал, – шепчет Корф ему в губы. – И выполню. Потом…       Ведь в самом деле, кому вообще нужна эта сессия, когда ты любишь?..       Нет, Корф не знает, почему они с Пушкиным вместе.       Но Корф не представляет свою жизнь без него.