Falling

— "Иногда всё самое важное начинается не с фейерверков, а с тишины." Иногда просто важно уходить. Так, чтоб никто и, уж точно, ничто не смогло тебя остановить. Чонгук шел едва ли рядом с автомобильной дорогой, пинал камни, попадающиеся с каждым шагом под ногами. Смотрел, какой камень куда катится, секунду думал и снова пинал. Он раньше почти не был в этом районе. Ну, то есть, он-то здесь был пару раз, но на улицу особо внимания не обращал; всё, что ему было нужно — автобусная остановка. Может, поэтому именно этот район, именно на этой окраине города. Часы на случайном магазинчике-забегаловке показывали пять минут второго часа. И потащило же в самую жару... Солнце пекло так, что подошва на кедах, казалось, плавилась, превращалась в месиво и прилипала к асфальту, который, неудивительно, плавился тоже. Солнце пекло, асфальт плавился, а у парня, сидящего на обычно пустынной остановке в безлюдном районе, был тёмно-зелёный рюкзак странной формы, старые потрепанные кеды и белая рубашка, исписанная чьими-то руками — фразы на спине, будто дневник, который он носит с собой. Тогда Чонгук подумал, это правда кто-то собственноручно писал или это дизайн такой? Интересный. Он стоял на обочине и пялился на незнакомого парня, так и не дойдя до самой остановки. У него был с собой только плейер, термос с холодным чаем и ощущение, что лето пройдёт, как обычно: быстро, но ни о чём. Возможно, какие-то веселые моменты, проведённые с бабушкой, он будет помнить с теплотой на душе, но ничего не изменится, как обычно. Тэхён посмотрел на него, как смотрят на облака — просто отметил в уме, что они есть, — и опустил голову обратно, листая что-то в телефоне. — Ты тоже в деревню? — спросил он, будто знал Чонгука всю жизнь. — Ага. К бабушке. А ты? — Чонгук сел рядом, аккуратно, чтобы не задеть ни парня, ни его вещей, разложенных на всей скамейке. — К себе, — пожал плечами Тэхён. — Там тихо. Мне нравится тишина и всякое такое. Чонгук просто молча кивнул, не находясь с ответом. Было странно — обычно с незнакомцами не бывает так, будто бы, легко. Автобус ехал долго, трясся всю дорогу, жужжал, как старый. Возможность поспать всю дорогу отодрали с корнями. Но глаза все равно закрывались, голова запрокидывалась — сказалась совершенно бессонная ночь, полная сбора вещей и странного предчувствия. Так получилось, что уехать сегодня — случайное решение. Решение, которое Чонгук принял сгоряча и теперь не знал, жалеть или, наоборот, благодарить себя за это. За окном мелькали поля, лесополосы, снова поля и снова лесополосы. Не больше, ни меньше — а что еще найдешь по дороге из города в едва ли населенную деревню? Было ужасно душно, футболка почти что прилепала к телу, и сейчас Чон пожалел, что надел именно черную, да еще и ту, которая вообще не дышит. Тэхён сел рядом с Чонгуком, когда они только заходили в автобус. Свободных мест было полно, почти весь автобус. На другие он положил свои вещи, а сел именно сюда. Чонгук не знает, почему, да и если бы кто-то спросил у Тэхёна, тот бы, наверное, тоже не знал. На фоне работал телевизор, который он не смотрел, только слушал. Какая-то девушка рассказывала о том, как однажды в Калифорнии она встретила ужасно сексуального парня и через день переспала с ним. А ведь имен друг друга они не знали. И он ушел, пропал, исчез (цитирую, — называй это как хочешь, но я все еще надеюсь, что однажды я его встречу, ведь это судьбоносно), оставив утром только банку колы и записку. Спустя минут двадцать с начала поездки Чонгук всё же начал засыпать на руке, положенной на окно. Он засыпал, бился головой об стекло, когда автобус подпрыгивал на кочке, снова засыпал и снова просыпался от удара. Тэхён, заметив это, протянул левый беспроводной наушник. Молча, просто взглядом просил взять. И Чонгук взял, не касаясь его кожи своими пальцами. Не желая больше засыпать в этой машине и мучаться от многочисленных шишек на лбу. — Что за трек? — спросил Чонгук, уткнувшись лбом в сиденье перед собой, чтоб не терять равновесие. — Falling, — ответил Тэхён. — Она звучит как тишина после истерики. Или просто крика. Она спокойная. Чонгук не очень понимал, что значит «тишина после истерики», ведь истерик у него никогда и не было. То ли не было повода на них, то ли Чонгук слишком спокойный по своей природе, что каждое испытание на пути жизни выдерживал стойко, без лишних слез и криков. В детстве он в этой же деревне упал на велосипеде прямо на какие-то огромные белые камни. Он разодрал коленку, как ему казалось, до кости, орал и плакал так, что выбежала почти вся деревня посмотреть, кого сегодня сжигают, раз стоит такой ор. Тогда мама ему сказала, что слезами горю не поможешь. Приложила только что купленный замороженный кусок мяса к коленке, останавливая кровь. Чонгук успокоился в миг, прокручивая «цитату» в мыслях. А ведь и правда, что изменится от того, что он плачет вместо того, чтобы «зашивать» рану? *** Поездка прошла почти гладко, не считая постоянной тряски. Чонгук с Тэхёном не разговаривал, да и тот диалог вести не горел желанием. Все пару часов они слушали одну песню, из раза в раз. Удивительно, но она никак не надоедала. «Falling» отпечаталась на подкорках мозга, наверное, навсегда. После поездки, пешком идя до дома, Чонгук продолжал крутить ее в голове. И пинать камни. Что за хобби такое? А ведь они даже не попрощались. И не узнали имен друг друга. Едва ли успела эта мысль появиться в голове, как он уже дошел до зеленых покосившихся ворот. Краска слезла, да и видно было, что за ними уже никто давно не ухаживал. Бабушка стояла, оперевшись плечом об открытую калитку. Вздыхала, трепала за щеки внука, тот улыбался и забывал всю эту странную поездку. Наверное, лето всё-таки пройдет очень даже неплохо, раз так началось. — Ой-ой, Чонгуки, зайчик, какой же ты худой стал! Господи Мой, — хваталась она за сердце, осматривая внука уже дома, — Ты что, в городе-то этом своём совсем не кушаешь? — Ба-а, ну почему же ты против города? — он снял свою привычную футболку, взял с подлокотника старую дедковскую рубашку, колючую, как крапива, которой тут было полно. — А как же! Что хорошего в городе? Едь сюды, тут вон, и воздух свежий, чистый, не то, что ваши эти газы от новомодных машин, — бабушка взяла скинутую футболку, бросила куда-то в угол комнаты, к остальным грязным вещам, — Вон девка сюда недавно переехала. Так тоже с города вашего, знаешь? Чонгук сел на диван у стола, взял любимую кружку, в который бабушка уже налила собственного изделия травяной чай. Отхлебнул, почувствовал горечь, но ничего не сказал, продолжил пить. Пора бы привыкнуть, наверное. — Эх, не знаешь, наверное, много вас в этом городе-то водится, — бабушка села рядом, облокотив голову на руку, посмотрела на внука и продолжила, — Говорят, с парнем-то она жила там. Тот ее оприходовал, да и сбросил со своей шеи. Жила ж она на квартире у него, своей-то нету. — А почему бросил он ее, не знаешь? Не рассказывают в ваших девичьих кругах? — Да она тоже там хороша, палки в колеса его будущей карьере повставляла и деньги с него высосала. А этот тоже, ишь, индюк какой: хвост распушил, девки на него вешаются, а тот и не против! Вот козёл, хотя, с другой стороны, их обоих жалко. — Думать надо было ей головой своей, прежде чем ребенка заводить с почти незнакомым мужчиной! Не знала же она, что он так поступит. Парень как раз допил свой чай, поставил кружку на край стола, бросил, что потом помоет, приобнял бабушку и вышел на улицу, где недавно видел деда. Дед, как раз, с хозяйством управлялся. И сила рабочая ему сейчас не мешала бы, — как он сказал, — а Чонгуку только и приятно забыться, ухаживая за животными. Да и дедушке помочь приятно, тот хоть свою больную спину напрягать не будет. Сначала на него исподлобья посмотрел индюк, самый борзый в этой стае, с обрезанными крыльями и ненавидящим взглядом. Чонгук тогда едва ли не испугался, но корма им все равно насыпал; птицы бросились, как с голодного края. Потом он сюсюкался с крольчатами, подкармливая тех из бутылочки, с которой кормят младенцев. Те забавно дергали носиками, смотрели своими глазками-бусинками, совсем не боялись. Правда, какали слишком уж много, а дед заставил это убирать. Сказав, что это на сегодня последнее, дед повел его на задний двор, к большим загонам. Показал, что коза родила несколько недель назад козлят, что кормить их надо, ухаживать, убирать за ними. Не спросил, и на все время, что Чонгук тут будет находиться, повесил живность на его бедные плечи. — Ну что, внучок, как там в городе дела? — спросил он, когда все дела были сделаны, когда они, всей своей маленькой «семьей» сели за стол под большим деревом во дворе, — Невесту нашел? Чонгук сначала смутился, начал руками теребить край дедовской рубашки, выдергивая оттуда ниточки. — Тьфу ты, дед, он ж у нас этот... голубой, вот! — бабушка приобняла внука за плечи, как бы «защищая» внука от деда. — Ну, может изменилось что... А хотя это даже к лучшему, что и невесты не надо! Не будет хоть мозги тебе делать своими штучками девичьими... Так и прошла почти неделя с появления Чонгука в деревне. Сон до обеда на старой, проваленной, но мягкой кровати, разрывающий глотку своим криком петух на подоконнике с утра, жужжание холодильника за стеной и мирный, размеренный стук часов на прикроватной тумбочке. По вечерам, когда все ложились по своим местам, Чонгук долго не мог уснуть. Думал о городе, о часах на комоде, которые никогда не ломались, о парне с автобуса. Думал, что он делает сейчас, о чем сейчас думает? Вспоминает ли о нем? Еще позднее, когда даже на улице всё стихало, парень дергал выключатель тусклой лампочки на тумбочке. Брал совсем маленькую книжечку, брошюрку, как библию. Читал несколько страниц, еле разбирая слов, написанных на каком-то старом языке. А потом засыпал, и спал так спокойно, что даже удивительно. Еще через четыре дня, когда он со скуки ходил под двором, около калитки с этим огромным деревом, он топтал каштаны, падающие с веток. Давил колючие зеленые панцири, марал руки в какой-то слизи, доставал каштан и складывал себе в широкие карманы. Вспоминал, как в детстве боялся этих страшных «штук»: из-за их колючек, противного цвета и того, что они падают каждый раз удачно прямо на макушку. Маленьким он тогда не знал, что там находятся очень красивые, идеально гладкие каштаны. Сбоку, там, где сама калитка открывается, послышался сначала стук по дереву, а потом приглушенный свист. Чонгук сначала испугался, но поднял голову от своего занятия, ожидая увидеть очередную подружку бабушки, которые приходили сюда каждый день, но увидел того, о ком уже почти забыл. Тэхён стоял так, будто он тут — постоянный гость, не сомневался, что его пропустят. Стоял с маленькой банкой мёда в руках, тоже смотря в глаза Чонгуку, но не удивляясь встрече, будто шел именно к нему. — У нас свои пчёлы. Попробуй, — он подошёл ближе, протянул банку золотистой жидкости, чуть ли не втюхивая. — А у нас блинчики, — в миг смутился Чонгук от такого подарка. — Пошли в дом, познакомлю тебя с бабушкой, вместе поужинаем. После короткой, семейной трапезы, после знакомства с новым «другом» Чонгука бабушка с дедом ушли в хату, выключили везде свет, и, наверное, легли спать. А, наверное, просто притаились, увидев «друга Чонгука» на пороге их двора. Тогда, во время совместного, такого теплого ужина, Чонгук наконец узнал, как зовут этого почти неизвестного ему парня, а тот, в свою очередь, узнал многое из рассказов о Чонгуке. Парни ещё долго сидели на улице рядом с маленьким, декоративным фонарем, у которого летали все мошки, от большого до малого. Они ели в саду, слушая, как пищат комары над ухом, и как ветер, тихо шурша, перебирает листья на деревьях. — Сколько тебе? — спросил тогда Тэхён. — Восемнадцать. А тебе? — Тоже. Мы, похоже, совпали. Совпали. Странное слово. Но Чонгук кивнул. *** На следующее день Тэхён пришел ужасно рано, спал даже дед, который вставал едва солнце на небо всходило. Парень зашел во двор, постучал в окно Чонгука, а тот сначала испугался, подскочил на кровати, запутавшись в одеяло. Тэхён видел это через пыльное окно, заляпанное в белой краске, посмеялся искренне, но неслышно. Чонгук повернул голову назад, как в замедленной съемке, словно знал, что сейчас на него выпрыгнет какой-то монстр. Это еще больше развеселило Тэхёна, через стекло теперь уже было слышно, как он громко смеется. Чонгук сделал недовольный, почти злой взгляд, но не сдержался — засмеялся тоже, смотря на такого необычного Тэхёна. Потом были утренние прогулки — когда трава ещё холодная и воздух пахнет сыростью, как после дождя. Чонгук впервые заметил, что Тэхён почти не смотрит в глаза, но всегда знает, что ты чувствуешь, будто видит это, когда всё-таки смотрит. Что он поёт себе под нос, сидя на берегу речки, когда думает, что его не слышат. Что он улыбается каждый раз, когда слышит чьи-то шаги сзади. Чьи-то, кто потом закрывает глаза руками, спрашивая «угадай, кто?». Специально повышает голос, до смешного глупо, но так мило. И с каждым таким проведенным вместе днём Чонгук начинал ловить себя на странном. На том, как ищет его в толпе на рынке, хотя знал, что Тэхён на рынок не ходит, ведь не любит большие толпы. Зато ходит его бабушка, для которой Чонгук уже стал как родным внуком. На том, как прислушивается, не идёт ли он по дорожке к их дому, как делает всегда вечером, после ужина. Бабушка с дедом тогда смешно переглядываются, словно тоже подростки, и уходят в дом. На том, как добавляет в плейлист песни, которые звучат, как Тэхён. Обычно это гитарный перебор, или просто очень тихая мелодия, почти без слов. Они никогда не говорили о важном. Только смеялись. Только молчали рядом. Только смотрели на небо и шутили, что в облаках можно увидеть всё — кроме чувств. И всё же между ними что-то начиналось. Не бурей. Не вспышкой. А как шёпот. Тихий, неслышный, даже не на ухо, а просто слова, сказанные с опущенными вниз глазами. Как лёгкий свет сквозь листья. Как «привет» после долгого молчания. Прекрасное чувство. *** Июльская ночь выдалась очень тёплой. Обычно ночью было холодно, за окном свистел ветер, но сейчас даже ветер казался ленивым, теплым. Чонгук лежал на пледе во дворе, смотрел на небо и пытался считать звёзды. Это было детское, почти глупое занятие — но в нём было что-то успокаивающее. Что-то, что длится очень долго. На звёзды можно смотреть бесконечно. Ловить их легкое мигание, как радугу в ночном небе. Искать созвездия, находить похожие на них звезды. Соединять их, как рисунки, но потом терять среди множества таких же. Думая о чем-то своем, он не услышал шагов. Просто в какой-то момент рядом с ним легла тень, и голос, уже знакомый до боли: — Не спишь? — Тэхён лег на его плед, улегся на расстоянии вытянутой руки. И всё же Чонгуку показалось, что он ближе, чем когда-либо кто-либо был. — Теперь нет. — У тебя глаза светятся, когда ты смотришь вверх, — сказал Тэхён спокойно, просто так. Как будто озвучил мысль, которая давно жила у него внутри. Чонгук смутился, понадеялся, что во тьме не видно, как он покраснел, но ничего не ответил. Только улыбнулся в темноту, наверх, туда, где светятся его глаза, отражая звезды. — У меня всё время чувство, будто я здесь не просто так, — продолжил Тэхён. — Будто это лето придумано специально для того, чтобы я тебя встретил. Тэхён замолчал. Чонгук не ответил ничего, только продолжал смотреть на звезды, восхищаясь красотой сегодняшней ночи, пока Тэхён смотрел на Чонгука, привстав на руках, думая о том, какой же он красивый. Молчание не странное, не приятное, а такое мягкое, что в нём хочется остаться жить. — Я тоже это чувствую, — прошептал Чонгук. Он не думал, что когда-нибудь скажет это вслух. Но рядом с Тэхёном слова сами находили путь, сами выходили, следуя этому пути. Тот повернулся к нему уже телом. Лёг на бок, опёрся головой на ладонь. Улыбнулся — устало, немного смущённо, но искренне. — А знаешь, чего мне больше всего хочется? — Чего? — Чонгук тоже повернулся к нему, переводя взгляд уже на одну звезду, конкретную. — Просто остаться тут. С тобой. Чтобы больше ничего не надо было объяснять. Чтобы мы просто… были. Чонгук медленно протянул руку — неуверенно, но с желанием — и коснулся его пальцев. Тэхён не отдёрнулся. Только сплёл их вместе. *** На следующее утро всё выглядело так же. Те же деревья, та же пыль на дорожке, тот же чай с мятой. Но между ними уже не было стен, ни моральных, ни физических. Они снова лежали рядом на траве, так, будто делали это уже тысячу и один раз. Чонгук поймал себя на мысли, что ждёт этих вечерних разговоров больше всего. Что считает минуты, чтобы снова увидеть, как Тэхён улыбается, когда слушает старую песню. Что его сердце будто нашло себе ритм — и этот ритм был Тэхёном. Они ничего не называли, никто никому ничего не говорил. И зачем? Слова — они всегда чаще всего пустые, особенно если произнесены без искренности. Но любовь — она и не нуждается в названиях, если звучит в каждом взгляде, в каждом молчании, в каждом утреннем "Привет". Правда и, возможно, счастье Чонгука заключалось в том, что он знал, что искренность в Тэхёне была бы, если бы он сказал эти слова. *** Вечер был такой прозрачный, такой тихий что слышно было, как листья, разгоняемые маленьким ветром, шепчутся между собой. Чонгук сидел за тем самым стулом, на котором они познакомились неизвестно сколько времени назад. Пил чай с плохо размешанным медом и немного злился, что эти кусочки попадались ему в идеальной жидкости. Он громко отхлёбывал горячий напиток, ставил на стол, брал небольшой блокнот в руки, карандаш, заточенный только что ножом, рисовал. Ничего серьёзного — просто каракули, какие-то фигуры, тени деревьев. Тэхён возился с гитарой, как будто настраивал струны, но Чонгук знал: он нервничает. Он чувствовал это по дыханию. Смотрел на трясущиеся руки, поднимал брови и снова уводил взгляд к себе на лист. — Ты странный, — сказал Чонгук, не глядя, рисуя профиль его лица. — Это прозвучало как комплимент? — поднял глаза Тэхён, словно испугавшись, что тишину прервали. — Почти, — он усмехнулся. — Ты вроде бы ничего не делаешь, но будто вот-вот скажешь что-то важное. Волнуешься? Тэхён замолчал. Чонгук поднял на него взгляд. Тот держал гитару так бережно, как будто боялся её обидеть, или так, будто ее обидел Чонгук, а Тэхён сейчас пытается защитить. — Я давно написал одну песню, — сказал он вдруг, опуская глаза обратно на струны. — Но никому не играл. Даже себе почти. Только в голове, и то криво, еле вспоминая. — Почему? — Чонгук продолжать шуршать карандашом, штрихуя губы парня. — Потому что не было того, кому я хотел бы её сыграть. Чонгук замер. Посмотрел на рисунок, поднял глаза чуть выше, на край блокнота, а потом и на самого Тэхёна. И тогда Тэхён начал играть. Пальцы двигались уверенно, но неидеально. Звук был немного хрипловатый, будто гитара тоже волновалась. Но мелодия — она была как луч света сквозь шторы или черные тучи. Такая простая, на самых легких аккордах. Нежная. Без оборотов и пафоса. Как лето или едва начавшаяся весна. Как тишина между двумя людьми, которым друг с другом спокойно. А потом Тэхён начал петь. Голос у него был не для сцены. Голос у него был для кого-то одного. Для кого-то, кто слушает не ушами, а сердцем. Чонгук и слушал, но не вникал; слушал голос, мелодию, смотрел на пальцы, перебирающие струны в каком-то порядке. Всё это вдруг стало казаться таким волшебным, но не таким, как показывают в фильмах. Не взрывается тысячу фейрверков, освящая главных героев. Просто... тишина в этой мелодии. Когда он закончил, наступила тишина. Такая сильная, что даже цикады и комары утихли. Чонгук смотрел на него и помнил только одну строчку — «не знаю, где заканчиваешься ты, и начинаюсь я». И только через несколько секунд смог выдохнуть: — Это… про меня? Тэхён посмотрел на него, немного испуганно. Как будто боялся, что всё испортил. Но всё равно кивнул. — Ты — первая причина, по которой я захотел, чтобы кто-то услышал мою песню. У Чонгука потеплело внутри. Словно он целиком стал чашкой чая с медом, солнцем, тем самым теплым, счастливым августом из слов Тэхёна. Он встал с места, подошёл ближе, сел на траву рядом и не сказал ничего, просто положил голову на его плечо. И сидел так, пока солнце окончательно не исчезло за деревьями, оставив их в мягкой, полной, абсолютной тишине. Песня всё ещё звучала — внутри, под кожей, в сердцебиении. И она была только для него. *** Утро выдалось необычно прохладным. Кто-то ходил по улице, приветственно кивал, если замечал Чонгука, сидящего на веранде. И было так спокойно одному, здесь, сейчас. Смотря на белоснежную кошку, запрыгивающую на забор, он думал, что вот она — белая полоса его жизни. Сад еще пах влажной после ночного дождя землёй, а небо, словно не проснулось, всё ещё было бледным и туманным, отражая едва ушедшие тучи. Чонгук сидел на деревянной сырой ступеньке, босиком, с чашкой сделанного наспех какао. Он представил себе, как странно бывает: ты можешь знать человека всего пару недель — и уже не представить дня без него. Хотя бы этим летом, хотя бы в этой тихой деревне. Он услышал шаги сзади, скрип половиц, тихий шепот и шуршание ткани об пол, когда Тэхён случайно сдвинул ногой ковёр. Чонгук не обернулся назад, опустил глаза, рассматривая свои босые ноги. Улыбаться хотелось до ушей, но иначе он выглядел бы странно даже для себя, поэтому улыбнулся едва видно. — Доброе утро, — раздалось за спиной. Голос всё ещё немного хриплый после сна, но уже более-менее осознанный. — Доброе, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. Тэхён сел рядом. Их плечи коснулись. Сначала случайно. Потом — намеренно. Тэхён положил руку на талию Чонгука, прижимая того ближе к себе. Положил голову на его плечо, вдыхая утренний запах не улицы и сырого дерева, а именно Чонгука. Запах молока и чего-то кофейного, что шло от его губ, испачканных в какао. — Ты думал о песне? — тихо спросил Тэхён. — Я не переставал, всю ночь уснуть не мог, — честно сказал Чонгук. — Она как будто осталась внутри. В голове, в душе, в воздухе. Снова эта тишина. Если смотреть со стороны, казалось, что им просто не о чем поговорить вместе. Тэхён чуть повернулся к нему. Все также не смотрел в глаза. Движение было медленным, как во сне. Осторожным, как последний шаг по тонкому льду. — Можно? — прошептал он. Чонгук не ответил словами, он просто закрыл глаза и притянулся ближе, оставляя кружку на ступеньке. И их губы встретились — неуверенно, мягко, впервые. Поцелуй был как утро: прохладный, застенчивый, но настоящий. Сладкий, как свежее молоко и горьким, как шоколад без сахара. Не требовательный, а просто — факт, это есть, здесь, это происходит, это — не сон. "Ты мне нравишься. Ты мне нужен. Я здесь. Надеюсь, что навсегда." Когда они отстранились, оба молчали, оба смотрели вперед, на кошку, что сидела, как изваяние и тоже смотрела на них своими пронзительными глазами. Ветер приподнял совсем тонкую рубашку Тэхёна. Чонгук вдруг понял, что тогда, на остановке, он встретил совсем другого человека: с другим стилем, другим общением. Тогда он выглядел как тот, кто может причинить вред, не задумываясь и не раскаиваясь. Сейчас — совсем противоположный тому образу. Маленький Бэмби, белоснежная бабочка, нечаянно залетевшая утром в окно. Тихий ветер в жару. *** «Я влюбился» — прозвучало в голове в один из привычных вечеров. Чонгук замечал это постоянно, в мелочах. Когда Тэхён поправлял прядь волос и неосознанно хмурился. Тогда он выглядел таким неземным, только Чонгук не понимал, почему он хмурится, когда поправляет волосы. Когда щурился от солнца и прятал лицо в тени руки. Снова почти что хмурился, но на этот раз — счастливо. Он всегда улыбался, когда смотрел на солнце и одновременно прятался от него. Когда смеялся слишком громко, а потом понимал это и сразу смущался. Думал, что он слишком громкий или навязчивый. Чонгук тогда смотрел на него как на восьмое чудо света. Когда играл на гитаре и думал, что его никто не слышит. Когда просто пел под нос, почти шепотом, пел для себя и для его мира, для Чонгука. Когда засыпал на траве, раскинув руки, будто хотел обнять всё небо. Когда смотрел на звезды в такой же позе. В такие моменты Чонгук думал, что он действительно чудо, что ему всё это снится. Не может быть человек таким идеальным. Он понял это однажды вечером, когда Тэхён уснул у него на коленях прямо в саду, среди ромашек и сорняков. Когда бабушка тихо рассказывала какую-то историю, похожую на сказку. Когда Чонгук неосознанно перебирал пряди его волос и смотрел так, словно любит этого человека уже очень и очень долго. И Чонгук вдруг понял, что не может перестать смотреть. Что ему не было столь важно, как это называется. Не важно, сколько дней осталось до отъезда. Не важно, что будет потом. Важно только это чувство: он здесь, он рядом, и это — то, самое неожиданное счастье. "Я влюбился," — подумал Чонгук. И понял, что ему не страшно. Понял, что хотел бы всегда вот так вот: в комфортной обычной тишине, с любимыми людьми рядом, с Тэхёном, его гитарой и кружкой какао на столе. *** Сегодня они были на рынке — выбирали клубнику. Снова хотели провести этот вечер вместе, как делали каждый день. Провести день, слушая сплетни бабушки, смеясь над ними. Чтоб Тэхён снова лежал на коленях и смотрел на ромашки в сумерках, а Чонгук перебирал его всегда мягкие волосы. С самого его начала день обещал быть теплым; не жарким, но и не прохладным. Просто день, обычный, июльский, но как будто весенний. Дождь начался внезапно. Белые тучи зашли на небо, опускаясь на мир красивыми узорами клубов, но никто и не подумал над тем, что с неба начнет капать, да еще и сразу таким ливнем. И, конечно, большого зонта они не взяли. Специально для дождя. Когда вода залила дорогу, и прохожие разбежались кто куда, Чонгук просто засмеялся. — У нас два варианта: либо прятаться в магазине, либо бежать, — сказал он, вздрагивая от каждой капающей на него капле. — А может… не выбирать? — усмехнулся Тэхён. Он вытащил из рюкзака, в котором было все, который Тэхён таскал с собой почти всегда, маленький складной зонт — настолько маленький, что даже один человек под ним промок бы. Но они всё равно пошли — плечом к плечу, прижавшись друг к другу, смеясь и спотыкаясь на мокром асфальте. Вода стекала по рукам, по щекам, по волосам, а зонт всё равно почти не спасал. — Знаешь, — сказал Чонгук, забегая под крышу своего дома, стряхивая с зонта воду и складывая его обратно, — я боюсь, что это всё закончится. — Лето? — спросил Тэхён, обнимая себя руками от холода. — Нет, мы. Тэхён поднял глаза. Улыбка сошла с его губ. Но глаза продолжали светиться чувствами. Он посмотрел прямо в его глаза — мокрые, тёплые, любимые. — Мы не закончимся. Мы просто изменимся. — А если я тебя потеряю? Тэхён взял его за руку и потянул в дом, чтобы, наконец, согреться. — Тогда я снова напишу песню. И снова найду тебя. *** Тэхён пропал совершенно неожиданно. Чонгук просто проснулся утром, потрогал пустое холодное место рядом с собой. Он тогда улыбнулся, пошел на кухню, ожидая там увидеть Тэхёна, готовящего им какао, хотел, как обычно, обнять его со спины, досыпая на его плечах, хотел... Тэхёна на кухне не было. За столом сидела бабушка, что было удивительно, обычно она есть на улице, на той самой веранде. Она смотрела странно, с нежной грустью в глазах. Она плескалась на дне ее зрачков, будто она знает всё и видит парня насквозь. Будто знает то, что Чонгук ей побоялся сказать. — Где Тэхён? — все еще ничего не понимая, Чонгук сел за стол, напротив, ожидая, что Тэхён вот-вот войдёт на кухню вместе с дедом, они позовут их кушать на улицу. — Уехал твой Тэхён. В этот же день уехал и Чонгук. Вернулся в город в конце августа, в сезон дождей и опадающих листьев. Вернулся в свою серую, привычную жизнь. В ту, от которой, оказывается, тогда в июне убегал. Он не искал Тэхёна. А зачем? За лето телефоны были настолько не нужны, что Чонгук уже и забыл про их существование и не взял контакта Тэхёна. Тэхён казался ему в каждом прошедшем мимо человеке. В каждом сообщении и звонке, приходящем на телефон. Он тогда хватал его, желая увидеть там неизвестный номер и намек на то, что пишет Тэхён, но это был не он. Прошла осень, половина зимы. Никто так и не объявился. Чонгук начал забывать тембр его голоса. Он не знал, как так получилось. Раньше думал, что забыть любимого человека невозможно, даже если долго не виделись, а тут... забыл спустя год. Жизнь так закрутилась. Учеба давила, ложась на плечи тяжелейшим грузом. Второй курс не давал отдыха, учителя злые, не идущие на уступки. Пустая квартира встречала его... ничем. Тишиной. Такой родной, привычной тишиной. Летом Чонгук ее любил, а сейчас стал ненавидеть. Он специально включал телевизор и уходил заниматься своими делами, лишь бы не слышать эту тишину. Лишь бы слышать хоть что-то. В четверг под новый год, отмечая с друзьями, ему дали открывать шампанское. Тогда он подумал, что Тэхёну бы это не понравилось — он не переносит алкоголь. Открывая крышку ножом, он не расчитал силу и глубоко порезался. — Больно, — единственное, что он сказал, смотря на алую жидкость, скапливающуюся на пальце, стекающую на пол. — Значит, ты еще жив, — пришел друг с аптечкой, промыл перекисью и замотал в какую-то ткань, чтоб остановить кровь. *** Август снова пах пылью, сеном и поздними яблоками. Тот же двор. Та же веранда. Те же ступеньки, на которых он однажды рисовал, пока кто-то пел ему песню. Те же бабушка с дедушкой, волнующиеся за состояние внука. Они не спрашивали, почему он выглядит таким бледным. Не спрашивали, куда пропал Тэхён, общаются ли они. Чонгук не был здесь год. Вообще он не собирался возвращаться. Но в один июльский день, снова размышляя о Тэхёне, он перенесся в тот день, когда тот впервые спел ему песню. «Я не знаю, где заканчиваешься ты, и где начинаюсь я». Мелодия, застрявшая в голове. И вдруг — билет. Станция. Автобус. Тот самый дом. То самое спонтанное решение, принятое сгоряча. Он прошёлся по не его, но знакомому, родному двору, ко снулся ладонью старого забора, пнул ногой камень, под которым когда-то прятали ключ. Сердце стучало странно — как перед концертом. Он не знал, зачем здесь. Пока не услышал голос. — Ты снова потерялся? Чонгук резко обернулся. Тэхён стоял в конце сада, опершись на яблоню. Картина маслом. Волосы чуть длиннее. Кожа темнее от солнца, не та, что была тем летом. Прошел всего лишь год, а он такой... другой. Но глаза — всё те же. Чонгук бы узнал их даже спустя десять лет. Единственное, что Чонгук не забыл за все прошедшие дни. — Или пришёл, чтобы снова слушать мои песни? — усмехнулся Тэхён. Голос чуть глубже. Но всё ещё мягкий. Чонгук в ступоре. Не знал, что сказать. Липкое, но приятное чувство дежавю кошкой скреблось по душе. Той самой, белой. Душой или кошкой. Он думал, что уже пережил всё это. Что чувства — как фото: со временем тускнеют. Желтеют, забываются, что остается только ностальгия и приятные, больные воспоминания. Но теперь он смотрел на него, и внутри будто снова расцвело лето. — Я не был уверен, увижу ли тебя, — тихо признался он. Тэхён подошёл ближе. Без спешки. Как будто всё это уже происходило — и сейчас просто ещё одна глава. Самая первая. — Я приезжаю сюда каждый август. — Почему? — Потому что здесь ты. Ветер чуть качнул листья. Где-то щёлкнул кузнечик. — Ты знаешь, — сказал Чонгук, — я всё это время вспоминал твой голос. Как он звучал, когда ты пел. Но я его забыл. — Я перестал петь, — ответил Тэхён. — Почему? Тэхён посмотрел на него внимательно, из под челки, с прищуренными глазами. — Потому что песня была для тебя. — А сейчас? — Сейчас ты снова здесь. Значит, могу попробовать. — Он подошел ближе. Улыбнулся. И тогда — ни слова больше. Только движение: простое, честное, как в том самом первом поцелуе. Тихо, будто боялся спугнуть. И почувствовал, как всё внутри него наконец-то возвращается на место. Тот же август, тот же сад, те же двое. Живые. Это не сон. Но теперь они знали: «всё, что нужно — это не держать, а возвращаться» Это не конец. Это только начало.