Fata Morgana

      — За нами всеми следят, Джош, — спокойным тоном бросает Коннор. Сидит у окна, смотрит в соседние окна. За шторами перемещаются тëмные силуэты. У всех какая-то своя жизнь.       — Конечно следят. Ты главный в городе независимый журналист, а я главный в городе фрик прайм-тайма. Это закономерно, — тем же тоном подхватывает Джош. — Ты пьëшь свои таблетки, Коннор?       — Да. — Коннор проводит ладонью по задней стороне шеи. За ними следят. Джош замолкает на несколько мгновений.       — И запиваешь их пивом? — Шум у него на фоне меняется. Переключение канала, переключение канала. На каждой кнопке новая карманная вселенная. — Их нельзя с алкоголем, Коннор. — Коннор вздыхает.       — У меня от них неусидчивость и провалы в памяти. Я не могу так работать, — продолжает всë тем же тоном. Будто у них не разговор двух друзей, а праздная беседа о погоде. Сейчас просто такой период. Это пройдëт. Это всегда проходит. Джош сам прекрасно знает.       — Если ты ëбнешься без таблеток, то никак ра... — тоже говорит этим тоном. Ругаться бесполезно. Остаëтся только обмениваться очевидными фактами. Это пройдëт. Коннор прерывает:       — Я не могу работать, — отчеканивает.       — Хорошо. — Джош снова замолкает. В тишине становятся почти различимыми слова из его телевизора. — Скажи об этом своему терапевту, иначе я скажу об этом Блэр. Ты не хочешь, чтобы Блэр об этом знала.       — Не хочу. — Коннор кивает сам себе. Терапевту он не скажет, а Джош не скажет Блэр. Сейчас просто такой период. Это всегда проходит.       На окне в баре вместо шторы висит флаг США, а напротив барной стойки под потолком табличка: «Клуб Любителей Библии». Коннор не любит Библию. Его ещё со школьных времëн от неё тошнит. Хотя, наверное, его тошнит скорее от всех этих лицемерных людей, которые опошлили Библию. От этих самых популярных детей в школе, которые собирались в туалете и демонстративно молились, выставляя на всеобщее обозрение свою мнимую святость. Коннор отпивает виски, продолжает говорить-говорить-говорить случайным слушателям. Людвиг как-то заметил, что из него вышел бы неплохой ведущий какого-нибудь шоу. Жаль, правда, что Коннор боится камеры с той же силой, с которой кошки боятся дождя. Столкнувшись с ней он, конечно же, не умрëт, но ничего приятного эта встреча ему не сулит. Очередная случайная слушательница тоже отпивает виски, периодически угукает или что-то переспрашивает. Слушает про евреев с их Моссадом, арабов с их Аль-Каидой, Одиннадцатое сентября и секретные заседания Конгресса; продолжает спокойно, стойко и вполне серьёзно воспринимать этот монолог даже тогда, когда он в очередной раз скатывается в тему инопланетян. Все монологи Коннора рано или поздно приходят к инопланетянам. Так работает мир, таковы законы мироздания. В один прекрасный момент слушательница спрашивает, можно ли ей остаться у него на ночь. Только после этого Коннор наконец решает заглянуть в её лицо.       Ни для кого из знакомых не секрет, что во время большей части разговоров зрительный контакт для Коннора никакого значения не имеет. Скорее, наоборот ему мешает. Коммуникация одним только голосом, а в идеале вообще одним только текстом, его вполне устраивает. Внешность собеседника существенной роли не играет. Коннор очень редко замечает изменения чьей-то причëски или покупку новой рубашки — он на людей почти не смотрит. В мире достаточно и других, гораздо более интересных вещей. Однако случайная слушательница оказывается, на удивление, довольно интересной. Чëрные волосы по плечи, кукольные ресницы, большие стрелки; тëмная помада, слегка выходящая за контур губ. Кофта на молнии, расстëгнутая так, чтобы продемонстрировать миру наличие груди и полное отсутствие лифчика. Коннор хмурит брови, задумчиво поправляет очки. И зачем только такой девушке оставаться у него на ночь? Спустя несколько часов разговора они всë-таки решают познакомиться. Коннор протягивает ей ладонь: «Коннор». Она крепко пожимает: «Ребекка». Снова спрашивает, можно ли переночевать у него. Просто её соседка привела домой мужика, и теперь бедной Бекке негде спать. К счастью для неё, Коннор уже достаточно пьян, чтобы не беспокоиться попусту о последствиях своих действий. Достаточно пьян, чтобы в его голове не осталось вообще ни одной умной мысли и достаточно пьян, чтобы по дороге домой показывать ей свои любимые тиктоки.       — Коннор. — Они устраиваются на диване, на позитивной волне болтают о каком-то бреде. Бекка продолжает: — Ты знаешь, где находится клитор? — Коннор замолкает на середине фразы, поднимает брови.       — Ну... — Неловкая усмешка. — Да? — Бекка наклоняется чуть вперëд.       — А мне покажешь? — Хлопает кукольными ресницами. Коннор тоже хлопает, но своими и совсем не кукольными. Немая сцена.       А потом поцелуй. Бекка в процессе снимает с него очки, валит на диван. Всë окончательно выходит из-под контроля. Она садится сверху, до конца расстëгивает кофту. Да, лифчика на ней действительно нет. Коннор нервно сглатывает, смотрит на Бекку снизу вверх. Чувствует бëдрами её бëдра и совершенно не представляет, как на всë это реагировать. Он не девственник, конечно, но он... идиот. Придурок, тупица, лопух. Просто он не думал, что всë так получится. У Бекки, кажется, крайне плохой вкус, когда дело касается случайных связей с незнакомцами из баров. Или, может, её заводят разговоры о политике и инопланетянах — Коннор честно и откровенно не может понять её мотивации. А Бекке на это плевать. Вряд ли у неё вообще есть какая-то внятная мотивация. Ей весело — этого вполне достаточно. Она снова его целует. На этот раз выходит заметно приятнее и дольше. Она очень игриво ëрзает, а Коннор в ответ на это только сжимает пальцами обивку дивана. Потом Бекка отвлекается, торопливо стаскивает с себя джинсы. Коннор просто лежит, боясь пошевелиться. Может, если он останется неподвижным, то она о нëм забудет? Не забывает, к сожалению. Расстëгивает ширинку, стаскивает джинсы и с Коннора, а потом садится обратно. От соприкосновения с гладкой и тëплой кожей её бëдер каждый нерв как будто прошибает ударом тока. Бекка берëт его ладонь, кладëт на свой бритый лобок, ведëт ниже, пока наконец не останавливается в Том Самом Месте.       — Клитор, это Коннор, — говорит с лëгким смешком. — Коннор, это клитор. — Пара секунд молчания. Бекка выжидающе смотрит в лицо, надеясь получить хоть какую-то реакцию. Коннор просто пытается собрать пьяные мозги в кучу.       — Приятно познакомиться, — отвечает нейтральным тоном. Бекка ржëт. ***       Фата-моргана — атмосферное оптическое явление, представляющее собой сложный быстроменяющийся мираж или целую серию миражей. При этом фантомы отдалëнных объектов предстают многократно и с разнообразными искажениями. Они могут быть перевернутыми, а также сильно увеличенными или уменьшенными. Как не сложно догадаться, это явление крайне редко встречается в природе. Условий для его появления довольно много и все они механически сложны. Для образования обыкновенного миража необходимы два слоя воздуха разных температур. Холодный воздух плотнее, поэтому из-за преломления света граница между слоями становится как бы зеркальной, и на этой границе возникает мираж. В отличие от обыкновенного миража для возникновения фата-морганы необходим целый ряд условий, начиная с того, что слоëв воздуха должно быть больше, чем два; и заканчивая тем, что на пути солнечных лучей не должно возникать никаких препятствий в виде облаков и всего подобного. Фата-моргана получила своë название в честь персонажа из цикла артуровских легенд Феи Морганы, которая поселилась в хрустальном дворце на океаническом дне и призрачными видениями сбивала с пути мореплавателей. Описания этого явления периодически встречаются в литературе разных времëн и разных стран: Андерсон, Чехов, Шеклтон. Считается, что легенда о Летучем голландце как раз родилась из явления фата-морганы.       — Как ты стал героем? — Коннор пробегается взглядом по своим записям. С края листа ему подмигивает голографический стикер с джигглипаффом. — Ты этого хотел?       — Я-я-я... — на одной ноте протягивает Фитц. — Не люблю об этом говорить. — Он корчит это своë виноватое лицо, чуть сползает по дивану. — Всë. — Делает выразительный жест рукой. — Мне жаль, всë такое, но контента на эту тему я тебе не дам.       — Как пожелаешь. — Коннор безразлично перелистывает страницу. — Но ты же в курсе, что это могут воспринять как намëк на недобровольную основу твоих трудовых отношений с АГ?       — Значит, правильно воспримут. — Фитц усмехается. — Мы оба знаем, в каком свете ты хочешь выставить АГ. И, ну... — Он отводит взгляд. — Не для протокола скажем, что мне близка твоя позиция.       — Вау, как мне это льстит, — без всякого выражения бросает Коннор. Пишет в блокнот: «Давит на жалость? Зря. Я не целевая аудитория». Вздыхает. — Чем бы ты занялся, если бы не АГ?       — Музыкой, наверное, — звучит после небольшой заминки. — Я хорошо играю на гитаре, неплохо на фортепиано и разбираюсь в ФЛ Студио. Может, писал бы какие-нибудь минусовки или каверы в крайнем случае. Не знаю. На данном этапе уже сложно что-то предполагать, понимаешь?       — Угу. — Коннор пишет в блокнот: «А дружок его в свободное время пробует себя в живописи. Как мило. Прямо-таки группа безобидных интеллигентов». — Считаешь ли ты свои способности опасными для других людей? — Фитц, похоже, оказывается не готов к такому вопросу. Заметно задумывается.       — Ну... — начинает неуверенно. — очевидно, что любые способности могут быть потенциально опасны. — Вдруг выпрямляется, садится ровно. Продолжает дипломатичным тоном: — Но самого себя я... опасным для других людей не считаю.       — Что ж, тут АГ с тобой явно не согласится. — Коннор пишет в блокнот: «Дешëвка». — Как и я, впрочем. — Пара секунд молчания. Фитц пожимает плечами.       — Сколько людей, столько и мнений, братан, — отвечает в своей обычной манере. Абсолютно похуистично.       — Да. Наверное. — Коннор перелистывает ещё пару страниц.       Самым часто встречающимся миражом является лужа с водой, в жаркий день возникающая на дороге. Стоит к ней приблизиться, и она исчезнет — это всего лишь отражение неба, проявляющееся на границе с нагретым от раскалëнного асфальта слоем воздуха. Более живописным примером можно считать литературно-киношное клише про оазисы в пустыне, но это не мираж — это иллюзия. Когнитивное искажение, если вам угодно. Мозг обманывает человека, заставляя воспринимать желаемое за действительное. Иллюзия — это ложь, а вот мираж — вполне реальное явление. Впервые упоминания миражей приводятся в трактате Аристотеля «Метеорологика», где рассказывается о жителях эллинской колонии на восточном берегу Сицилии, которые в течение нескольких часов могли наблюдать берег континентальной Италии. Научное объяснение этому оптическому явлению появилось лишь в 1799 году. Французский физик Гаспар Монж после своей экспедиции по пустыне Египта рассказал, что мираж возникает из-за преломления и отражения света. Ученые, занимающиеся исследованиями данного атмосферного явления, выделяют несколько основных типов миражей, отличающихся друг от друга температурой и направлением отражения лучей света: нижний, верхний, боковой и фата-моргана. Нижний мираж считается самым распространенным – это как раз та самая лужа с водой, которую водители видят на асфальте в жаркий день.       — Итак, Директора. — Коннор демонстративно щëлкает ручкой, следит за реакцией Фитца. — Кто же они такие?       — Ты только не смейся. — Лëгкий тон. — Но я подозреваю, что они являются людьми.       — О нет! — Коннор всплëскивает руками. — Это же полностью рушит мою теорию об инопланетном теневом правительстве! Какой кошмар! — Фитц добродушно фыркает. Коннор резко снова становится серьëзным. — Тогда что же они планируют?       — Понятия не имею. — Запись в блокноте: «Непоследовательный». — Я рядовой сотрудник АГ, с чего вдруг самим Директорам делиться со мной своими секретами? Это нелогично, Коннор.       — В прошлый раз ты намекал на обратное, мистер Кэмерон Маккей. — Коннор хочет продолжить мысль, но его резко прерывают:       — Конечно! Давай, назови сейчас ещё мой айпи, полный домашний адрес, имена всех моих родственников до десятого колена. Все мои пароли! Как звали моего первого домашнего питомца и в какую школу я ходил! — Фитц закатывает глаза. — Это пошло и совершенно излишне. Не надо мне угрожать, я же вполне открыт к сотрудничеству, чувак!       — Тогда почему ты не сотрудничаешь со мной? — звучит твëрдо и холодно.       — Потому что я не хочу вредить тебе! — поразительно искренне отвечает Фитц. — Ты хороший парень, Коннор. Будет неприятно, если ты поранишься из-за своего любопытства. ***       На этот раз Бекка в не настолько вызывающем наряде. Просто худи и чëрно-белые клетчатые штаны. Ничего криминального. Она пришла очень расстроенная, начала рассказывать про своë отстойное свидание с каким-то чуваком из Тиндера. Коннор слушал и кивал. Он и сейчас в основном только слушает и кивает. Бекке, кажется, не особо интересны его потенциальные ответы. Но парень тот действительно оказался каким-то козлом. Коннора обычно злят какие-то козлы, так что он без тени стеснения предлагает нарыть на него компромат и откопать место его работы. Слить работодателю все его хуëвые сексисткие и антисемитские шутки из закрытого аккаунта в Твиттере, написать на Реддите пост со всеми скриншотами его отстойных переписок из Тиндера и обязательно подписать его полным именем. В конце нарыть место его жительства и сватнуть ублюдка. Совершенно бесплатно и с очень большим удовольствием. Это всë, конечно же, только ради восстановления вселенской справедливости. Не более того. Монолог заканчивается. Бекка молча хлопает ресницами, пытаясь переварить всë сказанное. «Ты правда можешь такое сделать?» — спрашивает после затянувшейся паузы. «Дай мне сутки и я до основания разрушу его жизнь». Бекка ещё пару раз хлопает ресницами. «Ради меня?». Коннор пожимает плечами. «Я люблю женщин и не люблю всяких козлов». Бекка радостно пищит, обнимает. Проходит секунда, и она уже кладëт ладонь туда, где этой ладони быть не должно, бесстыдно лезет целоваться.       — Нет-нет-нет! — выпаливает Коннор, чудом увернувшись от её губ. — Я для такого слишком трезв! Какого хуя, Бекка? Ты пришла мне плакаться про своего неудавшегося бойфренда! По-дружески! — Он, весь раскрасневшийся, отсаживается от неё подальше. — Секс мешает дружбе!       — Когда ты в последний раз дружил с женщиной, Коннор? — звучит крайне скептично, с лëгкой иронией.       — Я умею строить платонические отношения с женщинами! — возмущëнно вскрикивает Коннор. Бекка складывает руки на груди.       — Ну и сколько у тебя подруг? — Приподнимает подведëнную бровь.       — Две! Две мои хорошие подруги, Бекка! — Коннор вскакивает с дивана. — Уйди, прошу тебя! Ты ведëшь себя вызывающе! Я не хочу секса с тобой!       Бекка вздыхает. Встаëт с дивана, а Коннор на него садится. Она выходит в коридор, надевает обувь. Коннор, вытянув шею, следит за ней, но сдвинуться с места всë равно не смеет. Ему вдруг становится неуютно. Очень. Буквально до зуда в дëснах. Хлопает входная дверь. Ощущение дискомфорта от этого не прекращается. Коннор бросается к телефону, судорожно набирает: «Ты не обиделась?». Бекка не читает первую секунду. Вторую. Третью. «Нет, всë в порядке» — отвечает где-то через шесть. «Правда?». Она читает. Снова печатает. У Коннора по лицу стекает пот. «Я просто не совсем поняла твою реакцию, мужик. Ты правда думаешь, что мы можем дружить после той ночи?». «Ну да. Почему нет?». Печатает. Руки дрожат. «О чëм ты разговариваешь со своими подругами, Коннор?». Он задумывается. Набирает, потом стирает. Снова набирает: «С Майей мы, типа, болтаем про животных. Про футбол там, она недавно увлеклась. С Блэр в основном рабочее обсуждаем, сплетничаем, делимся всяким личным дерьмом. С обеими говорим про концерты Тейлор Свифт, потому что они дохуя убеждëнные Свифти. Ну что-то такое в целом». «И ты никогда даже не думал о сексе с ними?». «НЕТ КОНЕЧНО! ТЫ С УМА СОШЛА?» — в ужасе набирает Коннор. Бекка читает, но ничего не печатает. От тревоги перехватывает дыхание. Он встаëт и начинает наворачивать круги по комнате в надежде, что это ускорит время или что-то в этом духе. Наконец Бекка спрашивает: «Коннор, я случаем тебя не изнасиловала?». Коннор замирает посреди комнаты. Нихуя себе вопросец. «Нет? Я так не думаю?». «Тогда, может, нам стоит начать встречаться?». «ЧТО??». «А нет, знаешь? Женись на мне, Коннор». «ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ???».       Коннор закрывает диалог. В полной прострации он садится на слишком низкий для этого журнальный стол. И вот, спрашивается, что это за срань? Телефон в руках вибрирует, но Коннор больше не обращает на него внимание. Слишком странная ситуация. Проще уж от неё абстрагироваться. Стук в дверь. Ещё более настойчивый стук в дверь. Коннор неохотно переводит взгляд в коридор, несколько мгновений смотрит на дверь. Снова стук. Бекка кричит, что Коннор теперь обязан взять её в жëны. Это не обсуждается. Коннор корчит гримасу, неуклюже поднимается со столика. Бекка кричит, что в любом случае переименует его контакт. Коннор открывает дверь. Всë та же Бекка в тех же просто худи и чëрно-белых клетчатых штанах усердно печатает что-то в телефоне. Поднимает глаза на Коннора, показывает экран. Контакт «Муж» и эта их глупая переписка про секс и подруг. Коннор усмехается. Вспоминает про телефон в своих руках, тоже набирает. Показывает экран Бекке. «Жена». Та в ответ вновь радостно пищит, бросается обниматься, а потом, чëрт подери, подхватывает Коннора на руки. Словно невесту, не меньше. Несëт его вглубь квартиры. Коннор пытается возмутиться такому поведению, но особо умных слов не находит. Только парочку междометий. Бекка говорит: «Молчи, а то я тебя уроню». Ладно. Коннор послушно замолкает. ***       Голый куст шиповника. Тонкие ветки, острые шипы. За него зацепилась светло-синяя медицинская маска, чуть подрагивает на ветру. Коннор смотрит на неё какое-то время, а потом его окликают. Кэмерон Маккей собственной персоной. Явился не запылился! Коннор нервно поправляет лямку сумки, подходит. Они здороваются. На фоне высоченного Кэмерона в кашемировом пальто, замшевых сапогах и кожаных перчатках Коннор чувствует себя очень маленьким и совсем нищим — что, конечно же, является полной правдой, но менее обидным от этого не становится. Они не друзья. И не союзники, как бы сильно мистер Маккей ни пытался убедить Коннора в обратном. Людям из геройской среды нельзя доверять, а особенно из всех людей из геройской среды нельзя доверять именно Кэмерону, потому что втираться к людям в доверие, несмотря на их политические и прочие взгляды — буквально его работа, за которую он и получает деньги на свои кашемировые пальто, замшевые сапоги и кожаные перчатки. Конечно, Кэмерон псионик, но способность эта совершенно бесполезна, когда дело доходит до обязанностей тайного полицейского. Поэтому он заговаривает зубы, корчит из себя милого соседского парня. Ложь. Кэмерон действительно может не любить АГ так же страстно, как это делает Коннор, но рисковать своей шкурой и шкурой своих подельников он точно не станет. Этим они и отличаются на фундаментальном уровне. Кэмерон до усрачки боится рисковать по-настоящему. Мразь.       — Ещё раз прошу прощения за поведение Сваггера, — после деловой болтовни вдруг начинает Кэмерон. — Он очень импульсивный человек. И, ну... довольно сексуально раскрепощëнный, да. — Коннор выдерживает искусственную паузу, словно пытается эту тему проигнорировать. Кэмерон неловко переминается с ноги на ногу. — Эм...       — А если бы я согласился на свидание с ним, то что тогда? — Коннор резко вскидывает голову, поправляет очки.       — Если бы согласился на свидание? — задумчиво протягивает Кэмерон. — Не знаю, если честно.       — А что, ты никогда не был с ним на свидании? — Чистейшая провокация. Как по учебнику. Кэмерон смеëтся, качает головой.       — Ну, могу тебе гарантировать, что это точно не будет самым романтичным опытом в твоей жизни. — Едва заметно пожимает плечами. — Возможно, это даже будет довольно отстойно.       — И что, ты такое любишь? — Коннор строит самое невинное выражение из возможных. Кэмерон драматично вздыхает.       — В этой жизни я действительно люблю только своих родителей и своего психотерапевта. — Складывает руки в молитвенном жесте. — Храни её Господь.       — А Соединëнные Штаты, получается, не любишь? — Коннор приподнимает бровь. Перекатывается с пятки на носок, слышит краем уха разговоры прохожих.       — Это не моя родная страна, Коннор. Ты и сам это знаешь, — вкрадчиво отвечает Кэмерон. Пара секунд молчания. Какая-то девушка громко говорит по телефону.       — Передай мистеру Эрику Мэттьюсу, что я пойду с ним на свидание. — Кэмерон поднимает брови.       — Прости? — переспрашивает с лëгким смешком. — Если уж такое дело, то ты сам можешь ему об этом написать. Я уверен, что у тебя есть его контакты.       — Есть. — Коннор кивает. — Но я хочу, чтобы лично ты ему передал. ***       Конец февраля. На тот момент Коннор ещё официально трудоустроен. Он выпрашивает у Людвига машину и едет за город. С коммерческой точки зрения сюжет обещает быть не то что провальным, а провальным в квадрате, но Коннор никогда на безбедную старость и не рассчитывал. Он рассчитывал лишь до старости не дожить. Бессонная ночь за плечами даëт о себе знать, потому приходится остановиться на заправке, чтобы заправить тачку бензином, а себя Рэдбулом. Никто в двадцать первом веке по-настоящему не любит животных и уж тем более никто по-настоящему не любит экологию. Нет, конечно, Коннор любит, но он просто травмированный аутист без личной жизни, в последние годы проводящий в Твиттере больше времени, чем со всей своей семьëй суммарно за всю жизнь до этого. Всем остальным, нормальным, статья про Алвеас нахер не сдалась, но её написание — отличный предлог для того, чтобы лично познакомиться с его основательницей Майей Хига. Иногда быть журналистом очень удобно для налаживания социальных связей и влезания в места, куда простым смертным вход зачастую закрыт. Даже если редактор в конце концов забракует статью, у Коннора всë равно останутся контакты Майи. Как и возможность посреди ночи кидать ей тупые мемы с черепахами — которые она, вероятно, не оценит, но это будут чрезвычайно весëлые три секунды перед баном. Пока что они в основном обмениваются пустыми рабочими сообщениями по поводу организации и проезда на ранчо.       Ранчо это сложно назвать впечатляющим, но оно ухожено и за ним явно следят. В целом выглядит совсем неплохо для некоммерческой организации, живущей на донатах со стримов и прочей подобной херне. Коннор паркуется, бредëт по расчищенным от снега тропинкам. На крыльце его встречают сама Майя и пара её помощников. Все жмут друг другу руки. Коннора отводят в светлую и просторную демонстрационную комнату. На стенах фото и плакаты с милыми зверюшками и полочки, заставленные плюшевыми попугаями. Майя хочет сначала познакомить читателей с несколькими небольшими животными-амбассадорами, рассказать с их помощью про экологию. Коннор кладëт диктофон на стол и открывает новую банку Рэдбула, Майя ставит перед ним фильтр с водой и поднос с высокими бортами. Просит наполнить тот водой, а сама уходит за Джорджи — африканской лягушкой-быком. Чендлер — фотограф Алвеаса, который потом должен будет скинуть все сегодняшние фотки — в последний раз проверяет свою камеру. Коннор как бы между делом просит по возможности больше фоткать Майю и животных, а не его. Это же статья про них, да? Какой-то там третьесортный журналист тут точно никому не всрался. Чендлер понимающе кивает. Коннор закатывает рукава кофты, берëт фильтр. Наливает воду. Майя возвращается. Держит в двух руках огромную толстую лягушку, присыпанную сверху красноватой землëй.       — Джорджи недавно переехал в новый террариум, — с весельем в тоне сообщает Майя. Коннор смотрит на Джорджи в её руках. Морщит нос.       — Противная! — наконец отвечает. — Противная лягушка! — Майя хихикает. Её руки подрагивают, а вместе с ними подрагивает и Джорджи. Немного красноватой земли сыпется на стол.       — И он... закопался. Четыре дня был закопан, — дополняет Майя.       — Закопан? — восклицает Коннор. Отпивает Рэдбул, указывает на Джорджи. — Выглядит он ужасно! — Майя снова начинает хихикать. Протягивает Джорджи поближе к Коннору. — Я могу его погладить? — Майя отрицательно качает головой. Опускает Джорджи на поднос с водой, говорит специально для читателей:       — Это Джорджи. Он африканская лягушка-бык. — Чендлер делает пару фото Джорджи. — В природе они закапываются в землю на десять месяцев в году в ожидании сезона дождей. Потому что им нужно оставаться увлажнëнными.       — О, я тоже такой. — Коннор пару раз кивает сам себе. Майя в очередной раз усмехается. — Последние два месяца так точно.       — Коннор, сегодня у тебя очень важная работа, — своим профессиональным тоном продолжает Майя. — Ты должен будешь его покормить. Как думаешь, чем он питается? — Она отходит от стола к полке с кучей всяких пластиковых контейнеров.       — Эм, жуками? — Ответ: «Неплохой вариант. Что-нибудь ещё?». — Насекомыми? — «Это одно и то же». Теперь они синхронно усмехаются. Коннор неловко всплëскивает рукой. У него больше нет вариантов.       — Детëнышами мышей! — Майя возвращается с овальным контейнером и пинцетом.       — Там детëныши мышей? — с ужасом вскрикивает Коннор. Майя с важным видом поднимает палец.       — Крысы. Детëныш крысы! — Она открывает контейнер. Протягивает Коннору пинцет.       — О нет! — Коннор указывает на контейнер. — Это ужасно! Это так грустно! Он мëртв! — Майя едва сдерживает смех. Коннор берëт пинцет. Цепляет бедного мëртвого крысëныша прямо за основание хвоста и держит настолько далеко от себя, насколько это вообще возможно.       — Причина, по которой у нас есть Джорджи... — опять начинает Майя. Коннор особо не вслушивается, усердно пытаясь накормить лягушку крысëнышем. — Около тридцати трëх процентов амфибий в природе попадают под риск вымирания и одна из самых главных причин — хитридиевый грибок. Это патоген, который распространяется по всему миру и убивает амфибий...       — Прям как в Ласт Оф Ас. Ты играла? — Бедняга Джорджи всë никак не может схватить крысу. Только головой в неё стукается. — Там тоже грибок, который распространяется по миру...       — Коннор. — Майя смеётся. Коннор сконфуженно замолкает. — Почему он не может... Ты убираешь от него или?       — Я не знаю! Он просто продолжает стукаться головой! Что я делаю не так? — Вдруг Джорджи хватает крысу и проглатывает целиком. Майя аплодирует ему.       — Джорджи выступает амбассадором амфибий, — говорит, в очередной раз обращаясь к читателям. А потом вдруг обращается к Коннору: — Знаешь, почему они важны? — Указывает конкретно на Джорджи. — Почему он важен?       — Потому что лягушки... — Коннор отпивает Рэдбул. — Из-за пищевой цепи. Они едят жуков, насекомых и детëнышей мышей.       — Правильно! Боже, да ты эксперт! — Майя отмечает восторженно. — А ещё они очищают водоëмы и сами являются важным источником еды для других животных.       — Он важный источник еды для других животных? — удивляется Коннор. — Например?       — Для птиц. Я люблю птиц. — Коннор ставит банку обратно на стол. — Хочешь послушать об одном из возможных происхождений хитридиевого грибка?       — Происхождение хитридиевого грибка? — Он упирается руками в стол. — Ископаемое топливо? — Майя усмехается: «Нет». — И невозобновляемые источники энергии.       — Тесты на беременность! — Коннор поднимает брови. — В 1950-х! Вот вы, ребята, когда думаете, что беременны, писаете на палочку...       — Ага, бывало, — между делом вставляет Коннор. Чендлер прыскает.       — Люди привезли в Соединëнные Штаты африканских шпорцевых лягушек и вводили им в спины женскую мочу. Если в ней был гормон беременности, то лягушка начинала овулировать. Это было супер-супер эффективно, работало каждый раз. Так ещё делали с кроликами и мышами, но их приходилось вскрывать, чтобы увидеть, увеличились ли яичники. — Майя указывает на Джорджи. — А вот лягушки откладывают икру. Так что в 1950-х в Соединëнные Штаты привезли кучу африканских лягушек.       — Кто вообще до этого додумался? — наконец спрашивает Коннор.       — Понятия не имею. — Майя разводит руками. — Но это... довольно... мда.       А потом была очаровательная мокрица-зебра по имени Марти, опыт взаимодействия с которым Коннор оценил на твëрдую и уверенную десятку из десяти. За мокрицей последовал Паппи — малыш императорского скорпиона. Держать его на руках было довольно стрессово, особенно тогда, когда Майя сказала, что взрослые скорпионы почти не жалят, потому что разрывают еду с помощью своих мощных клешней, а вот у малышей клешни для этого ещё слишком маленькие, так что при охоте и защите они больше полагаются на свой яд. Опыт взаимодействия с Паппи Коннор оценил на семь из десяти, однако вскоре передумал и дал ему девять. Только потому что не хотел расстраивать Майю. И Господа Бога, видимо. Следующим оказался мадагаскарский таракан Барбара. Это было ужасно. Нет, конечно, она очень спокойная и ей вообще по большому счëту плевать на происходящее, но плевать не было Коннору, а Майю вся эта ситуация забавляла. Коллекция фотографий для статьи тогда пополнилась супер дурацкой, которая с тех самых пор и стоит у Майи на контакте Коннора: Коннор держит на ладони таракана, подносит эту ладонь к лицу и улыбается так, словно ему за кадром угрожают по меньшей мере дробовиком. Барбара получила оценку восемь из десяти, а сменил её прелестный, но ненавидящий мужчин синелобый амазон Сирена. Когда Коннор попытался её покормить, она чуть не оттяпала ему палец. Своенравная птичка. Да и за нелюбовь к мужчинам её сложно осуждать. После всего этого представления началась часть с экскурсией по всем остальным зданиям ранчо. Коннор выпросил камеру у Чендлера, и таким вот нетривиальным образом они с Майей остались только вдвоëм, но с кучей животных. В общем и целом вышел просто невероятно крутой день, и даже статью получилось выпустить в свет. С этого и началась их не менее крутая дружба.       Майя — милейший и добрейший человек из всех, кого Коннор встречал за жизнь. Не в обиду Блэр и Людвигу, конечно. Ну, а Джош уж точно не стал бы обижаться на подобное заявление. Как только Коннор возвращается после своего четырëхмесячного отпуска в лесу, он звонит не Блэр, Людвигу или Джошу; не маме, папе или брату, а именно Майе. У такого решения много всяких причин, начиная с того, что ей, наверное, будет интереснее всего послушать про ловлю белок штанами, и заканчивая тем, что Коннору почему-то из всех людей во вселенной хочется поболтать только с ней. И из этого выходит очень долгий созвон. Майя разбирается со своими делами, кормит и вычëсывает животных, отдаëт поручения помощникам, обедает и ужинает, пока Коннор рассказывает ей практически обо всëм, что он увидел, услышал, почувствовал. Как он готовился к поездке, как он жил под открытым небом и что он теперь планирует делать со всеми этими материалами. Майе искренне любопытно. Она расспрашивает о подробностях и ругает, если Коннор где-то серьёзно накосячил в плане экологии. Это приятно — снова полноценно поговорить с другим человеческим существом, прикоснуться к осмысленной и глубокой коммуникации двух разумных созданий. Обменяться мнениями. Ощутить, что ты всë-таки нечто большее, чем механизм, превращающий кислород в углекислый газ, а еду в отходы. В голове, оказывается, что-то есть. И это что-то ещё способно быть интересным другим представителям твоего вида, Коннор! Шокирует! В самом конце, когда они уже совсем уставшие и очень сонные, Майя наконец произносит:       — Круто. — Выдерживает паузу. — Я правда рада, что ты хорошо провëл время, но можно я честно скажу?       — Конечно. Я за честность тебя и ценю, — мгновенно отвечает Коннор.       — Тебе не кажется, что это немного... — Она задумывается.       — Неадекватно? — решает закончить Коннор. В комнате темно, он лежит на кровати и смотрит в потолок. — Я знаю, Майя.       — Скорее нетипично, — вежливое возражение. — Я не хочу сказать, что это плохо. Если бы у меня была возможность всë бросить, то я бы, может, тоже так поступила. — Майя снова заминается. — В общем, тут вопросы не к поступку, Коннор. Скорее к его причинам. Мне кажется, что тебе стоило бы об этом подумать. Или обсудить... с кем-то знающим. — Тëмный потолок. Коннор закрывает глаза, но абсолютно ничего не меняется. — И вот честно: нас с Блэр давно беспокоит твоë состояние. Просто, знаешь... береги себя, друг.       — Я постараюсь, Майя. — Коннор бесшумно вдыхает. Выдыхает. — Я подумаю. И поговорю. ***       — Это дружеское свидание, — прямо на пороге заявляет Коннор. Эрик хмурит густые брови, клонит голову к плечу.       — Мы, чувак, не можем быть друзьями, если ты меня презираешь, — возражает нейтральным тоном. — Ты вообще всех презираешь. — Он пальцем обводит круг в воздухе между ними. — У тебя на лице написано.       — А сексу это, получается, не мешает? — Эрик усмехается. Отступает от двери, пропускает в коридор.       — А секс ни к чему не обязывает. — Коннор проходит, снимает кроссовки. — Дружба — это ответственность, чувак. У тебя, что ли, никогда не было подружки на одну ночь?       — Была, — быстрый и не совсем верный ответ. — Точнее... есть? Всë сложно, в общем. — Пара мгновений игры в гляделки. Эрик разворачивается и манит за собой рукой.       — Так ты занят, а? — бросает насмешливо. — Не завидую этой бедной девчонке.       — Да, я тоже. — Коннор послушно бредëт за ним.       Вероятно, дружба Кэмерона и Эрика хорошо работает лишь потому, что они неплохо так друг друга уравновешивают. Один в силу своей биографии и способности более пассивный и отрешëнный, а второй более вспыльчивый и эксцентричный. Кэмерон склонен сидеть и ждать, когда жизнь подкинет ему новые лимоны и уже на месте решать, какой конкретно лимонад из них сделать; тогда как Эрик сам создаëт себе неприятности и сам с этими неприятностями разбирается. Он в целом, кажется, человек-неприятность. Но, посмотрев сквозь весь этот фасад из вежливых ужимок или слишком громкого голоса, Коннор может точно сказать, что мировоззренчески из них двоих Кэмерон законопослушно-злой, а вот Эрик на контрасте всего лишь хаотично-нейтральный. Да, безусловно, он совершает неправильные поступки, но в процессе преследует лишь собственные интересы и при этом совершенно не берëт во внимание генеральную линию общей для них партии; а вот человек, озлобленный на систему, но осознанно использующий свою злобу во благо вышеупомянутой системе — это проблема. Серьëзная проблема. И не сказать, конечно, что это заставляет Коннора испытывать аж целую симпатию по отношению к Эрику, но этого придурка, в отличие от Кэмерона, он хотя бы может понять. Да и, наверное, искренне понять он жаждет только его. Потому что понять Кэмерона — это заглянуть в ту бездну, ответный взгляд которой получать ну совсем не хочется. Это как посмотреть на тëмный потолок, закрыть глаза и понять, что потолок был темнее.       — Так ты куришь траву? — Эрик сидит на кресле, сворачивает джойнт. Коннор внимательно наблюдает за всеми его движениями.       — Пару раз курил, когда учился. — Эрик бросает на него многозначительный взгляд. Коннор пожимает плечами. — Не вставило.       — А сейчас, думаешь, вставит? — Эрик кладëт джойнт на столик, принимается сворачивать ещё один.       — Надеюсь. Иначе я точно умру. — В ответ звучит усмешка.       — Да не парься. — Пальцы мастерски скручивают бумагу. — Мы все скоро умрëм.       — Шутишь? — Эрик отрицательно качает головой. — Пиздец, — заключает Коннор. — И что будет?       — Какая разница, бро? — Ещё один джойнт устраивается на столе. — Как сказал Кэм, на некоторые твои вопросы лучше не отвечать ради твоей же безопасности. — Коннор хочет возразить, но Эрик останавливает его резким движением руки. — Согласись, будет прискорбно, если ты помрëшь раньше времени.       Эрик в переписке назвал это место своей «тусовочной квартирой». Мол, сюда он приглашает всяких чуваков, которых не хочет пугать тем, что происходит в их общей, «стайной квартире». Здесь светло, довольно просторно. Высокие потолки и высокие дверные косяки, на фоне которых и Эрик, и Коннор выглядят совсем коротышками, хотя они буквально среднего по стране роста. Знаете, а комплексы по поводу роста — это мелочно. Повторяйте все вместе и каждый раз внутренне хихикайте из-за такого банального каламбура. Так жить легче. Диван мягкий, трава сносная, плазма классная. Летом из окна, вероятно, видно только ярко-зелëную на солнце листву. Под траву Эрик пересказывает биографию какого-то художника-импрессиониста, которого по дороге в своей развязной манере называет то Гегелем, то Галеном, то Гëделем. Путает Ван Гога с Моне, но почему-то не путает кто, в каком году, в каком месте и по какому поводу встретился. Избирательная память во всей красе. Или, может, избирательная невежественность ради комического эффекта, но Коннор так далëк от искусства, что до него и через сто лет не дойдëт даже половина чужих шуток. Но он всë равно периодически посмеивается — за компанию, потому что смех у Эрика действительно смешной и он очень смешно называет всех этих мëртвых гениев тупицами, лузерами и обыкновенными депрессивными ебанатами. А говорят, что психические болезни придумали только в двадцать первом веке. Нет, чуваки, просто раньше все эти психически больные либо занимались захватом власти в мире, либо писали и рисовали, а сейчас изобрели социальные сети и люди резко разучились думать своей башкой. Коннор сам на себе это чувствует. Это отстойно.       Так вот, этот художник — который на самом деле совсем не Гегель, Гален или Гëдель — родился в Париже, в семье слишком левого для того года и той революции журналиста, из-за чего всем пришлось срочно собирать манатки и бежать на родину матери — в Перу. Папаша-журналист по дороге сдох от сердечного приступа, кстати. Этот факт Коннору показался забавным. Как и то, что Гоген успел за жизнь побывать и мореплавателем, и брокером, и заиметь целых пять детей, но всë равно в тридцать послал всë и всех нахуй и решил стать художником. Забавно было и то, что Ван Гог считал Гогена гением и искренне хотел с ним дружить и сожительствовать, но они так сильно не сошлись характерами, что Ван Гог едва не зарезал Гогена. Понт-Авен, Париж, Таити, разборки с колониальным французским правительством, снова Париж, снова Понт-Авен, снова Таити, Маркизские острова. Неудачная попытка самоубийства мышьяком, сифилис, экзема, морфий, смерть от сердечного приступа. Насыщенная жизнь и полные ярких цветов картины. Коннор давно уже докурил джойнт, смотрит в потолок. Эдиблы сильнее кроют, конечно, но в целом насрать. Любая бесплатная трава уж точно лучше, чем полное отсутствие травы. Эрик предлагает сверху ещё и пиво. Предлагает сыграть в Мортач. Предлагает-предлагает-предлагает, а Коннор просто на всë соглашается. Ему просто наконец-то снова хорошо. Снова спокойно. Может быть, это иллюзия. Может быть, это мираж. Но пока что потолок не падает, а значит всë в порядке.       — Секс, получается, предлагать не будешь? — после очередного проигрыша спрашивает Коннор. Эрик хохочет.       — Ты ясно дал понять, что тебя это не интересует. Я уважаю личные границы. — Но джойстик он всë равно откладывает.       — Да, мне это не интересно. — Коннор тоже откладывает. — Но...       — «Двадцать долларов — это двадцать долларов»? — Общий смех.       — Вроде того. — Они подсаживаются поближе. Соприкосновение губ. Борода слегка щекочет, но в целом и вправду ничего интересного. Даже под травой не вставляет.       — Мысли? — выдыхает прям в лицо Эрик. Коннор пожимает плечами.       — С женщинами приятнее. — Отпивает пива. — Типа, намного. ***       — Скажи Людвигу, чтобы он ответил на моë сообщение! Он прочитал и не ответил! — в конце звонка шутливо требует Коннор. Блэр зовëт Людвига, передаëт ему. Ответ звучит неразборчиво.       — Людвиг говорит, что пытался читать, но оно слишком длинное, Коннор, — столь же шутливо расшифровывает Блэр.       — ДЛИННОЕ? — излишне драматично вскрикивает Коннор. — Но это же хорошая идея! — Блэр что-то говорит Людвигу, тот снова неразборчиво что-то отвечает.       — Коннор, почему ты пишешь ему хорошие идеи? — после паузы привычно шутливо спрашивает Блэр. Заканчивает заговорщицки: — Пиши их мне.       — В следующий раз напишу тебе, Блэр, — деловой тон. Блэр хвастается Людвигу. Все смеются.       Звонок заканчивается. Коннор снова остаëтся один в своей чëртовой крошечной квартире. Перед своим чëртовым ноутом и своей чëртовой недописанной заказухой. Его тошнит от этого. Он встаëт со стула, переводит взгляд в окно. Полутьма, слепяще-оранжевые фонари. Открывает окно нараспашку. Остывший воздух ощущается чем-то липким. Бесцветный жидкий мазут, медленно стекающий вниз по шее, прямо под футболку. Коннора передëргивает. Теперь мутит уже по-настоящему, вполне себе на физическом уровне. Желчь горчит на корне языка. За ними всеми следят. Сам город, словно скелет доисторического зверя, каждой своей исполинской костью порос глазастым мхом. Коннор высовывает голову из окна, вглядывается в сказочное сияние никогда не спящих первых дистриктов. Громадная лампа от насекомых. Пыщ-пыщ-пыщ электричеством и на полу только горка дохлых мух. Коннор закрывает окно, задëргивает шторы. Его не должны видеть. Он открывает виски, пьëт прямо из горла, параллельно пишет Бекке: «Спишь?». Этот город мëртв. Бекка отвечает: «Нет». Возможно, даже мертворождëн. Проходит три секунды и Бекка добавляет: «А у моей соседки, кстати, ночная смена». Коннор усмехается, едва не проливает виски. Вытирает рот тыльной стороной ладони, отвечает: «Скоро буду, жена. Не забудь перед моим приходом помыть киску с мылом. Так, чтобы скрипела от чистоты».       Коробка её любимых конфет и упаковка презервативов — набор настоящего джентльмена. Ночной кассир смотрит на всë это чуток насмешливо, пока Коннор смотрит на новенькие блестящие ножи в пластиковых упаковках. У него дома все ножи тупые. Бесполезные. Пик. Пик. «Оплата наличными или по карте?». «Так ты тоже училась в католической школе?» — как-то раз, после страстного траха на стиральной машине, спросил Коннор. Бекка кивнула, ладонью случайно размазала по лицу потëкшую тушь, сказала: «Но сейчас я атеистка. Ты?». «Я неденоменационный христианин». Коннор натянул штаны, Бекка задумчиво ответила: «Впервые о таком слышу». Стукнула пряжка ремня. «Меня тошнит от этих лицемерных мразей католиков. Тошнит от мормонов и от православных...». «Кажется, тебя просто от людей тошнит» — со смешком заметила Бекка. Коннор пожал плечами: «Не исключено». Оплата картой. Наверное, напоследок хотя бы в банке должны знать, что у него всë-таки была личная жизнь. Скупая и очень прямолинейная, но большего, поверьте, и не нужно. Мечты о большем лишь испортят хрупкую идиллию. Бекка прямо на пороге лезет с поцелуями, срывает футболку, а коробка конфет, забытая, так до самого утра и останется лежать на тумбочке в прихожей. ***       Иллюзия — обман чувств, нечто кажущееся. Искажëнное восприятие реально существующего объекта или явления. Тебе кажется, что ты это имеешь, но на самом деле нет. Тебе кажется, что когда это появится в твоей жизни, ты наконец станешь счастливым, но на самом деле нет. «Этого» не существует. «Это» только в твоей голове. Кредит в банке — хороший пример подобной иллюзии. Тебе как бы говорят: «"Это" сразу, а расплата потом». Ты видишь только то, что здесь и сейчас. Оно красивое, сияющее, манящее. Хватаешь. А потом начинаются будни, и оказывается, что ты не учëл того, этого, чего-то ещё. Курса валют, инфляции, экономического кризиса, неустойчивости фондового рынка, повышения процентной ставки в банке. Ты спрашиваешь себя: «Ну и чем ты, сука, думал?». Ты спрашиваешь: «Ну и где были твои мозги?». Иллюзия растворилась, а счастья так и не появилось. Вот она вся современная жизнь: реклама — иллюзия, политика — иллюзия, вся экономика в целом — та же самая иллюзия. Все живут в одном огромном мыльном пузыре и ждут, когда родится какой-нибудь условный ëж, который с грохотом всë «это» лопнет. Только никто почему-то не думает, а что же там, за этой Матрицей. Что их ждëт, когда последний доллар сгниëт в рыхлой земле, когда прогорит последняя лампочка? Коннор знает, что там будет. Или, может, это всего лишь очередной мираж перед его глазами. Приблизишься, и эта лужа с водой на асфальте мгновенно обратится в целое ничто.       Камера, шокер, выпитый для храбрости виски. Всë всегда идëт по одному и тому же сценарию. Митинг — это утомительно. Митинг — это страшно и больно, но такова работа Коннора. Он сам это выбрал. И пусть руки трясутся, и пусть потроха сжимаются и холодеют в ожидании неизбежного. Пусть любой громкий звук, пусть яркий свет, пусть каждое непрошенное прикосновение незнакомца ощущаются мозгами так, будто ты сидишь в грëбаной центрифуге и сейчас тебя непременно из неё вытряхнет. Или по ней размажет. Неважно. Коннор умеет сохранять лицо. Он к этому привык, он научился вести себя нормально. «Играть в крутого» — как сказал бы Людвиг. «Истерики устраивай дома, у себя в комнате» — как говорил отец. Да, страшно и больно, и отвратительно во всей этой толпе наткнуться на такую знакомую фигуру. Коннор пока что давит в себе усмешку. Как там было? «Обратят ли внимание разбойники на такого же разбойника?». Видимо, обратят. Или, видимо, Коннор недостаточно разбойник, потому что именно у него не получается не обратить внимание на это крайне приметное создание. Как его можно считать своим? Как вообще хоть кто-то способен считать его своим? Спонсор, Техно, Бог Крови, Дэйв — какая, нахуй, разница, как его зовут? Сегодня он для Коннора Враг. Сегодня он для Коннора такая же Мразь и такой же Ублюдок, как и все они, эти шерифы в одежде разбойников. Эти пастушьи псы и козлы Иуды. Все митинги идут по их сценариям. У них за пазухой кучка провокаторов, кучка наблюдателей. Иногда они сбрасывают живую атомную бомбу, но не сегодня, нет. Сегодня только этот. Этот, от которого у Коннора зубы скрипят.       Это так нелепо, на самом деле. Потому что в любое другое время и в любом другом месте Коннор не почувствовал бы себя таким абсурдно преданным, настолько обманутым. Можно подумать, он не знал. Можно подумать, что столкновение в подобном сеттинге не было лишь вопросом времени. Как будто их самый первый официальный разговор в интернете не был буквально о том, что Техно видел Коннора на митинге, но не стал подходить. Этого всего слишком много. Сейчас правда не время справляться со всеми этими сложными чувствами. Коннор с такими чувствами и не умеет справляться — он просто вычëркивает людей из своей жизни. Он просто несколько недель не звонит провинившимся родителям. Он просто банит неприятных собеседников. Он просто доксит подобных мерзких псов, развешивает на каждом столбе фотографии этих уродов. Но Техно — это другое. Отчасти он — то самое иллюзорное «это». Иллюзия на двоих, сюрреалистичная идея дружбы людей, которые по всем законам жанра не должны дружить. Такие отношения ничем хорошим не заканчиваются, даже если обе стороны правда пытаются оставаться в рамках приличий. Но это, блять, их работа. Для Коннора это, блять, вся жизнь. Всë, что он есть сейчас, построено на том, чтобы Техно и всех подобных ему по крайней мере презирать. А лучше в целом ненавидеть. А лучше в целом желать им всем долгой и мучительной смерти, которую они и заслужили за всë, что они сотворили с этим городом. С жителями этого города. С себе подобными.       От прикосновения становится совершенно невыносимо. Мозги коротят, шипят белым шумом. Вот вам очередная как будто бы забота от очередного человека, которому как будто бы не плевать, но это всего лишь его работа. Ему не нужен здесь журналист. Последнее, чего хотят его боссы — видеть в открытом доступе фото горящих машин и окровавленных тел. Плачущих детей, опустощëнных женщин. Они не хотят, чтобы мир видел жертв. Только агрессоров. «Очередная мирная демонстрация закончилась кровопролитием» — этого они хотят! Кожа на плече горит под чужой ладонью. От всего вокруг внутри очень плохо. Коннор зажмуривается, пока его просто выводят хер пойми куда. «Благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас» — так в Евангелие от Луки написано. Каждый учебный день в школе начинался с того, что все вставали, слушали гимн, а потом кто-то выходил и перед всем классом читал отрывок Библии. И Коннор тоже читал. Дрожащим голосом, но всë равно читал. Чувствовал, как все на него смотрят, как прожигают его взглядами. Как посмеиваются, как тяжело вздыхают из-за того, что он всех задерживает. «Будьте снисходительны друг к другу и прощайте друг другу все ваши обиды. Прощайте так, как Господь вас простил» — послание апостола Павла к Колоссянам. Коннор ничего не мог сделать тогда, ничего не может сделать сейчас. Остаëтся лишь смириться. Выдохнуть. По крайней мере, Техно обещал его не бить. А Коннор Техно бить никогда и не хотел. Они потом как-нибудь это обсудят. Может быть. ***       — Да, давай, ври мне, — спокойным тоном говорит Джош. — «Я, когда я вру», — передразнивает, пародируя Коннора. Коннор замолкает на середине предложения. Без всякого выражения смотрит Джошу прямо в глаза.       Конечно, он знал, что будет нечто подобное. Он видел шоу Джоша, он читал всякие там анализы, разборы и прочую хуету. Однако одно дело смотреть на Джоша через защиту пластика, словно на какого-то диковинного зверя в зоопарке, а совсем другое оказаться с ним в этой самой студии. Слышать разлетевшуюся на мемы фразу: «Я не хочу быть грубым, — я просто тебя ненавижу, — но мне нужна информация. У тебя есть какая-то?», наверное, приятнее тогда, когда она тебя не касается. И они же с Джошем друзья — это главная проблема. Конечно, вероятность того, что он залезет во что-то личное, мала, но никогда не равна нулю. Вторая по главенству проблема: Коннор ненавидит спорить с людьми лицом к лицу. Он может писать длинные высеры в интернете, он может орать и желать смерти незнакомцам в войс-чате, но в реальности он скорее впадëт в ступор, чем поднимет голос. Особенно если на него смотрит так много камер одновременно. А Джош всë говорит, говорит и говорит. Неизменно спокойным тоном — иногда быстрее, иногда медленнее — не стесняется перебивать или давить провокационными вопросами. Коннор просто пытается сказать, что вся эта ситуация с митингами неправильная. Что люди со способностями — такие же люди, как и все остальные. Они не заслуживают попадать в рабство на всю жизнь. Никто не заслуживает. Джош поднимает Коннора на смех.       — Рабство? — с нажимом говорит он. Приглаживает воротник своей белой рубашки. — С такими страховками? С такими льготами? Там даже уборщики, блять, полуЧАЮТ БОЛЬШЕ И ТЕБЯ, И МЕНЯ, И ЕЩЁ ПАРОЧКИ УЧИТЕЛЕЙ И ВРАЧЕЙ ВМЕСТЕ ВЗЯТЫХ. О КАКОМ РАБСТВЕ ТЫ ОПЯТЬ МНЕ ПИЗДИШЬ, КОННОР? — Джош краснеет в одно мгновение. Это в его стиле: моментальный разгон с нуля до сотни, и каждый раз он выглядит так, будто искренне тебя ненавидит. Будто в эту же секунду готов разбить тебе башку об пол. Коннор замирает не в силах ничего ответить. Он прекрасно знает, что всë происходящее не больше, чем игра на публику, но страшно-то по-настоящему. Джош вдруг говорит: — Простите за мой французский. — Встаëт со своего места, показывает специальный жест, и все, будто заколдованные, в то же мгновение поднимаются и уходят на перекур. Коннор дрожит всем телом, опускает взгляд в пол. На этот раз Джош говорит: — Тебе, дружище, нужно разозлиться на меня.       — Прости? — выдыхает Коннор. Джош садится рядом.       — Я понимаю, что тебе тяжело в таких условиях. Ты так не умеешь. — Он достаëт пачку салфеток из внутреннего кармана пиджака. Как бы между делом протягивает Коннору. Коннор смотрит на пачку. Проводит ладонью по лицу. Оу. Неловко. — Разозлись на меня, Коннор. Ты умеешь. Помнишь, как ты злился на того белого неудачника-трансфоба из КОД? Или как тебя бесили лузеры-хвататели из Фалл Гайс? — Коннор вытирает глаза салфетками. Джош легонько трясëт его за плечо. — Сегодня я твой лузер, я неудачник. Мне кажется, будет развлекательно, если мы устроим драку. — Коннор прыскает.       — Что? — Думает над этой идеей буквально пару секунд, но отрицательно качает головой. — Нет, чувак, это испортит нам репутацию.       — Я начну. Мне не испортит. — Пачка салфеток возвращается на своë место. — Если что, то торжественно клянусь, что куплю тебе новые очки, мужик.       — И стоматолога мне оплатишь. — Коннор протягивает ладонь. — Если что. — Джош хохочет. Пожимает руку. ***       Обычно это Техно писал. С приглашениями в бар, в смысле. Со стороны Коннора приглашать Техно в бар как минимум неразумно. Чувак работает настоящую работу со всякими там ночными сменами и всем прочим. Да и очевидно, что у него тоже есть свои собственные головные приколы, потому, наверное, для таких приглашений ему нужно какое-нибудь особенное настроение. В общем, на бумаге проявление инициативы со стороны Коннора в этой ситуации звучит безнадёжно и довольно стыдно. Особенно после всего, что он наговорил и наделал. Психотерапевт как-то сказала, что страх отказа формируется в результате деструктивного семейного воспитания. В корне лежит поведение родителей, которое не удовлетворяло потребность в безопасности и всë такое. Подобная херня. Коннору не хватит пальцев двух своих и двух рук Техно, чтобы причислить все разы, когда родители мощно так фрустрировали его потребность в безопасности, так что, наверное, это имеет смысл. Но это, типа, часть пути. Если бы не всë это, то Коннор не был бы собой. Это позитивистский подход. Подобная херня. Но давайте честно. Нахуй позитивистский подход. В эту эпоху всем правит абсурдизм. Пригласить Техно в бар, чтобы преодолеть страх отказа, подаренный тебе родителями? Нет! Ужасно! Слишком большая ответственность, слишком большие ставки, а до кучи ещё и какая-то там арка развития персонажа. Буэ. Пригласить Техно в бар просто по приколу, потому что ни его ответ, ни само это приглашение не имеют никакого смысла и ни на что глобально не влияют? Да! Стильно, новаторски, злободневно! Никакой ответственности и никаких ставок. Посмеялись и пошли дальше.       Только Коннору всë равно как-то не смешно, когда он трясущимися руками набирает сообщение. Это глупо. Вся эта ситуация целиком очень глупая, и Коннор очень устал постоянно совершать одни и те же ошибки, а потом справляться с их последствиями одними и теми же путями. Надраматизировал Майе, почти прямым текстом сказав, что тебя убьют, а она на это обиделась? Вот незадача! Как печально! Может, тебе действительно стоило сдохнуть, чтобы её не разочаровывать? Но нет, вместо этого ты извиняешься. А потом ещё раз. И ещё один раз. Но она какого-то чëрта каждый раз смотрит на тебя со всë большей жалостью. Почему? Что не так? А хуй знает! Женщины! Правда, Техно вот вообще ни разу не Майя и драматизировал ты по совершенно другому поводу. Да и прямо извиниться перед ним не получится — вы же, два идиота среднего возраста, зачем-то продолжаете играть в кошки-мышки. Ты всë знаешь. Он знает, что ты всë знаешь. Вы дружно взялись за ручки и корчите последних тупиц. За что вообще извиняться в отношениях, где вы оба друг другу врëте для того, чтобы их сохранить? «Прости, что вëл себя так, будто мы не знакомы»? «Прости, что готовил вопросы для интервью со своим классовым врагом, которым ты и являешься»? «Прости, что почувствовал себя использованным из-за того, что ты знаешь, как я ко всему этому отношусь, но всë равно поставил меня в неудобное положение»? Что Коннору, блять, сказать? И стоит ли говорить вообще хоть что-то?       — Знаешь, я бы хоть сейчас стал злодеем, — вместо приветствия говорит Коннор. — Да. Прямо сейчас. — Кивает сам себе. — Если бы я не был бесполезным и жалким куском дерьма, я бы сжëг здесь всë к чëртовой матери. Я бы сравнял этот город с землëй, если бы был хоть на что-то годен. — Поднимает голову, смотрит в наполовину закрытое лицо. Забавно, на самом деле. Коннор не любит смотреть людям в глаза, а у Техно на лице и смотреть-то больше не на что. — Но я негоден, Техно. Что я могу сделать, если даже ты бессилен? Если Кэмерон и Эрик бессильны? Что тогда могу я? — Вздох. — В общем. Прости меня за моë поведение. Мне жаль. Мне не стоило тебя гостить и... всë такое. Просто «кое-кто» «кое-что» сделал и это страшно меня выбесило, Техно. Но я был несправедлив. Я думаю. — Ещë вздох. — П-просто давай-й договоримся, что такого больше не будет, ладно? Давай хотя бы твоя... работа меня больше касаться не будет? Пожалуйста. — Пара секунд молчания. Такого тяжëлого, что слышно ругань людей на соседней улице. Очки Техно бликуют, когда он чуть меняет положение головы. — И теперь мы можем обсудить покемонов. Если ты ещё хочешь.       — Да, хочу, — отвечает нарочито непринуждëнно. — Я долго этого ждал, чувак. — Снова молчание. — Но сначала хочу спросить, что у тебя с лицом. — Откашливается. — Что с лицом? — Коннор усмехается.       — Тебе понравится эта история. Я подрался с важным хреном с телека. — Техно приподнимает брови. — Было круто. Это покажут в этот вторник, прям в прайм-тайм. Уверен, что хочешь услышать от меня спойлеры?       — О, чувак, я хочу знать каждую подробность, — звучит с явным предвкушением. — Но сначала мы наконец зайдëм в бар. ***       Выброс адреналина такой яркий, что первое время даже боли не чувствуешь. Перед глазами плывëт. Ощущение, будто ты мешок с костями; тебя взяли, встряхнули, и раздался громкий звон. Коннор навсегда запомнит этот день. Всю старшую школу боялся драк, боялся физического насилия в отношение себя, а тут раз, и всë — как будто совершенно новая жизнь. Совершенно новая глава старой. Джош, конечно, тоже не самый большой любитель драк. Он тоже в школе был невзрачным, странненьким задротом, настолько увлечëнным историей и онлайн-играми, что и поговорить-то было не с кем. Их неуклюжие попытки выбить друг из друга всë дерьмо уж точно не потянут на профессиональные драки из кат-сцен всяких там трипл-эй проектов, но для телека, наверное, станут достаточно убедительным доказательством их вымышленной вражды. Камеры выключены, камеры остывают. Будь они пистолетами, от них бы, наверное, вилась тонкая струйка дульного дыма. Как в вестернах. Вокруг бегают ассистенты с водой, салфетками и пластырями. Пока все отвлеклись, Джош кровью из разбитой брови рисует себе маленькие круглые очки. «Я Уинстон Черчилль, мать вашу! — выкрикивает, когда какая-то девушка пытается стереть его очки. — Как вы смеете обращаться со мной подобным образом?». Коннор смеётся. Открыто, честно, не пряча зубы. Почему-то только от этой тупой боли в рëбрах он наконец-то почувствовал себя живым.       И вот они, побитые, в костюмах с кровавыми разводами, на дорогущей тачке Джоша останавливаются у окна заказа Чик-фил-Эй. Работница здоровается стандартной фразой, с непроницаемым лицом слушает их общий поток сознания, прерываемый глупым хихиканьем. Наверное, она думает, что они бухие. Или, может, ëбнутые. Второе более вероятно. Они заказывают два гриллед чикена, две вафельные картошки, два фростед кофе и парочку фирменных соусов. Думают ещё заказать штук десять стаканов со льдом, чтобы повторить тот тикток, но в последний момент Джош вспоминает, что это его машина, и ему будет очень неприятно разбираться с последствиями повторения того тиктока. Короче говоря, они, кажется, со времëн универа так не веселились. А когда-то же троллили преподов идиотскими названиями электронных почт, когда-то ставили на будильники пьяные крики друг друга. В общаге их ненавидели. Ненавидели, когда Джош расклеивал по всему кампусу свой анализ конфликтов на ближнем востоке, сделанный через призму эпизодов Американского Папаши. Ненавидели, когда Коннор вслед за этим расклеивал критику его статей со списком литературы длиннее, чем сама критика. В этом явно что-то было. А сегодня вечером они заваливаются к Джошу в квартиру, открывают яблочный Джим Бим и разливают по гранëнным стаканам, которые Джошу подарила сестра.       — Выпьем за то, что мы официально больше не друзья, мужик! — подняв стакан к потолку, радостно объявляет Джош.       — Аминь, братан! — так же радостно выкрикивает Коннор. Выпивают залпом.       Болтают обо всяком дерьме, обсуждают невыносимо важные драмы знаменитостей, смотрят какое-то идиотское реалити по телеку. Как будто ничего больше не имеет значения. Как будто завтра конец света или что-то в этом духе. Как будто Джош не боится, что из-за работы кто-то захейткраймит его семью или его девушку. Как будто Коннор не боится, что его из-за работы буквально убьют. Джим Бим кончается под обсуждение абьюза парасоциальных отношений с фанатами на примере Тейлор Свифт и Доджи Кэт. Бутылочка Джорджа Дикла кончается под обсуждение культуры преследования знаменитостей на примере Чапель Роан. Про супергероев все тактично молчат, словно это тема не прямо запретная, но точно неприятная. Словно они какая-то менструация от мира знаменитостей — существуют, конечно, но пусть не перед нашим салатом. Джош первый нарушает это неписанное правило. Он спрашивает: «Так ты всë ещë роешься в делах суперов?». Коннор кивает. Молча пьëт свой Лост Лантерн, а Джош поднимается с кресла. Он говорит: «Знаю, подарки заранее не дарят... — уходит в другую комнату, копается какое-то время. Возвращается с коробкой без опознавательных знаков, ставит её на стол перед Коннором. — Но, думаю, такой подарок может пригодиться тебе гораздо раньше твоего дня рождения». «Это то, о чëм я думаю?» — без всякого выражения спрашивает Коннор. Джош не отвечает. Только указывает на коробку, мол, открой и сам узнаешь. Тревога сдавливает рëбра. Да, это именно то, о чëм он думает. Чëртов револьвер и упаковка патронов к нему. В 2017 году отменили поправку, которая запрещала покупать оружие людям, страдающим от шизофрении и тревожного расстройства. До 2017 года Коннору незаконно было бы иметь этот револьвер. 2017 год давно прошëл. И вот ты без задней мысли даришь пушку своему «врагу». ***       — Что, твоя подружка тебе надоела и ты решил её зарезать? — в шутку бросает ночной кассир. Коннор смотрит на него пару мгновений. Самый обыкновенный праздный нарик колледжного возраста. Он и сам таким был.       — Да. — Коннор платит картой. — Буду транслировать процесс на одном корейском сайте в даркнете. За это хорошо платят. — Растягивает губы в невыразительной улыбке. — Лучше, чем тебе.       Как узнать, есть ли у вас в теле чип? Существует несколько признаков, на которые стоит обратить внимание. Например, это может быть небольшая шишка или отметина на коже. Это может быть ощущение под кожей небольшого предмета, напоминающего рисовое зëрнышко. Возможно, вы почувствовали, как чип слегка двигается, когда вы прикасаетесь к нему. Если вы не хотите удалять чип, то вы можете задаться вопросом: «Можно ли уничтожить его, пока он всë ещё находится в моëм теле?». К сожалению, не существует способов уничтожить чип, не причинив вреда вашему телу, но есть несколько вариантов. Во-первых, микроволновая печь. Некоторые предлагают использовать её для уничтожения чипа, и хотя электромагнитные волны действительно могут повредить чип, они так же могут повредить и вашему телу. Во-вторых, высокочастотные электромагнитные поля и сильные магниты. Тоже могут помочь, но могут и навредить. В-третьих, хирургия. Чип всë-таки лучше вырезать — это самый безопасный и действенный способ. В идеале это должно происходить в специальных условиях с помощью квалифицированного медицинского работника. Этого всего у Коннора нет. Этого всего ему и не нужно. Нужны только тишина, нож и немного терпения. Вниз по спине течëт тëплая кровь.       Что может уничтожить чип? Хотя чипы, как правило, устойчивы к условиям окружающей среды, существуют способы их повреждения или уничтожения. Например, воздействие на чипы высоких температур — выше двухсот градусов по Фаренгейту — может привести к ухудшению состояния или расплавлению клея и антенны, что сделает чип нефункциональным. Как упоминалось ранее, сильные электромагнитные поля от таких устройств, как, допустим, МРТ, могут нарушить работу схемы и проводки чипа. Погружение чипов в жидкости на длительное время может вызвать коррозию и короткое замыкание печатной платы чипа. Раздавливание, сгибание или прокалывание чипа может привести к поломке антенны и печатной платы. Как и электромагнитные поля, очень сильные магнитные поля могут необратимо изменить программирование и проводку чипа. Воздействие сильнодействующих кислот или химических растворителей может изнашивать и разъедать внешний корпус и схемы микросхемы. Очень сильные импульсы электромагнитного излучения, созданные искусственно или в результате природных явлений, могут разрушить микросхему на компонентном уровне. И это всë, безусловно, прекрасно, только нет никакого чипа. Коннор вроде бы это знает, но почему-то был уверен, что... Почему-то чувствовал, что... Почему-то, наверное, хотел верить, что... Вздох.       Всë плохо. Коннор бросает нож в стену. Поднимает и бросает ещё раз. Ещё раз. Ещё раз. Всë сильнее, пока не начинает трясти от ярости. Переворачивает стол в кухне, ногой отламывает дверцу шкафчика. В голове гудит: «Ту-Ту». Поезд стучит колëсами, из трубы вырывается чëрный дым. Поезд несëтся через густую и пряную ночную тьму. Коннор не контролирует свои руки и ноги, вообще ничего в этой жизни не контролирует. В конце концов он находит себя рыдающим на полу возле дивана. Так он и умрëт. Это никогда не кончится, это никогда его не отпустит. В день своего рождения он взял кредит и никогда не сможет его оплатить. Вот и вся история. А потом это кончается — поезд, величественный, замирает на станции и весь его медленно накрывает снег. Коннор вытирает слëзы, с трудом поднимается с пола. Руки в крови. Всë в крови. Прижимает полотенце к шее, смеётся над собой. Чип! Боже! Вот что бывает, когда даëшь победить своим навязчивым мыслям. Он пишет сообщение Блэр. Без всех кровавых подробностей, разумеется. Блэр прочитает только утром. Та Блэр, у которой родители мормоны. Та Блэр, которая подростком сбежала из общины и больше никогда их не видела. Та Блэр, у которой на фоне травм и стресса развился ОКР. Она поймëт. Она всегда понимает. Но утром Коннор сможет только отшутиться, сказать, что это было просто нелепым стечением обстоятельств. Он чуток устал, не более. Ему нужен отпуск. Но он точно не скажет, что отдохнуть планирует лишь в могиле. Этого Блэр, к сожалению, не поймëт. ***       «I look at you all, see the love there that's sleeping while my guitar gently weeps. I look at the floor and I see it needs sweeping. Still, my guitar gently weeps» — на фоне на записи поëт Кэмерон. Сказал же, что занимался бы каверами, если бы мог. Что ж, голос ему позволяет. Это были бы неплохие каверы. На ноуте играет видео: худой и высокий мальчик в шортах стоит на небольшом песочном холме, из которого торчат пучки сухой травы. «I don't know why nobody told you how to unfold your love. I don't know how someone controlled you. They bought and sold you». Коннор скользит взглядом по нечëтким, чуть расплывающимся пейзажам Новой Зеландии. День ясный, солнце светит ярко, но из-за вхс-эффекта всë чуток напоминает очередной паршивый аналоговый хоррор с Ютуба. «I look at the world and I notice it's turning while my guitar gently weeps. With every mistake, we must surely be learning. Still, my guitar gently weeps». Огненный шар в небе распадается надвое. Ослепительно-белый свет и его полукруглый голубоватый фантом. Мальчик в шортах щурится, морщит нос, делает козырëк ладонью. Видео без звука. Тëмно-синие волны в полном молчании набегают на берег. Мальчик спускается с холма. «I don't know how you were diverted. You were perverted, too. I don't know how you were inverted. No one alerted you». Коннор громко щëлкает пробелом. Кадр замирает. Длинные тонкие ноги, длинные тонкие руки. Высокие мальчики-подростки почти всегда выглядят несуразно. Глубоко посаженные щенячьи глаза. Коннор сворачивает видео. Те же самые глаза уже в другой вкладке смотрят в пустоту перед собой. «I look from the wings at the play you are staging while my guitar gently weeps. As I’m sitting here, doing nothing but ageing. Still, my guitar gently weeps». Гитарное соло. Запись обрывается.       Сразу вспоминается это выражение про взгляд на две тысячи ярдов. Широкая общественность почему-то привыкла считать, что ПТСР — болезнь человека военного. Как будто только на войне можно пережить всякие ужасы, а вот у всех остальных всë нормально. Остальные все нормальные. Не совсем так. В геройской среде ПТСР — штука довольно распространëнная. Посмотри парочку интервью после больших заварушек и сразу поймëшь всë буквально по их глазам. Коннор снова щëлкает пробелом. Картинка оживает. Теперь тот несуразный, высокий и худой мальчик в шортах становится старым добрым Фитцем. Коннор хорошо помнит ту пресс-конференцию. До неё и после неё шумиха была знатная, но сейчас возмущает не предшествовавшее ей событие, а тот факт, что они посмели притащить на неё Фитца. Вот этого Фитца со сломанными рëбрами, разбитым носом и пустым взглядом. Притащили и впервые заставили публично унижаться в извинениях за вещи, в которых он не виноват. За выполнение приказов, которые они ему отдавали. Коннор так и не включает звук. Он не хочет слышать то, что Фитц ему скажет. Уже слышал. После той пресс-конференции козлы из АГ войдут во вкус, а Фитцу буквально постоянно придëтся извиняться. Как будто только за его щенячьи глаза стоит проигнорировать глобальное потепление, социальное неравенство и голодных детей в Африке. И Фитц тоже войдëт во вкус со временем: прекратит вздрагивать, станет посмелее и поживее. Должно быть, у него действительно неплохой психотерапевт, только вот где же АГ набирает всех этих Ганнибалов Лектеров, способных раз за разом смотреть на страдания своих пациентов и ничем реально им не помогать? Ни один нормальный специалист не посоветует человеку оставаться на такой работе. Ни один. Потому что нормальные специалисты этой области давать советы не имеют права.       А на Ютубе куча нарезок из разряда: «Пресс-конференции АГ, но каждый раз, когда Фитц извиняется, видео ускоряется в полтора раза». Или нарезок с моментами, где он извиняется не за те проëбы. Или нарезок, где он невпопад шутит о чëм-то ужасном. Любимый момент Коннора в одной такой: Фитц непреднамеренно произносит каламбур про детские убийства, а весь огромный зал с журналистами мгновенно замолкает. Слышатся только щелчки затворов камер. Менеджер Фитца — Тоби Лайонс, «мама Тоби» — стоит в углу с лицом: «Боже, ты что, ебанулся?». Её брови комично поднимаются над оправой очков. Фитц сидит с лицом: «Упс! Виноват!». Ему уже давно по-настоящему не жаль, конечно. И вот как после подобного хоть один человек в СМП мог не задаться вопросом, за какие такие заслуги этот придурок до сих пор просиживает штаны в Башне? И люди задавались, а у Коннора есть для них ответы, но он только в очередной раз щëлкает пробелом. Картинка с побитым и несчастным Фитцем замирает. Молодым, гладко выбритым, с дурацкой причëской, открывающей его большой лоб. Он тогда выглядел ещё несуразнее, чем в детстве. Коннор сворачивает вкладку. Третье видео обязательно нужно смотреть со звуком. Это что-то из их домашней кринжовой коллекции. Там все экзмпляры один хуже другого, но не этот, нет. Этот особенный. Здесь они полным составом сидят в гостиной, курят траву. Кэмерон в футболке и клетчатой рубашке поверх. Рядом лежит его гитара.       — Я тут думаю, что... — начинает лëгким тоном.       — Да, чувак, это правда полезная активность, — вставляет Нойт-Мэтт. Коллективный смех. Кэмерон закатывает глаза.       — Я вас ненавижу, чуваки, — продолжает посмеиваясь.       — Мы тебя тоже! — из-за кадра выкрикивает Крими-Джей. Он у них обычно за оператора. Нойт-Мэтт подсаживается поближе к Кэмерону, обнимает за плечо. А есть же видео, в которых эти двое чуть ли не дерутся.       Есть много видео: и с драками, и с какими-то почти семейными походами на каток, и с посиделками в ресторанах, и с совместными играми в настолки или на приставке. Коннор в последний раз щëлкает пробелом. Ладно, ему хватит на сегодня. Почему-то именно на этом видео он вдруг почувствовал, что действительно вторгается в чужую частную жизнь. Как будто он не делает этого уже пару часов как минимум. Сворачивает вкладку, закрывает ноутбук. Тянется за телефоном, а пальцы как-то сами собой открывают блог Техно. Так просто происходит. Как, знаете, со специальными интересами: тебе скучно и ты начинаешь перебирать в голове свои любимые эпизоды покемонов или продумывать какие-нибудь удачные комбо в Шоудауне. Покемоны — буквально единственная на свете вещь, которая удерживает тебя от петли. Если бы не покемоны, тебя бы здесь не было. А блог Техно... ну, есть что-то умиротворяющее в чтении постов про греческую еду или долгих заунывных текстов про душевные терзания человека, у которого по идее не должно быть всех этих простых смертных проблем. Кэмерон, вот, никаких соцсетей от своего лица не ведëт. Есть парочка полуживых аккаунтов, но он в основном сидит в позиции наблюдателя, а не творца. Портит цифровой след лайками, а не мнениями. С Техно поинтереснее. Техно правда пытается. На Ютубе куча нарезок, где Бог Крови на интервью доводит журналистов до истерики. Нарезок с пресс-конференций, где он в основном стоит симпатичным дополнением к Авиану. Нарезок, где люди считают его жизовым или сексуальным, или просто... хоть каким-то. Его как будто видят, но не замечают. По-настоящему всерьёз не воспринимают. Какого им всем, этим жертвам обстоятельств, так открыто страдать на публику, а получать в ответ полную тишину или обвинения в Твиттере? Коннор бы так не смог. Он бы непременно сошëл с ума. ***       — Ты чертовски хорошо сходишься с нормисами, — важным тоном говорит Джош. — И, я полагаю, игроки в бейсбол находятся довольно высоко в ранге нормисности.       — Мне кажется, это немного другое, — протягивает Людвиг.       — Не. — Джош делает ленивое движение рукой. — Вы оба богаты, вы оба ебëтесь как животные... — Людвиг и Коннор усмехаются.       — Это как в том меме: «Шоу не знает английского, пока не попадëт на тусовку к белым сучкам», — продолжает чужую мысль Людвиг. Дружный смех. Коннор отпивает тëплого пива.       У Людвига ужасный вкус в одежде и деле обстановки интерьеров. Что забавно, чем богаче он становится, тем хуже начинает одеваться. Его любимая обувь — кроксы, и в этом разговоре он хвастается своим новым белым бомбером с именем одного крутого бейсбольного игрока. Коннор бейсболом не интересуется, он больше по футболу. «Вперëд, Атланта Фалконс!», все дела. Джош в рубашке, классических бермудах и носках, которые едва не достают ему до колен. Поправляет солнцезащитные очки ещё одним ленивым движением руки. Блэр и Майя сидят под зонтиком на другом берегу бассейна, обсуждают свои женские штучки. Джош — заядлый пользователь Тамблера, а также почëтный гость исторических дискорд-серверов и форумов. Когда он пренебрежительно говорит о нормисах, он делает это с гордой позиции человека без личной жизни. Вся работа Коннора буквально завязана на круглосуточном мониторинге социальных сетей, конспирологических групп и новостных сайтов, так что его отношение к этой теме тоже довольно очевидно. А Людвиг — единственный в их компании, кто хочет и умеет общаться с нормальными людьми. Чëрт знает, это его дар или его проклятье, но это точно помогло ему в деле построения карьерной лестницы. Он классный парень. Целеустремлённость — черта полезная, а умение при этом не впахиваться до смерти и вовсе что-то за гранью фантастики. Людвиг крутой. Даже если выглядит порой как полный идиот.       — Хочу себе дом рядом с моргом, — внезапно бросает Джош. Людвиг давится безалкогольным коктейлем. Сам вызвался всех развозить, сам страдает. — Что? Отстрою себе ахуенный особняк в стиле неоклассицизма.       — Зачем тебе тогда строиться рядом с моргом, если можно построить свой морг? — нейтральным тоном предлагает Коннор. Джош одобряюще кивает, указывает на него горлышком бутылки.       — Мавзолей! Личный! — Коннор в ответ салютует ему пивным бокалом.       — И чтобы тебя забальзамировали как того русского отца коммунизма, — подхватывает. Джош кивает с ещё большим одобрением.       — Ребят, вы поехавшие, — сквозь смех замечает Людвиг. — А потом удивляетесь, почему это нормисы с вами не общаются. ***       — Это было случайностью, Коннор, — вдруг говорит Фитц. Свет слепяще-оранжевых фонарей скользит по его лицу.       — Что именно? — без всякого интереса спрашивает Коннор. Машину чуть потряхивает.       — Моë попадание в АГ. Я этого не хотел. — Миля за милей. Начало конца. Коннор проверяет время на телефоне. Ночь на земле. Или, по крайней мере, в их часовом поясе.       — А то, что происходит сейчас — этого ты хочешь? — Светофор. Фитц отрывает взгляд от дороги. Они в полной тишине смотрят друг на друга.       Коннор никогда не собирался становиться военным журналистом. У него на курсе была парочка ребят, которые жуть как этим грезили, но он сам смысла в этом не видел. Зачем ехать в какие-то далëкие горячие точки, чтобы там посмотреть на войну, если война притаилась у них буквально под носом? Вот она — война — в пустых глазах напротив. Война в пьяном бреде соседа по лестничной площадке, война за закрытой дверью ванной. Война на улице, война на телефонном проводе. Война в воздухе — незримая, но ощутимая каждой клеточкой. Утечка пропана, ожидающая шальной искры. Чëрные стены Пандоры в темноте и вовсе выглядят так, будто они всего лишь след перманентного маркера на фотографии. Кто-то попытался её закрасить, зачеркнуть, зацензурить, спрятать от лишних глаз, но в итоге смог только создать вычурный центр композиции, приковывающий взгляды всех зевак. Эта тюрьма не профиль Фитца, он здесь такой же гость, как и Коннор. Они приехали на экскурсию. Это их семейный поход в зоопарк. Дома, в Атланте, в зоопарке жили панды. Во всех Штатах на тот момент было всего четыре места, где держали панд. Коннор это запомнил, потому что работники очень гордо об этом говорили. Лун-Лун и Ян-Ян были двумя самыми главными пандами в зоопарке и по совместительству родителями всех остальных панд. В прошлом году их всех отправили в Китай, на родину. Интересно, что снилось этим пандам? Мечтали ли они вообще о возвращении под свои пресловутые китайские небеса? Коннор не мечтает. А Фитц и Сваггер? Они — да?       Внутри Пандора оскорбительно-белая. Весь одиннадцатый дистрикт вокруг неё гниëт заживо, а она смеет оставаться такой будто бы незапятнанной, непорочной. До скрипа вымытое с мылом нутро механизма угнетения. Его пищеварительная система, прерабатывающая всë полезное и отсеивающая всë вредное. Сваггер встречает их гостеприимно, использует свои авторитет и уровень доступа, чтобы позволить случиться их семейному воссоединению. Малыш Коннор очень хочет посмотреть на панд. Фитц врëт всем в лицо. Будто бы это согласовано. Будто бы это очень важно. Ни у кого нет оснований им не верить. А Коннор просто стоит и ждëт — это всë не его проблемы. Всë происходящее его не касается. Он всего лишь посланник святого Фрациска Сальского, инструмент в руках Господних. На новостном сайте «Атланта Ньюс Фëрст» в октябре прошлого года вышла статья о том, что зоопарк после двадцати пяти лет содержания отправил панд обратно в Китай. Причиной было названо завершение срока договора на их аренду. Утром они улетели на самолëте ФедЭкса. Триста фунтов бамбука, двадцать фунтов бисквитов, приготовленных специально для травоядных животных. Их новый дом — Исследовательский Питомник Гигантских Панд в городе Чэнду. Вся Атланта будет очень по ним скучать. Коннор будет по ним скучать. Но на родине, наверное, они будут счастливее. Так же принято считать? В своей комнате на чердаке родительского дома Коннору было бы лучше. Там ему уж точно было бы веселее, чем здесь. Чем в отполированных кишках искусственного Левиафана. Вопрос напрашивается лишь один: «Угодно ли всë это Богу? Или только тому, кто пришëл ему на замену?».       Сваггер воодушевлëнно рассказывает, как однажды скрутил джойнт из страницы Библии. У него не было бумаги, а Библия — единственная в доме книга, которую ему не жаль. Коннор думает, что его без проблем могут здесь запереть, и он больше никогда в жизни не увидит солнечный свет. Только эти бесконечные люминесцентные светильники. И людей в белом. Людей в белом. Людей в белом. Фитц молчит. Возвышается над Коннором и Сваггером и молчит. Коннор никогда не собирался становиться военным журналистом, потому что на настоящей войне умирают. Тогда, когда Коннор учился, он умирать не хотел. Сейчас он искренне не знает, чего хочет. Когда-то всех уверял, что пытается докопаться до правды, но есть ли вообще правда? Весь мир мираж. Весь мир иллюзия. Весь мир — та тихая ночь, когда они с Техно до самого утра смотрели очень дурацкое аниме. А всë остальное так, фальсификация, подтасовка фактов. И сегодняшний день не больше, чем очередной заголовок на каком-нибудь новостном сайте. Только эти панды не вернутся в родной Китай, а Фитц и Сваггер не будут ни по кому скучать. Коннор тоже не будет. Когда завоет сирена, когда откроются клетки, они втроём будут стоять на мостике и сверху вниз смотреть на весь этот ад кисти Вильяма Бугро. Белые полы, белые стены, люди в белом. Настоящая война — вот она. Коннор держится за перила, сжимает зубы. Злые слëзы текут по щекам. Эта тупая боль в рëбрах — всë, чего он хотел. ***       — Если бы тебя попросили сочинить песню для Марио Карт, то как бы она звучала? — после очередного заезда спрашивает Блэр. Коннор хмурит брови и морщит нос. Но всë равно задумывается.       — Марио... Карт... — пропевает скрипуче, неуверенно, почти полушëпотом. — Эм... П-принцесса Пич... — Блэр окидывает его наигранным взглядом, выражающим наполовину жалость и наполовину отвращение.       — Тебе нужно поработать над этим. — Сама поудобнее садится на диване. Запевает без выражения, без ритма: — Марио Карт... мы не будем отстойниками, если будем... играть... в Марио Карт. — Снова переводит взгляд на Коннора. — Как тебе?       — Это было... — Он как будто пытается подобрать слова помягче. — Это... наверное, было лучше, чем у меня? Нужно об этом подумать. — Блэр закрывает лицо рукой. Чтобы не засмеяться, разумеется.       Она прекрасно знает, что плохо играет в видеоигры. И Коннор об этом тоже знает. Если бы он хотел себе достойного противника, то позвал бы Людвига или Джоша, но иногда получить удовольствие — это просто приятно провести время в компании своего друга. Блэр пытается: она задаëт вопросы, она наблюдает, она старается повторять. А ещё она старается не расстраиваться из-за этих глупых неважных поражений. Коннор тоже пытается: ему нравится учить её каким-то очевидным вещам и он постоянно морально бьëт себя о губам, когда хочет сказать какую-то грубость. Тренирует самоконтроль, в общем. Майя вообще видеоигры не любит и её ни под каким предлогом в такие активности не затащить. Её максимум: разводить виртуальных лягушек на телефоне, а всë остальное она считает совершенно непривлекательным. Блэр же видеоигры нравятся, но у неё почти нет на них времени. Да и играть с Людвигом ей не очень прикольно — он в таких ситуациях слишком эмоциональный и азартный. С Коннором спокойнее, видимо. И он очень старается, чтобы так оставалось и дальше. Потому что по-настоящему важно лишь то, что они есть друг у друга. Не пиксельные цифры на экране, не тщетные попытки механизмов вызвать в них дух соперничества. Блэр будет важна для Коннора, даже если она закончит гонку самой последней или десять раз провалится на одном и том же месте. Ничто этого не изменит.       А потом они заканчивают с хобби Коннора и переходят к хобби Блэр. Да, конечно, она умная, красивая, цепкая и организаторски одарëнная журналистка, но на самом деле больше всего в мире она, кажется, увлечена выпечкой. Кексы, пирожные, огромные сложные торты — Блэр точно всë-всë на свете умеет. Здесь уже Коннор попадает в позицию неуклюжего и совершенно бездарного ученика, который не способен и шага ступить без её чуткого руководства. Блэр тактична, Блэр снисходительна. Она прекрасно знает, что Коннор питается одними только фастфудом и едой из доставок. Они всей компанией уже говорили по этому поводу, но и Коннор, и Джош в этом плане примерно одинаково упрямы. Вафельная картошка из Чик-фил-Эй им обоим роднее здоровых сердца и печени. Блэр останавливается на мысли приготовить банановый хлеб. Это просто, быстро, не требует каких-то особенных техник, ингредиентов и форм посуды. Коннор пытается: всегда вовремя отходит, чтобы не путаться у неё под ногами; всегда дослушивает просьбы до конца. Но ему тяжело приходится, если инструкции вдруг были даны недостаточно чëткими, или руки для выполнения задачи у него изначально недостаточно прямые. Он не умеет не думать о своих неудачах, не может спокойно всë смахнуть и пойти дальше. Если бы с тревожным расстройством было так легко справиться, то он бы давно уже был здоров. Блэр это понимает. Она проговаривает вслух все свои действия; перед каждым новым этапом кратко всë обрисовывает; по собственной инициативе отвечает на возможные вопросы Коннора, которые тому слишком уж стыдно задать. Рассказывает о происхождении бананового хлеба, периодически шутит. Коннор правда ей благодарен. Блэр очень много для него значит. ***       Тьма. Потолка больше ни для кого нет — над головами только тëмно-серое ночное небо. Коннор поднимается с асфальта, вытирает кровь о джинсы. Это самозащита, ваша честь. Он в этом не виноват. Коннор пишет Техно: «Дэйв, ты был хорошим парнем. Мне жаль, что всë так вышло. Твои школьные дети с карточками, мои родители, вся система в целом, все эти «нормальные» люди, Господь Бог — они все нас подвели. Было приятно быть с тобой знакомым. Мы достойны большего, Дэйв. Береги себя». Весь город, подобно обезглавленной курице, мечется из стороны в сторону, дëргает лапами в посмертных конвульсиях. Какая-то его часть ещё не осознала, что он уже мëртв. Молчаливую ночь разрывают сирены и мигалки, пока Коннор таким же живым трупом бредëт к себе домой. Вопль женщины на соседней улице. Крики злодеев-анархистов. Звон коктейля Молотова, рëв пламени. Коннор думает, что, наверное, сейчас в интернете очень много крутых новостных заголовков. К утру их число точно перевалит за миллионы. Правая сторона будет говорить одну правду, левая сторона будет говорить другую правду, а настоящей правды никто так никогда и не найдëт. Потому что люди любят творить из этой войны политику, оборачивать акты человеческой жестокости в целенаправленную агрессию против хоть кого-нибудь. И что, хотите сказать, Коннор зарезал того парня осколком стекла, потому что ненавидит мужчин? Потому что ненавидит белых? Или гетеросексуалов? Потому что ему не понравились политические взгляды, лайки в Твиттере, аватарка в Инстаграмме? Да он впервые в жизни видел этого человека и не уверен уже, что тот правда был мужчиной, белым или гетеросексуалом. Какая, нахуй, разница?       Коннор пишет Бекке, чтобы она ждала его у себя дома. Блокирует все контакты, выкидывает телефон в окно. Выкидывает ноутбук, приставку, свою одежду. Плюшевые игрушки с покемонами, коллекционные предметы, всякий мелкий мерч, даже магниты с холодильника. Отодвигает шкаф, достаëт из сейфа подаренный Джошем револьвер. Заряжает. У него есть ровно шесть патронов, чтобы устроить шоу. Берëт записную книжку и выходит обратно в ад. От пламени небо превратилось из тëмно-серого в тëмно-коричневое. По улице рядом пролетает пожарная машина, где-то через пару кварталов пролетает стая полицейских. Кэмерон сказал, что они с Эриком и остальными уедут и больше никогда сюда не вернутся, только это место вряд ли хоть кого-то из них отпустит. Коннор проходит мимо очередного костра и бросает в него записную книжку. Всем громким новостным заголовкам, нечистым помыслам и голографическим стикерам с джигглипаффом без суда и следствия гореть в огне. Из подворотни выпрыгивает человек в тряпье, с закрытым лицом, с бейсбольной битой. Коннор стреляет. Во всех смыслах не целясь. От отдачи едва не падает на спину, в ушах звенит. Человек оборачивается на него, бросает биту и в ужасе убегает. Трус. Мразь. Коннор несколько секунд заворожëнно смотрит на то, как от револьвера вьëтся тонкая струйка дульного дыма. Как в вестернах.       Бекка встречает объятиями, рассказывает, как и где они поженятся. Коннор молча кивает. И кивает. И кивает. Её не волнует, что он весь в крови. Не волнует, что у них никогда и не было настоящих отношений. Не волнует, что по сути им обоим абсолютно друг на друга плевать, но фантазия-то действительно романтичная. Да, сбежать на край мира, только вдвоëм. Пожениться где-нибудь по дороге и до конца жизни вместе выращивать коноплю на подоконнике. Только это очередная иллюзия. Коннор знает, как всë это кончится; как всë это всегда с ним кончается. Для людей лучше, если он их никак не касается. Бекка говорит-говорит-говорит. Коннор думает о Джоше. Чувак лишился дома и работы, но он может вместе со своей девушкой вернуться на родину, к семье. Людвиг тоже может вернуться, а Блэр тоже может поехать с ним. Что будет с Майей — самый большой вопрос. Коннор правда не знает и никакой хорошей иллюзией себя потешить не может. Всë кончено. Они все официально больше не друзья. По-настоящему в этот раз. Взаправду. Бекка великолепно выглядит. У неё прекрасные волосы, красивая грудь, большие бëдра. Мечта, а не женщина, если бы они оба не тонули под тяжестью своего ментального багажа. Коннор перекладывает револьвер из руки в руку. Теперь вообще всë это по-настоящему. Взаправду.