when it's past 11, that's a different side i see

I came around, I figured out, should follow my gut

I don't play anymore, I went through your phone

And called the girls in your DMs and took all then home

      Одиннадцатый этаж, крайняя квартира справа, механическая дверь с заедающей ручкой — проклятье Сонхуна из раза в раз возвращающееся.       Привычно раскиданная на пороге пара обуви: замызганные в городской грязи кроссовки с начавшими расщепляться на нитки шнурками. Истоптанная в бесконечном движении подошва смотрит на вошедшего со всей степенью презрения, словно он сам не понимает, на какую дорожку вступает.       Тридцать седьмой раз за этот год.       Квартира, погружённая в темноту трёхчасовой ночи, встречает тишиной и терпким ароматом перегара и перезревших цитрусов. Комбо, напоминающее заказываемую на постоянной основе текилу санрайз, но никогда не допитую до конца. Текучий запах врезался в чувствительный нос сразу, стоило только ввести заученный код на входной двери. Он окружил скромную прихожую, утопающую в минималистичности, как и всё убранство квартиры, щедро освещаемой лишь огнями ночного города.       Сонхун знает, что его ждут.       С этим знанием омега медленно, почти заторможенно, стаскивает ботинки, скидывает пальто и бредёт по деревянным доскам как можно дальше от сверлящей его невидимым взглядом двери глубже. Кухня-гостиная просторна, словно стадион, не вмещает в себя ничего лишнего. Лаконичность в своём первозданном виде: освобождённая от загромождения гарнитура, пустой кухонный островок, отсутствие полок и принадлежностей на виду. Один лишь огромный ковёр, ласкающий ступни мягкими ворсинками, кажется пятном в неживом пространстве отвлекающим манёвром.       Здесь нет растений, расставленных по камину свечей, узорчатых пледов на спинках кресел и дивана, шума активной по вечерам кошки.       Всё это Сонхун забрал с собой.       Оно скромным багажом уместилось в двух чемоданах и трёх спортивных сумках, поместилось в багажнике и салоне такси и распустилось иными красками в стенах материнской квартиры. Все краски некогда общей обители он унёс за собой, не оставив этому месту и надежды на возрождение. Максимум — чужой ласковой, нежной и любящей рукой.       За четырнадцать месяцев и семнадцать дней она здесь так и не появилась.       В камине полено подкинуто свежее, но абсолютно нетронутое огнём. Кирпичная кладка безобразно измазана угольными следами, мелкими каплями попадающие на поверхность пола. Доски тихо скрипят под ногами, почти выдавая присутствие омеги здесь, но глушатся шумом с улицы, так вовремя прикрывающего крадущегося по гостиной парня. Ладони в ностальгии ласкают предметы мебели и некогда родные стены, ощущая каждую неровность лёгшей краски.       С крайнего визита единственными изменениями стали слой пыли, разводы на окнах и стоящие за диваном коробки из-под еды быстрого приготовления. Разведённый беспорядок — несменяемая классика, не вызывающая прежнего недовольства. Вместо него колючая и бойкая болезнь, тиранящая изнутри.       Засевший с самого первого шага цитрусовый аромат, искажённый выпитым алкоголем, вспышками стреляет в глаза и память, стоит в очередной раз прикоснуться к знакомым до боли вещам. Цепкий запах перемешивает все воспоминания, настойчиво подкидывая картинки того, каким именно образом убранство квартиры закрепляло за собой статус «дома». Каждое мгновение — уже расплывчатое и прозрачное, но всплывает перед глазами, словно бельмо, настойчиво давая знать: как ни пытайся — ничего не забыто.       Хисын не забыт.       — Рассматриваешь?       Сонхун испуганно отрывает руку от оконной рамы и вырывается вместе с тем из пучины настигнувших мыслей. Голова рефлекторно поворачивается в сторону хриплого, дрогнувшего голоса, моментально фиксируя взгляд на одном: беспристрастном выражении лица.       Хисын в паре метров от него смотрит прямо, не колеблется, хоть и комкает в руках длинные рукава чёрной кофты, сложив те на груди.       — После твоего ухода тут мало что изменилось, — проговаривает он, взглянув на интерьер комнаты украдкой, — Не решился что-то менять.       Омега бегло пробегается по высокой фигуре, почти теряющейся на фоне погружённой в ночь квартиры. С тела заметно исчезли пару килограммов, живая энергия на лице, привлекательный изгиб губ и цвет волос. Воздушный блонд сменился глубоким чёрным, но не показывающий гладкость волос. Ухоженный блеск пропал с прядей, превратившись в копну сухости и сплетённых между собой комков.       Весь альфа выглядел на процент лучше коматозника.       Он по неясной причине понятливо кивает и отводит взгляд обратно — к обширному городу, растекшемуся на десятки километров дальше от них. Разноцветные огни сверкают, как тени от ажурной лампы, не давая столице затонуть в чернильности ночей. Они влекут, но не абстрагируют от ощутимого присутствия другого человека за спиной.       Его крупные ладони с безупречными пальцами осторожно ложатся на талию, как и хмельное дыхание на изгиб длинной безупречной шеи с уже давно сошедшим узором метки.       — Я скучал. — шепчет на ухо так, будто Сонхун не знает.       Он знает. Верит, но не принимает.       Предпочтёт язык себе отрезать, но не признаться, что тоже.       Как бы болезненно эта тоска ни давалась.       Тонкий нос водит по коже, насквозь пропитанной мятно-ягодным ароматом. Впервые за последние недели Сонхун перестал скрывать свой запах за пачками блокаторов, и, скрепя сердцем, отклеивал пластыри с пахучей железы.       Ждал, пока не сойдёт отвратительная смесь собственной свежести с безымянным крепким кофе.       Хисын прижимается ближе — непозволительно близко к ягодицам, отчётливо ощутившим рельеф постепенно возбуждающегося члена. Альфа ладонями заползает за тонкость белоснежной рубашки, на фоне которой растворяется настолько же бледная кожа, усеянная шоколадными крошками родинок, что языком пытаются стереть, обводя их мягкий выступ.       Пальцы — всегда нежные и обходительные со стройным, но крепким станом омежьего тела, пробегаются рассыпанным бисером по торсу, кончиками обводя дёрнувшиеся от щекочущих прикосновений тренированные мышцы.       В том же самом порядке, по тем же самым точкам, как и в предыдущие тридцать шесть раз до этого.       Сонхун не знает почему продолжает заявляться в покинутую однажды квартиру к однажды покинутому человеку, и принимать заученные до трясучки прикосновения на своём теле как данность. Почему не забывает пароль от входной двери, не блокирует номер во всех мессенджерах, продолжает ждать короткого сообщения, что в чужой квартире его уже ждут.       Почему продолжает надеяться, что в ней, кроме него, никто больше не появится. Что поток неотвеченных сообщений не прекратится в одночасье за неимением надобности. Что в один момент Хисын не найдёт того, от кого не захочет уходить.       Тогда ведь всё было предельно ясно — они не та пара, что отпразднует бриллиантовую свадьбу в окружении детей и внуков, доживая свой век рука об руку. Не с бесконечными скандалами, отсутствием дома до ночам и отговорками, что был с друзьями. Их отношения, закрутившиеся слишком быстро для привыкшего тщательно всматриваться, долго привыкать и изучать мотивы Сонхуна, любые резкие перемены воспринимающего как катастрофу, то, чему завидовали многие из друзей омеги: эффектные свидания, неоценимые в превосходстве подарки, трепетное отношение и внимание, страстные ночи и нежные встречи восходящего солнца. Эдакая сказка наяву, о которой остаётся лишь мечтать.       В её течении Сонхун только и делал, что мечтал: о дальнейшем развитии отношений, серьёзных намерениях на них двоих, предложении, заставляющим закусывать губу «долго и счастливо». Всё, что было связанно с Хисыном, было для него за пределами допустимых норм и правил. Он — непреодолимый идеал, на который облизывался каждый. Омега в том числе. А когда заветная мечта прыгнула в руки сама, непреодолимое перестало казаться таковым.       Хисын умел и знал как правильно ухаживать и как поступить, чтобы очаровать. О неприступности Сонхуна в университете знали многие, а для такого достигатора вершин, как местный идол, это стало целью под номером «один». Правильная, тщательно вымеренная последовательность действий, аккуратно подобранные фразы и моменты, когда стоит подставить плечо помощи — на это омега повёлся, в последующем не жалея о своём поспешном решении на протяжении восьми месяцев.       А после — ситуация каждого карточного домика: быстро и необратимо.       Звонки игнорировались, пропажи по ночам становились обыденностью, количество нежности упало до нулевой отметки, а холод от альфы — то, что заменяло одеяло. Хисын растворялся в своих вечерах, словно никакого парня, которому обещал всю любовь мира, терпеливо ждущего дома, и в помине не существовало. Друзья и алкоголь, алкоголь и друзья — вся компания, прекрасно заполняющая ячейку в голове под названием «отношения».       Сонхун ждал неделями, сгрызая губы и ногти, но не переставал надеяться. Последний курс магистратуры, конфликты с начальством, повышение на работе, новое окружение — оплот стресса, которым альфа был сыт по горло. Нужна передышка, расслабление, пару мгновений, чтобы откреститься от тяжеловесной реальности. Сонхун всегда отличался пониманием и смирением, потому и позволял шнуркам на чужих кроссовках завязаться, ключам звякнуть в прихожей, а полуночным звонкам остаться пропущенными.       Мягкость покрылась кремнием, когда в цитрусах затесалось другое — дерзкое, липкое и приторное омерзение. Чужой аромат, пропитавший всё тело Хисына и одежду, на которой чересчур красноречиво пестрили следы бледно-розовой помады и примагниченные выпавшие волосы.       Оправданий в то утро от парня Сонхун не дождался. Один пустой взгляд и брошенные на стол ключи от машины — всё.       Тогда же он и забрал своё из квартиры и стал убеждать: «Вот он — конец».       Спустя год рассмеялся бы себе же в лицо, показав, сколько одиночных сообщений скопилось в телефоне и сколько ночей успел провести на кровати, в зубах сжимая подушку, на которой ранее спал в обнимку с виной своего кошмара.       Сквозь туман бессонных от нервов и истерик ночей, самокопаний и поиска истины, что конкретно он сделал не так, Сонхун продолжал молчаливо отвечать. Сам вёз себя в район, что начал обходить стороной, набирал код на двери и моментально оказывался в хватке рук, тянущих сразу в постель и бездну.       После первого раза рьяно убеждал, что, если повторится, уже не ответит.       После десятого раза, собирая вещи по полу, твердил, что заблокирует и исчезнет из поле зрения бесследно.       После тридцать шестого раза, смывая следы прошедших часов, впервые решился на последующую попытку заманить в сети отказом.       Надолго его не хватило.       Просроченный секс — то, что Сонхун прокручивал в голове все две недели, взвешивая «за» и «против» своего поступка. Прогонял из головы пытливые мысли о страданиях Хисына, нуждающегося в тепле омежьих рук и именно его аромате рядом.       Срок выдержки был двухнедельным.       Дальше один и тот же сценарий: такси, код на двери, объятья, цепкий поцелуй сразу в губы.       Хисын любил его губы. Не раз говорил, как они влекут и напрашиваются на сотню ласк, зазывающе маня испробовать вкус вдоволь. При каждой встрече первым делом стремился впечататься в их мягкость и слабо прикусить, но не более, ибо боялся оставить уродливый след боли на том, чем бережно дорожил.       Как сейчас обстоят дела — без понятия. Сонхун выдерживает напор чужих кровоточащих и шероховатых губ, напирающих не хлеще танка, и скользнувший меж ряда зубов язык, сразу захвативший в плен собственный. Хисын не пытается нежничать с чувствительной плотью, тщательно обмазанной увлажняющей клюквенной мазью, как то было раньше.       Его руки сминают плоскость груди со вставшими сосками, летая по телу, как того захочет облеплённое алкоголем сознание. Омега в его руках не дрожит, но сразу впечатывается спиной в грудь, прячущую колотящееся сердце. Острота бледных, по аристократичному аккуратных коленок вжимается в крепкость панорамного окна, куда Хисын одним рывком прижал сосредоточенное на поступающем возбуждении тело.       Сонхун не противится метнувшейся к ширинке брюк руке, накрывшей вставший член. Остаётся совершенно безучастным под давлением чужих губ, никак не стремящихся поубавить пыл. Он терпит болезненное сжатие на исхудавшем бедре, безобразно задранном к верху, укус на подбородке, толчок паха прямиком в упругие ягодицы, механично толкнувшиеся навстречу. То, с каким нетерпением Хисын вжимается в него, словно омега перед ним — единственный остров стабильности, ничего не колышет внутри.       Тридцать седьмой визит сюда растерял всю ценность и эмоциональность ещё на втором десятке.       — Сколько бы раз ни пробовал, но твой запах — нечто, — шепчет Хисын в шею, с шумным наслаждением впитывая заискривший свежий аромат, — Съел бы тебя, если бы это было законно.       Ягодицы оголяются одним дёрганным движением. Трещит пояс брюк, как и резинка нижнего белья, болезненно шлёпнувшая по оголившейся коже ноги. Альфа жадно мнёт нефритовую мягкость, упиваясь неизменной текстурой кожи, всегда остающейся чистой до нового прихода в обитель морального ужаса для Сонхуна. Она впитывает в себя всю силу прикосновений, хранит налившиеся кровью отпечатки, чтобы в будущем сформировать расплывающиеся синяки, которые перед друзьями будет представлять как неудачные падения на тренировке.       Неудачное падение никогда не сравнится с неправильным выбором в сторону Хисына.       Его голая кожа, порядком взопревшая и отдающая нестабильным в тональности запахом, накрывает куполом спину омеги. Не спешит стягивать с Сонхуна последний элемент одежды. Возможно, чувствует, что это последний барьер, сохраняющий гордость в очередной раз поддавшегося ему парня.       Всё его тело в тёплых руках — несуразный комок ниток, завязанных между собой в морской узел в многократном количестве, что никакого шанса на размотку не остаётся. Дёрни за край — такая реакция, дёрни за другой — иная. Подающийся на каждую манипуляцию и попытку пробраться глубже, чем кто-либо, он остаётся неподвижен и безынициативен, замерев в ожидании одного и того же: три пальца внутри, зубы под челюстью, ладонь на талии тянет на себя.       В унизительной изогнутой позе, показывающей все сокровенные точки, Сонхун глушит стоны, крепче сжимая челюсть. По оголённому бедру позорно бежит одинокая полоса смазки, будто не желающая принимать в акте унижения никакого участия.       Он сам не хотел. Подался импульсу, своему добродушию и вере, дающей сотый шанс на исправление и осознание.       Но его не будет.       Не в глухом рыке под ухом от резкого толчка, заполнившего нутро омеги. Напряжённая плоть растянула изнутри непозволительно быстро, почти рывком, едва не травмировав нежность мышц.       Сонхун вытягивает спину по струнке, вжавшись вспотевшим лбом в покрывшееся испариной стекло перед собой. Почти мёртвая хватка на бёдрах, что тянут на себя при каждом движении, держит в сознании в момент подкосившего головокружения. Последовательность досок на полу теряется, поджимающиеся пальцы на ногах не ощущаются, а руки, впившиеся концами отросших ногтей в выступающие косточки, отрезвляют постепенно после каждого удачного попадания по чувствительным нервам глубоко внутри.       Острые клыки примеряются к тонкому барьеру в виде кожи на стыке плеча и шеи, но омега вовремя дёргает головой. Недовольное фырчанье и увеличившуюся скорость, заставляющую нутро вспыхнуть огнём, он переживёт.       Но повторную метку, привязывающую чрезвычайно сильно — нет.       Она недостаточно глубокая, чтобы укорениться на теле, но с достаточным влиянием, чтобы отпугнуть иных альф от человека, разделившего свой запах с кем-то другим. След сойдёт через пару месяцев и заберёт с собой чужое клеймо в виде флёра феромонов, но Сонхун не уверен, что нынешний случай будет тем же, что в начале их отношений.       Хисын хочет его пометить не впервой за их встречи. И каждый раз это стремление всё сильнее, пытливее, дерзче. Всё не обойдётся поверхностным укусом, точно нет.       Не после десятка сообщений, так умоляющих приехать, даже если нельзя.       Сонхун не назовёт себя дураком и никому другому не позволит. Всегда отличающийся находчивостью и рассудительностью стал гордостью семьи, примером для подражания в школе, затем в университете, объектом восхищения со стороны друзей и коллег. Мозги были в состоянии фильтровать каждое случающееся событие и поступок окружающих в механизме вечного двигателя. Его научили разбираться в людях и докапываться до истины, а после не расстраиваться, если та окажется откровенно иной от искусственно воссозданной для ослабления бдительности. Себе, своим успехам и выдающимся данным ценность знает, может и потому именуется холодным принцем-идеалом с неприступным характером. Здравомыслие всегда на первом месте, что бы ни случилось.       Хисын — вот, чему нужно случиться, чтобы вся система дала сбой.       Он не поддаётся объяснениям и анализу. Его личность, поведение, манера, привычки, характер — ничего из этого нельзя рассмотреть с разных углов и вынести окончательный вердикт о том, что следующего шага делать не стоит. Весь образ альфы, влекущий за собой уйму внимания, однозначно педантично подобранный наряд, меняющийся в зависимости от настроения и внешних обстоятельств. Хисын не даётся в руки просто и кому попало.       Сам выбирает, в чьи руки залезть, а затем переломать, чтобы свидетелей не оставалось.       Сонхун ведь не глупый.       Так почему ведётся на уловку, где его кости превратятся в труху, а от самоценности останется одно:

помешательство.

***

      От одеяла приятно пахнет стиральным порошком и уличным холодом.       За закрытыми шторами наверняка открыты окна, пускающие в простор спальной комнаты свежий воздух, гуляющий по высунутой из-под тепла одеяла голове. Омега, подтянув к нагой груди колени, наблюдает за мелко колыхнувшимися от ветра подолами светло-серых штор.       Хисын шумно дышит за спиной, отсыпая свою норму сна. На часах — пятый час утра, до будильника — всегда заведённого, — ещё далеко, но Сонхун трель слышит с момента разомкнувшихся после короткого перерыва век.              Он проспал от силы час, а дальше остался в коконе пушистого тепла. Без каких-либо сожалений перетянул одеяло полностью на себя, оставив за спиной альфу кутаться в стянутую с матраца простынь.       Как оказался на кровати не помнит, но ясно, что собственными ногами до постели не доползал. Те сразу после пробуждения коротко дрожали от ряда оргазмов, истощивших едва державшийся на плаву организм, не перестающий жить от стресса до стресса. Его донесли, уложили, стёрли всю лишнюю влажность с тела и позволили отпустить поток тревог хотя бы на пару часов.       До того, как уйдет на перерыв.       Не первое утро в этой квартире и тем более в этой постели. Свою подушку, на которой привык засыпать все те восемь месяцев, так и не удосужился забрать, решив оставить хоть одно напоминание о себе в этих стенах. Она продолжала покоиться на кровати, как трофей, и хранила на себе лишь одну композицию:       Клюква и мята.       Ничего лишнего.       Хисын не водил в эту комнату никого другого. Не скажет про остальные углы квартиры, но о месте былого умиротворения и покоя, что они разделяли только между собой, язык не повернётся уверять, что всё давно потеряно.       Альфа любил его кожу и её аромат. Может, таким образом решил сохранить воспоминание о том, чем бережно дорожил.       Сонхун убеждаться в догадках не пытается.       Прохлада паркета пускает по голому телу мурашки, встрепенувших всё внутри. В искусственной темноте бредёт, касаясь стен, как путеводителей, и исчезает за дверью, маняще приоткрытой.       Все вещи висят на спинке дивана. Испорченные брюки заменены на джинсы, бельё тоже новое, но без сомнений его размера. Хисын приготовил всё, заведомо зная, что утро встретит в одиночестве.       Омега с тихим выдохом падает на диван и касается края рубашки — холодная, тонкая, нежная. С каплями засохшей спермы на ткани и кучей помятостей с каждой стороны. Непрезентабельная и точно обезображенная.       Солнце в январе встаёт под охраной хмурых облаков, предвещающих дождь, но в итоге оставляющих столицу мириться с холодом и сухостью воздуха. Оно не скользит тёплыми лучами по лицам и переулкам, дабы согреть.       Весь месяц из-под завесы не выходит даже на перекур.       Приходит, уходит, не напоминает о себе.       heeseung       приедешь сегодня?       они снова не то       не цепляет       так соскучился       Отключает видимость и вновь заплывает за горизонт.       В надежде, что с заходом Луны выходить больше не придётся.