Звездопад

・ ・ ・

      Он не мог поверить в это. Он думал… он надеялся на что угодно. Что он увернётся, что не пропустит этот удар, даже что его собственный клинок просто сломается, столкнувшись с его телом. Но как же уязвима оказалась его грудь. И его сердце, что сейчас наверняка рассечено надвое. А ведь говорил, что ему придётся постараться, чтобы разбить его. И главное он совсем не выглядел разочарованным в своём выборе. И такую реакцию даже нельзя назвать нелогичной. Это же Данте, он был фанатиком, и любил одержимой любовью, но… несмотря на всё, он был честен в своих чувствах и никогда не обвинял Пика в том, что это делает его слабым. Вот и сейчас он смотрит на него так мягко, будто ничего не произошло. А эти мгновения, кажется, тянулись уже вечность. И только пролитая по клинку и рукам кровь, будто песок в часах отмеряли небольшой промежуток времени.       Он чувствовал отчаяние, ненависть, злобу. Не понимая, к кому больше обращены эти эмоции. Зубы сжаты, по щекам стекают горячие капли. И он подозревает, что это не чужая кровь. Даже в комнате стало как-то темнее, как и потемнели его собственные глаза. Чёрная радужка почти не отражала свет полупогасших ламп, а у самой кромки острого зрачка ещё теплились всполохи красного. Будто тлеющий огонёк гнева, залитый его слезами.       «Я не верю… не верю!..» — пронеслось в его голове за секунду прежде чем он почувствовал на своих губах тепло чужих губ и крови, горькой и маслянистой, непохожей на обычную людскую кровь, но всё ещё красную и текучую. Это ли был их последний поцелуй? От этой мысли грудь рвало на части. Он думал, хуже не станет, но от того, что последовало дальше, ему захотелось быть на месте Данте.       — Тебе же это нравится?. — вкрадчивый и такой властный голос говорил как будто от лица бубнового, а может… — Хотел бы ты окончательно с ним покончить?       «Нет!» — кричит он в своей голове, но в горле стоит ком. Горько осознавать, что собственные руки сделали больно тому, в чьих руках было его сердце. До чего же судьба саркастичная сука. Но сетовать на её привратности не получается. Потому, как видимо, его личный ад пока не собирается отступать.       Но картинка в этом кошмаре сменяется, незаметно, даже для него самого. Он осматривается вокруг и обнаруживает себя посреди темноты, не способный увидеть что-то кроме чёрного марева. Кажется, будто он вновь оказался в той пустоте, в наказание за то, что посягнул на жизнь собрата. Темно, тихо и нет никаких ощущений, кроме нарастающего безумия. От осознания, что он так и сгинет тут в одиночестве, внутренне разлагаясь от гниющих в голове мыслей, он схватился за кимоно в том месте, где должно было биться сердце, пытаясь успокоить быстро бьющийся о рёбра комочек мышц, рвано дыша от неудачных попыток.       Ему казалось, что выхода отсюда просто нет. Но, в конце концов, он поднимает взгляд и видит, что впереди маячит знакомая фигура в красном кимоно, не видя иного выхода, он бросается за ней следом. Теряя равновесие, срываясь резко с места, но не падая, продолжает, пока не достигает цели. Он почти догнал.       Данте, будто спиной чувствуя его, оборачивается, и Пик бросается в его объятия, будто бы тот мог исчезнуть. Но Данте исчезать был не намерен. Вместо этого он обнял его и, положив руку на его затылок, крепче прижал к себе уткнувшегося в его шею Пика. И всё бы хорошо, но ему на ухо настойчиво зашептали.       — Я думаю, тебе пора проснуться…       Тогда он и правда проснулся. Там, где он больше не был один. А находился в объятьях Данте. Но спокойней от этого ему не стало. Да, вроде бы они давно вместе, но почему он не может к этому привыкнуть? Почему это кажется таким неправильным? Он отталкивает философа от себя, ведомый лёгкой паникой, и отворачивается, пытаясь встать и уйти. Но его за грудь обхватывают знакомые тёплые руки, не сжимая крепко, но и не позволяя далеко отстранится. И, видимо всплеск адреналина, проходит. Так как желание бежать или попытаться ударить его разум больше не требует. И от чего-то Пику становится спокойнее. Не поворачивая головы, он устраивается поудобнее на футоне и терпеливо ждёт дальнейших действий его партнёра.       А Данте и не нужны слова, чтобы понять, что от него требуется. Он просто прижимается как можно ближе, оглаживает грудь сквозь юкату, мостит свою голову на широком плече и, в последний раз проведя рукой по широкой груди, опускает её на талию. А второй осторожно тянется к фиолетовым волосам. Медленно. Будто боясь спугнуть. Пик и правда не замечает этого движения, и только когда тёплая ладонь перебирает топорщащиеся волосы, он рычит и предостерегающие скалится. Он не угрожает, ведь знает, что Данте не пытается ему навредить, просто даёт знать, что лучше так не делать и философ перестаёт свои движения по чужой голове, понимая, что делает неприятно, и сменяет тактику.       Так Данте изменяет положение кисти и растопыренные пальцы зарываются глубже к корням, касаясь тёплыми, почти горячими подушечками пальцев нежной кожи головы, успокаивающе кружат по скальпу, приводя волосы правителя Пиковой империи в ещё больший беспорядок, но никого из них это сейчас не волнует. Можно сказать, им обоим сейчас фиолетово.       Пик едва не урчал от удовольствия, но его останавливала гордость. Но вот Бубновому Божеству, похоже, это было неведомо, и он стал удовлетворённо мычать в процессе ласк.       — Я думал, что ты получаешь удовольствие, только делая мне больно. Грязный садист.       — А я вот думаю, что твоя любовь к этому есть чистый мазохизм.       — Тц, что я могу сделать с тем, что я такой?       — Ничего. И ты не обязан этого стыдиться. Насколько я знаю, истинно верующие люди во все времена совершали аморальные поступки во имя своих идолов.       — Пхах, вот пусть и молятся своим богам из ада, ожидая помощи.       В следующее мгновение Пик почувствовал раскатистый смех откуда-то из гущи своих волос и слегка напрягся, когда шеи коснулись горячие губы, обладатель коих всё же пробрался сквозь фиолетовую копну. Вот не может он к этому привыкнуть, сколько бы это не происходило. К этой нежности и любви, но сказать, что это ему не нравилось, он не мог. Это было до невозможного приятно. Просто весь предыдущий опыт взаимоотношений с Данте заставлял ждать подвоха от каждого мягкого действия.       — Ты зря ждёшь ножа в спину от меня, дорогой. Я уже давно не тот, кто видел в тебе соперника, способного меня предать.       — Ты так разочаровался во мне как в противнике? — нельзя сказать, что Пик не ожидал. Но было обидно.       — Скорее я вижу в тебе того, кто способен только пленить меня и заставить страдать. Но убить меня тебе не дадут твои убеждения, которые и говорят, что я тебе не враг. А твоё сердце и тем более говорит, что я всегда был единственным, кто оставался до конца честен с тобой, — он вновь погрузился лицом в его волосы, и уже от туда до уха Пика донеслось. — И ты также вызываешь во мне чувство преданности.       — В одной лишь преданности всё дело? — задумчиво пробормотал Пик, вспоминая тот эпизод.       — Почему бы и нет?       — Потому что я, можно сказать, предал тебя уже дважды… — усмехнулся Пик, впрочем, не чувствуя ни капли радости. Только густую колющую горечь этих слов.       — Хм-м… что-то не припоминаю… — безэмоционально бросил философ, возвращаясь к поглаживанию чужой макушки.       — Ты это блять серьёзно?! — восклицает Пик, сбрасывая руку Данте со своей головы и оборачиваясь к нему, чтобы в глазах его увидеть, что тот лжёт. — Неужели забыл, что произошло в моём замке… или недавно во время спарринга… ты ведь…       Пика остановила рука на его лице, поглаживающая его скулу, будто материнская, не давая слезам скатиться по ней. Утешающий жест был принят, и сейчас Пик только положил свою руку поверх чужой тёплой и аккуратно сжал, надеясь на поддержку, что снова не даст ему оказаться в том отчаянии, в котором он пребывал, находясь в минувшем кошмаре.       И от Данте он получал ту самую поддержку и понимание. В красных глазах не было не следа презрения, злости или осуждения. От этого было легче. И в то же время Пик чувствовал себя недостойным такого партнёра как Данте. Тот был слишком хорош для него, и это было тем, что не давало Пику просто наслаждаться его компанией, когда они были наедине. И это продолжало его гложить.       — Любовь моя, не желаешь ли прогуляться? — неожиданное предложение. Впрочем, вполне в духе Данте, который даже в прогулке среди ночи не видит ничего странного.       Пик вздыхает:       — А почему бы и нет? — несмотря на усталость после пережитого сна, Пик всё же соглашается.       — Тогда тебе следует переодеться, — Данте мягко улыбается, а Пик только закатывает глаза.       Снова вздыхая и вставая с колен, он обходит философа стороной и отправляется к другой стороне футона, где перед сном осталась его аккуратно сложенная одежда. Сбросив с плеч юкату, он просто спокойно переодевается, даже чувствуя благоговейный взгляд на всех его шрамах. Сейчас казалось, что горящие в темноте глаза оставляли новые следы поверх старых, нанесёных клинком, но эти взгляды не делали ему больно, даже несмотря на всю свою пристальность. Не трогает, и ладно. Но только он собирался прикрыть плечи и спину, как его приобняли и впились горячим поцелуем где-то на уровне лопаток.       «Так, а вот это уже наглость,» — Подумал Пик, незамедлительно отреагировав и ударив локтем наотмашь, надеясь попасть по нерадивой голове, в которой не осталось ни капли чувства такта. Но его локоть ожидаемо столкнулся с чужой ладонью. И если раньше его руку бы заломили ему за спину, то теперь просто мягко проскользнули к его ладони, переплетая их пальцы. А Пику оставалось только недовольно бурчать.       — Вообще-то можно было и предупредить, — проворчал Пик.       — «Если жизнь перестанет быть для нас сюрпризом, то на что она вообще нужна?»       — Тц, по крайней мере не удерживай меня от того, чтобы тебе врезать.       — «Брак ведь тоже подобен плену: он или разъяряет, или укрощает», — Пик спиной чувствует улыбку на чужих губах, прежде чем повернуть голову и прижаться к ней щекой.       — А это ты к чему?       — К тому, что за тобой должок, Любимый, — Пик не видит, но он полностью уверен, что этот засранец сейчас удовлетворённо скалится.       — «Если ты не прощаешь врага своего, то не ему наносишь вред, а самому себе», — с усмешкой замечает Пик. Он всё же чему-то понахватался от этого горе-философа       — А ты, я смотрю, наглеешь, — Пик затылком чувствует, как над ним возвышаются с недовольным видом. А чего ещё стоило ожидать от Бога, против которого ты направил ранее обращённые в твою сторону слова?       — Стараюсь, — всё же Пику как обычно всё равно на то, что он бесится и он довольно улыбается.       Или он так думал. Потому что, когда ему зажали рот рукой и горячо выдохнули в затылок, стало уже не до шуток. Но за этим последовал лишь очередной поцелуй и больше ничего.       — Я рад видеть, что ты растёшь над собой, — бросил философ, прежде чем отпустить своего супруга. — Буду ждать тебя на улице. Прошу, поторопись и приведи себя в порядок.       Пик же, будучи слегка растрёпанным после всего произошедшего, едва не подавился от чужой наглости и, пробормотав что-то про то, куда этому Богу стоит засунуть свои советы, наконец накинул на свою спину кимоно и пригладил волосы. И пусть рожки сразу же оттопырились обратно, это, в принципе, не важно. Важно то, что выйдя из храма, принадлежащего Данте, он увидел, как тот стоит и смотрит на небо. Густые облака не позволяли ни единому ночному светилу осветить им дорогу. Но Данте это, видимо, не смущало. На вопросительный взгляд Пика он только в пол-оборота повернулся к Королю и протянул к нему руку. Выглядело это до странного настораживающе. Твой супруг, который протягивает тебе руку в окружающей тебя темноте. Прям аллегория на что-то. Ещё и его глаза так светились, будто тот и правда готов вывести его из темноты. Но Пик лишь видел в этом частичное продолжение своего кошмара. Поэтому даже гордость не помешала ему принять тёплую ладонь, лишь бы не отпускать от себя далеко такую родную фигуру.       Данте вёл его к одной из расщелин в горах, к которым сам Пик без проводника в лице Данте не ходил. Помнил свой неудачный опыт, когда он пропустил мимо ушей предостережение Данте и решил, что Куромаку не смог выйти из них сам по причине собственной слабости. И всё бы ничего, но тот факт, что Данте напевал недвусмысленные строки его пугал.       — Есть так много вещей, которых тебе никогда не постичь… иди ко мне, чтобы мы смогли ночь в день изменить… Я клянусь… ты возьмёшь меня за руку и никогда больше не собьёшься с пути.       — Знаешь… это звучит как слова пастыря, ведущего ягнят на бойню, — сказал Пик, оглядываясь назад, на что Данте только усмехнулся.       — Вообще-то эту роль исполнял Козёл-иуда, — не видя ничего странного в своих словах сказал Данте.       — Простите?       — Хех, это специально обученное животное, что водило за собой стадо, в том числе и в их последний путь. Просто потому что такому же как они травоядному, овцам было легче довериться.       От усмешки Данте, Пик почувствовал себя не в своей тарелке. И он не признавался даже себе, что подсознательно давил мысль о том, что до рассвета он не доживёт.       А Данте, будто чувствуя состояние партнёра, поспешил сказать:       — Не волнуйся, никакого отношения к религиозному просвящению эта прогулка не имеет. Можешь считать это просто свиданием.       Тут Пик немного затупил и самым глупым образом спросил:       — Зачем?       — Потому что свидания укрепляют брак, — подушечка большого пальца Данте огладила тыльную сторону ладони Пика, прежде чем тот решился сказать. — И потому что мне не хватает простых романтических взаимодействий, — сказал он, и голос его сквозил нежностью. А Пик готов был поклясться чем угодно, уверенный в том, что тот покраснел.       — Ты до сих пор желаешь романтики?.. — с усмешкой, но настолько же горькой, как и до этого, спросил Пик. — Для таких обречённый отношений, как эти?       — Не говори так… прошу… мы оба были теми, кто не хотел признавать своих чувств. Теми, кто ставил свои амбиции и идеалы выше чужих. И теми, кто вёл себя как последний мудак, лишь бы получить в подчинение чужую силу… или чужое тело. Но знаешь… — Данте вздохнул и обернулся, неожиданно смотря прямо в глаза с жёлтой склерой. Впервые за то время, что они покинули храм. — Всё это не делает наши отношения обречёнными, пока ты не сломлен, а мои чувства не угасли. Ведь мы… можем разойтись, но не можем перестать любить друг друга. Я убедился в этом, когда увидел это…       На вопросительный взгляд Пика Данте просто отошёл в сторону, открывая вид на вершину горы, до которой они добрались, пока вели беседу друг с другом. И от увиденного глаза Пика расширились. Было неожиданно увидеть здесь святилище с таким неоднозначным декором. Конечно же, в некотором роде оно было довольно обычным. Если брать за основу те скудные знания о синтоистских святилищах, что мог припомнить Пик. Перед ними были небезызвестные Врата Тории с подвешенной на них верёвкой симэнава, а за ними уже шла открытая площадка, устланная каменной плиткой. А в центре…

・ ・ ・

      Пик не хотел в это верить...       — Ох, ты всё верно понял, — усмехнулся Данте, взглядом указывая на установленный в центре площадки предмет.       — Это… — голос Императора дрогнул, так и не закончив вопрос.       — Да, это она.       По центру, воткнутая в камень, стояла, будто бы не имея за собой той жуткой истории, та самая катана. В Пиковом Короле эта картина вызывала тревогу. А вот Данте был спокоен, отпустив руку Пика и зайдя тому за спину, он подтолкнул его вперёд.       — Что ты?..       — Смелей. Я хочу, чтобы ты рассмотрел её получше, — мягко улыбаясь, сказал философ, кладя руки тому на плечи и всё так же настойчиво прося подойти к постаменту.       И Пику не оставалось ничего, кроме как подойти ближе. Не показывать же этому горе-божку, что он напуган? Так Пик и оказался рядом с тем, что вызывало в нём столько тревоги. Оказавшись у этого камня на расстоянии вытянутой руки, он увидел всё до мельчайших деталей, от самых маленьких крапинок крови на рукояти, до того места, где лезвие исчезало в камне, а ниже находилось отверстие, через которое тоже проходило железное остриё, покрытое бурыми пятнами. И Пик, ведомый непонятным чувством, будто в полусне, потянулся к этой части монумента. Для того, чтобы только отдёрнуть руку.       — Какого дьявола?       — Ты ведь тоже это чувствуешь?       — Представь себе, да! — Пик не знал, что бесит его больше: то, что Данте снова говорит загадками или то, что этот злоебучий камень его обжёг… — Погоди, что за… — Пик вновь посмотрел на этот обелиск и не увидел никакой возможной причины его высокой температуры.       — Понял наконец.       А Пик бы и рад сказать «да», чтобы не казаться идиотом. Вот только он совершенно не вдуплял, в чём тут дело. Снова посмотрев на свою руку, он задумался над тем, не показалось ли ему. Но Данте, видимо, решил больше не мучать своего возлюбленного и, взяв его ладонь в свою, что сейчас так приятно холодила, он поднёс её к тому самому месту, где Пик недавно обжёгся, и сжал в кулак чужие пальцы, будто защищая. И стоило им вдвоём поднести свои руки к этому месту, как внутри камня разгорелось пламя, не вырываясь за пределы отверстия, но полностью охватывая клинок в том месте. И выглядело это и правду хорошо. Вот только Пику всё ещё было непонятно.       — На удивление клинок ничуть не нагревается, хотя температура в нём немаленькая.       — Тебе то откуда знать? — спрашивает Пик, прекрасно помня, что его парень пусть и был Богом, но огонь ему был нипочём, как какому-то чёрту.       На это Данте только молча потянулся через Пика и коснулся огня так, что языки пламени только слегка касались кожи. На это Пик никак не отреагировал, но только в воздухе повеяло запахом палёного мяса, он тут же схватил своего нерадивого собрата за запястье и отдёрнул порядком подгоревшую руку.       — Данте, ты охуел?! — тут же воспылал праведным гневом Пик. Потому что какого чёрта?! Делать больно его мужчине может только он. Как бы абьюзивно это не звучало, они оба хотели этого. Когда настрой был правильный. А сейчас Данте просто делал себе больно без видимой на то причины. Делал то что Пик ненавидел в нём больше всего остального. — Какого хрена ты вытворяешь?! Что ты вообще пытаешься сделать?!       — Я пытаюсь показать, что в этом мире есть вещи, неподвластные мне, — Данте пожимает плечами, прикрывая глаза в безразличном умиротворении. Но стоял он так недолго, наконец вздыхая и начиная говорить. — Это пламя мне не повинуется. Я не могу понять, в чём дело и что это может быть, а потому запечатал его тут.       Пик в недоумении оборачивается на огонь, что уже и перестал гореть, но не заставил покраснеть даже краешек лезвия. И правда, оно, кажется, совсем не нагрелось. А может… стоит попробовать?..       Пик быстро, чтобы самому не передумать, вытягивает руку и хватается за лезвие и чувствует, как огонь зарождается в его руке, пробиваясь сквозь пальцы, но не обжигая, а так же лениво облизывая их, как это делает бубновый во время прелюдий; тогда это чувствуется так же горячо, в буквальном смысле. Руку постепенно начинал окутывать жар и Пик поспешил сделать то, зачем он вообще это затеял.       Он ведёт свою руку вверх по лезвию, раня кожу на ладони. Останется шрам, но Пику плевать, ему лишь нужно… суметь запечатлеть...       Внезапно пламя темнеет, становясь иссиня-фиолетовым, и это означает, что температура давно перевалила за три тысячи градусов по Фаренгейту. Это выглядело бы красиво, если бы Пика сейчас не сковывал страх, не позволяющий ничего сделать. Но продлилось это недолго. Его руку отдёргивают от злополучного кострища и разворачивают к гневному лицу Данте. Похоже, его Бог злится, и ему снова воздастся за это. Позже. Сейчас Данте быстро сменяет гнев на милость и с сочувствием смотрит на своего партнёра. Наконец произносит в слух один простой вопрос.       — Зачем?       А Пик был бы рад ответить, вот только он сам не понимает. Оборачиваясь на клинок снова, он сквозь фиолетовое свечение видит оставленные на клинке свежие следы крови, что, кажется, уже успели стать частью клинка. И его настигает чувство правильности. И даже Данте всё понимает. Только сетует в своей обычной, безразличной манере.       — Это будет довольно сложно залечить. - бормочет он над его обожжённой кистью. Пик наконец опускает взгляд на руку и не видит ничего страшного. Но Данте неприклонен. И Королю не остаётся ничего, кроме как протянуть её ближе к своему любимому. Тот пригревает пострадавшую руку в своих ладонях, затем прислоняет к щеке, потираясь и призывая открыться, и когда это наконец происходит, размашисто лижет по разрезу. Пик шипит и нетерпеливо дёргает рукой.       — Терпи. Ты же, как я вижу, не прочь обжечься.       — Да. Только вот твой язык куда более горячий.       — Разве?       — Да. Центр пламени всегда менее горячий от того, что львиная доля процессов горения происходят снаружи… — самозабвенно произносит Пик заученную Создателем и передавшуюся и ему теорию. - А твой язык сейчас ощущается как кусок расплавленного металла - сейчас просто хотелось говорить, неважно о чём. Лишь бы не думать о том, что он сделал.       Но, видимо, у Данте были другие планы, так как он начал заходить с другого краю:       — Интересно. Никогда бы не подумал…       — Конечно же нет. Тебе ведь без надобности задумываться над подобным. — в голосе Пика слабо ворочалось раздражение, больше по привычке отчитывать своего безразличного собрата.       — Равно как и тебе, хотя этот жест ведь был неспроста? — Данте вцепился своими красными глазами в душу Пика, отчего тот отвернулся и нервно закусил губу. — Что же это значило? — наконец подвёл к нужному вопросу Данте.       — Тц, а ты не догадываешься? — глаза Пика загорелись красным, ведь он был недоволен тем, что философ продолжает настаивать на том, чтобы Пик объяснился за свой поступок. Он отнял руку, но всё ещё держал её перед собой.       — Я могу сказать свои предположения, а ты можешь с ними согласиться, но от этого они не станут истиной! — на лице Данте загорелась надменность. — А знаешь почему?       — Хах. Удиви меня, — Пик не хотел признавать, что он уступает в этом споре.       А Данте неожиданно сделал лицо спокойным и без намёка на гнев высказал свою точку зрения:       — Потому что в данный момент истина в твоих руках.       И Пик смирился. Что ж, по крайней мере он сможет ответить и самому себе. Теша свою обожжённую руку, он начал неуверенно рассказывать то, что было на душе.       — Потому что… кровь скрепляет клятву… а огонь закаляет сталь, — Пик не понял, с чего это его потянуло на символизм; похоже, общение с Данте без сомнения оставило свой след. — Как ты и сказал: Моя решимость — это мой клинок, а твои чувства — это огонь, и если оба эти понятия остаются в силе, то мы не разойдёмся… и я просто… — его прервал смех, осознание пришло не сразу, но как только до него дошло, он тут же вспыхнул как лесной пожар. — Ну и чего ты ржёшь?       — Я? Да… да так. Просто… просто приятно видеть, что ты перестал считать мои слова пустым трёпом, даже если это так, — захлёбываясь собственным смехом, сказал Данте. Пик в непонимани посмотрел на Данте.       — То есть как…       — Ну, я имел в виду, что не хотел, чтобы ты принял решение о собственном самоповреждении. Ведь для тебя это несвойственно, делать жертвы ради символизма. Но впредь буду знать, что ты не прочь прийти со мной на алтарь и истечь кровью ради нашей любви, — Данте вновь залился смехом, и Пик не выдержал и стукнул его по голове.       — Ты придурок! Я думал, мои поступки для тебя хоть что-то значат, но ты до сих пор смотришь на меня, как на шута!       — Хей, даже в шутке есть доля серьёзных намерений. И, в конце концов, это натолкнуло меня на мысль.       Глаза Данте засияли нежностью, а Пик, смотря на это, только цыкнул, и сложив руки на груди, отвернулся.       — Если это не мысль о том, чтобы сделать перерыв во всём этом цирке, то я даже не… — его прервали объятья со спины.       Это не то, чего он хотел, ведь Данте снова, видимо, вознамерился сбить весь его пыл, но заместо того, чтобы что-то говорить, он положил руки поверх его ладоней и, заставив сделать резкий поворот так, чтобы Пик оказался к нему лицом к лицу, держась за руки. Пик нахмурился и раздражённо рыкнул, но тут же от удивления его рожки встали дыбом, ведь Данте неожиданно прислонился своими губами к его.       Вот только его губы не были в положении для поцелуя, сейчас он просто ухмылялся ему в лицо, находясь до невозможного близко. А на лице Пика за эти несколько мгновений проскользнуло множество разных эмоций. Но и он не спешил уступать, даже когда эта буря прошла. Это была как будто их маленькая игра, кто первый признает, что желает этого больше, Пик не собирался сдаваться, пусть и не отстранялся; он считал, что так просто уступать, когда тебя насильно в это втянули, непозволительно, и поэтому Данте пришлось уступить.       Прикрыв глаза, он примкнул к покусанным губам чуть плотнее, захватив и немного смяв нижнюю губу партнёра. Пик смягчился, отметив про себя свою победу, и мягкость партнёра он принялся повторять за Данте, слегка прикусив чужую верхнюю губу. Тот был не против. С некоторых пор у него тоже эта тяга к укусам, как он говорит, теперь он лучше понимает, почему Пик так этим наслаждается. Вкус чужой крови, когда губа всё же лопается под напором острых клыков, такой же, каким он его запомнил. Зализывая ранку Пик одновременно углубляет поцелуй, но уступает, позволяя Данте вести его. Данте удовлетворённо отмечает, что счёт сравнялся, и отвечает. Мягко. Не торопясь. Некуда, да и незачем. И наконец закончив, он говорит.       — Я всерьёз подумал над тем, чтобы посвятить это место памяти нашей любви.       — Тц, одна из твоих фанатических идей?       — Фанатичным ли было обжигать и резать себе руку? — тут уже Пику нечего было сказать. — Мы стоящие друг друга клоны. Оба Фанатики. Возможно, мы являемся теми, кому никогда не стоило сходиться, но кого это волнует?       — Уж точно не меня. Если захочу, я сломаю все рамки, в которых мне тесно. Иначе я просто задохнусь.       — Твои амбиции всегда были тем, за что я тебя полюбил.       — А тебя я полюбил за твои извечные символичные выходки.       — К чему ты это? — Данте был немного удивлён, но стоило только Пику поднять руку, он всё понял. — Хах, я забыл про неё.       — Ты носишь её с собой? — Пик усмехнулся. На этот раз искренне.       — На удачу, как и некоторые другие вещички.       — Например? — Пик с ласковым и игривым взглядом прильнул ближе, желая ухватить ещё один поцелуй.       — Например, Кама-сутра, — Пик отстранился, а Данте только усмехнулся с его выражения лица, высунув язык.       — Ты серьёзно?       — Ну-у, никогда не знаешь, когда пригодиться.       — Тц, идиот… — Пик не мог простить этот неизящный намёк на их сексуальную жизнь.       — Согласен. Но я твой идиот, — Данте поднял его руку, которую оплетала красная лента, которую они использовали на их церемонии, и сказал. — На веки вечные.       Пик цыкнул языком и недовольно закатил глаза. Но его недовольство мгновенно улетучилось, стоило только Данте притянуть его за талию. Тут уже всё его внимание привлекли только глаза Данте. В них как будто отражались огни. Казалось, время застыло, а они продолжают смотреть друг на друга. И они могли и дальше так стоять, но Данте отвлёк своего возлюбленного фразой.       — Ты пропустишь всё самое интересное.       — А?       Данте снова провернул Пика на сто восемьдесят градусов и прижал к своей груди, продолжая держать его за руку. Пик с недоверием посмотрел вниз, где руки философа обнимали его за талию, но его голову мягко приподняли за подбородок, дабы показать, что вокруг них развернулся звездопад.       Яркая картина как из сказки, что ещё недавно отражалась в красных глазах, сейчас была так прекрасна, что Пик затаил дыхание. А Данте снова посмеялся.       Пик вздохнул:       — Что опять тебя развеселило?       — Ничего. Просто подумал, что ты так засмотрелся на меня, что даже не заметил это чудо.       — Возможно, — отрицать и спорить Пику сейчас совершенно не хотелось, что удивило Данте. Но его изумление переросло в лёгкий шок, когда Пик спросил. — Сейчас ведь уже перевалило за полночь?       — Ну, да…       Пик сжал руку Данте с нежностью говоря:       — С годовщиной, Дорогой…