Безымянный человек

Фримен сидел на троне, скучающе уставившись в белую пустоту. Бесконечное, немое полотно. Опрятное, но от того раздражающее и гнетущее. Сколько лет он видит его перед собой? Кажется, десять, но возможно и больше. Вокруг, как всегда, была тишина. Вязкая, неуютная. Он не привык к такой. Он никогда не думал, что она станет такой. Когда-то давно ему было с кем завести разговор. Может, было бы и сейчас, не будь он таким правдолюбцем. Но это часть его самого, что он мог с ней сделать? Люди, окружающие его, всегда казались ему глупыми. Большинство не блистало умом и из этой толпы он всегда выделялся. Этот факт был ни удивительным, ни приятным ему. Не каждый захочет общаться с тем, кто знает и рассуждает лучше него. Но для Фримена это не казалось проблемой. В конце концов, он не обязан опускаться на уровень большинства лишь чтобы не задеть чьи-то нежные чувства. Он никогда не собирался скрывать свой интеллект в разговорах, но… спустя время даже тишина перестала отвечать ему. Годами раньше молчание было для него блаженным и желанным. Его откровенно раздражал информационный шум. Люди всегда утопали в нем, лишь бы не слышать самих себя. Каждая попытка собеседников вовлечь его в это была верной неудачей; Фримен слушал их истории, банальные донельзя, стараясь не зевать, после чего с охотой менял тему. Его рассуждения никогда не были столь же скучны, сколько их. Не были столь же нелепы. Он всегда был лучше, выше их пустых слов. Его тронный зал, не являвшийся ничем иным, как пустой пустотой белого цвета, казался ему Раем. Никаких помех или шума. Здесь не было ни единой вещи, что могла бы сбить его с мыслей. Но с годами ничто не казалось более унылым и гнетущим, чем молчание напротив него. В мире не было никого, кто действительно мог бы переспорить Фримена, но теперь никто даже не пытался. Сидя там, глядя в белое ничто, он думал про себя, что это беззвучное блаженство было всего лишь иллюзией. Маской, которая скрывала не поддающийся царапанию зуд. Его взгляд блуждал в пустоте, где на мгновение мелькнул проблеск цвета. Он тут же исчез, но оставил после себя странное, незнакомое ощущение. Потребовалось ненадолго задуматься, прислушиваясь к подсознанию, но очень скоро Фримен поймал маленькое, будто несуществующее воспоминание о ком-то. Когда-то здесь, напротив него, стоял человек. Фримен не помнил ни его имени, ни его лица. Но из всех людей, которые спорили с ним, он выделялся своей тишиной. Люди и молчание редко сочетались. Уж что могло сравниться с их слабоумием, так это их громогласность. Словно прав тот, кто крикнет громче. Их речь была грубой, а недовольство ярким. И было приятным, — но не более, как он думал тогда, — изменением то, что его не перебивали, пока он договаривал мысль, не повышали голос по пустякам. Воспоминания были подобны выцветшим страницам из потерянной книги. Фримен мог разобрать очертания слов, о чем они, вероятно, были. Помнил, как приятно ее читать. Но не имея ее перед собой, он был бессилен перед временем, что размыло строчки в его голове. Тот человек имел честь остаться при своем. Не так, как другие, с позором уползая в руины собственных иллюзий, нет. Совсем по-другому. «Думаю, здесь каждый по-своему прав. Я останусь верен своим словам, — кажется, так он говорил, — Но мне была приятна эта беседа, спасибо тебе,» — он добавлял достаточно часто, чтобы он мог запомнить. И Фримен не ценил это так, как должен был. Когда они имели честь разговаривать, он не выделял его среди других, хотя отрывки тех дней рисовали его как хорошего собеседника. Сидя в беззвучном тронном зале, в настоящем, Фримен пытался заглянуть в прошлое собственного разума. Будто сон, размытый и едва достижимый, он ускользал от него. Уходил. Словно он никогда не хотел возвращаться к нему. Не имевший ни прозвища, ни внешних черт, что осели бы в памяти, он продолжал стоять посреди опрятных размышлений. Фримен находил странным то, что совершенно неприметный, неизвестный человек, отказывался уходить. Если он был ему не важен, почему ему так хочется вернуться в их встречу прямо сейчас? Фримен закрыл глаза, пытаясь воссоздать про себя их разговоры. Все, о чем он мог думать и помнить был… голос. Голос мужчины, окрашивающий его серые будни в пастельные тона. Он никогда не знал, как правильно характеризовать голос. У него не было больших познаний в музыке. Но он мог точно описать его тон как тихий, вежливый. Возможно, любопытный. Но Фримен едва ли мог вспомнить конкретные фразы, будучи уверенным, что он не выдумал их. Любой контекст их разговора был утерян. Он мог вспомнить собственные слова, как он говорил и говорил, и изредка голос, которым безымянный отвечал. Тон, ритм, интонация, каким спокойным он казался. Фримен почти ясно помнил это. Он помнил, что ему нравился этот голос. Но мужчина, все же, старался не перебивать, слушая, как Фримен в очередной раз рассуждает о людях, беззаботно губящих собственный мир день за днем. Фримен был хорош в том, чтобы рассказывать, как обстоят дела, что представляет собой общество. Это было ему интересно и почти всегда ему удавалось в полной мере полюбоваться на это со стороны. Он не принимал ничего близко к сердцу, всегда зовя себя логичным, а не эмоциональным. Но вспоминая того, кто был рад его слушать, он чувствовал что-то, что не мог до конца описать. Их разговоры тешили его самолюбие, да, это было приятно, но не только. Ему нравилось, как его слова находят пристанище в ушах этого человека. Вспоминая это, он находил себя… счастливым, если не сказать больше. Он не осознавал этого, когда они говорили. Он бы никогда никому не признался, даже себе, что это не удовольствие от победы в споре, а подлинная радость от того, что кто-то его слушает. Ответом на теплые воспоминания была та же тишина. Одинокая, почти меланхоличная и жалящая. Фримен не мог вспомнить, почему они перестали разговаривать. Что могло произойти тогда? Должна была быть причина, по которой этот человек исчез. Что-то должно было произойти. Как кто-то, кто слушал так, мог просто исчезнуть? Они виделись много раз. Они проводили много времени вместе. Разговаривали, слушали, делились. Он не помнил, когда это началось или где, но они были… близки. Как можно так близко подобраться к кому-то и не вспомнить даже его имени, лица, вообще ничего? Все было пусто. В голове остался только один звук. Как шепот. И… и одно слово. Одно-единственное слово… оно ощущалось… …особенным. Взгляд Фримена остановился на пустоте перед троном. Внезапно его разум дорисовал забытую годами картину: знакомый невысокий силуэт стоял там, опустив голову. Последний разговор, казалось, взял свое, вынырнув из темноты его усталой памяти. По щеке Фримена скатилась хрупкая слеза… И горькое слово «прощай» эхом отозвалось в его голове. Он не понимал. Почему он так себя чувствует? Почему это заставляет его ощущать себя таким… пустым? Это казалось таким тривиальным, таким глупым. Он едва мог что-то вспомнить, а теперь он рыдает как дурак. Перед ним не было его лица, не слышно его голоса, он не знал его имени, ничего о нем, но все чувства нахлынули. Что-то просто исчезло из его жизни. Чего-то не хватало, но он не понимал чего. Это должно быть нелепо. Почему… почему так больно? Он закрыл лицо руками. Он не хотел больше вспоминать. Но разговор вернулся к нему, не спрашивая разрешения. «Когда мы вместе… Я почти всегда чувствую себя глупо», — тихо и невероятно грустно говорил мужчина. «В последнее время я понимаю, что мне нечего сказать. Я чувствую, что не стою твоего времени», — продолжил он в тот раз. «Может, мне действительно стоит уйти». «Поступай как знаешь», — ответил Фримен. Теперь он мог слышать. Каждое слово, каждое предложение, с идеальной ясностью. Тон, полный страдания, легкая дрожь, тихий голос. Фримен помнил свой собственный ответ, он был холодным, отстраненным, беспечным. Он был… неправ. Ужасно, ужасно неправ. Волна эмоций нахлынула на него, и каждый год пережитого им одиночества тяжело осел на его плечи. Одиночества, к которому он был слеп. Одиночества, которое он создал. Все это время рядом мог быть кто-то. И он отпустил его. Почему это были единственные слова, которые он мог вспомнить? Он сказал так много. Поделился столькими. Почему он не помнил их? Все, что он мог вспомнить, это чувство, которое мужчина получал от разговора с ним… он чувствовал себя никем. Это причиняло ему боль. И что он на это сказал? Поступать, как он решит. Он отмахнулся от его переживаний, от горя, которое он создал ему своей снисходительностью. Почему он не нашел нужным утешить его? Неужели этот человек действительно… не важен? Он не ушел потому, что поранился о его интеллект, нет. Он ушел, потому что Фримен позволил. Фримен не держался за него, он держался за свое откормленное эго. Он просто отпустил его и тишина после того разговора повисла в этих стенах навсегда. Если бы он только мог вернуть его, если бы вдруг он мог… И даже тогда он не заговорил бы с Фрименом, как прежде. Он сделал все, чтобы ничего и никогда не было, как прежде. Слезы катились по щекам, тихие и горькие. Здесь больше не было глупого стада, лишь одинокий глупец. Он больше не мог найти смысл ни в одной из речей, произнесенных им когда-либо. Как они могли иметь хоть какой-то вес? Особенно сейчас, когда некому было слушать. Когда даже безымянный человек его оставил.