Пустая благодать

      22 ноября       — Как ты себя чувствуешь, Эван? — участливо поинтересовался Натаниэль.       Эван кое-как устроился на широкой кушетке рядом с креслом доктора. Лежать ему не очень хотелось, но это положение было единственным, в котором тело могло полностью расслабиться. Парень сжимал в объятиях огромную мягкую игрушку для успокоения. Этот длинный енот заменял присутствие Чарли на приватной сессии, когда нужно было работать с доктором один на один.       — Уже немного лучше, спасибо, доктор, — улыбнулся Эван.       — Сколько ты спал сегодня?       — Много. Как мне сказали, уснул в шесть вечера, а проснулся только к завтраку. Он был в восемь утра.       — Выходит, четырнадцать часов, — доктор отметил это на бумаге. — И как ты себя чувствовал после сна?       — Отдохнувшим.       — Ничего не болело?       — Была тяжесть в голове, но быстро прошла.       Отслеживание сна теперь было такой же частью лечения, как походы к психотерапевту и приём назначенных лекарств. Врачи со сдержанной озабоченностью отметили, что у Эвана развилась нездоровая тенденция засыпать на очень долгое время. Вместо положенных восьми-девяти часов сна парень мог легко проспать от пятнадцати и больше. Доктор Натаниэль сразу же поспешил успокоить Эвана и объяснил, что это не более чем защитная реакция организма. Для него много спать теперь означало минимальное столкновение с неспокойным, непредсказуемым миром.       — Это хорошо, — одобрительно кивнул Натаниэль.       — Это точно не из-за травмы головы? Так ведь можно и всю жизнь проспать, — неуверенно сказал Эван. В первый же день на обследовании доктор Коллин обнаружила у него в голове кисту. Испуг и желание разрыдаться были встречены женщиной с осторожным обещанием досконально изучить проблему и решить её. Но перестать думать об этом пока что было невозможно.       — Травма, бесспорно, влияет на твой сон, на поведение и на эмоции, которые ты испытываешь. Твой случай не из простых ещё и по той причине, что с тобой произошло очень много стрессовых событий.       — Это ведь не рак?       — Почему ты думаешь, что это рак?       — Потому что моя мама умерла от рака мозга. Эта болезнь неплохо передаётся по наследству.       — Понимаю... Ты хочешь поговорить об этом?       — Наверное... — Эван задумчиво прочесал ворс на игрушечном еноте. — Мы уже говорили об этом с Сильвией и Чарли. Мне кажется, я только всех напугал своей истерикой.       Было ужасно. Вечером, за ужином после обследования, они решили поговорить. Едва на обсуждение вынесли странное образование в его голове, у Эвана случился срыв. В тот момент это определённо означало, что это рак и судьба матери настигла его. Испуганная Сильвия два часа успокаивала парня, убеждая, что киста — это последствие ушиба и врачи это исправят. Чарли, сам дрожа от бессилия, всё это время укачивал его на руках, пока Эван не забылся тревожным сном.       — Значит, ты боишься, что случившееся с твоей мамой повторится и с тобой?       — Боюсь. Мама была онкологом, и вот... это ей совершенно не помогло.       — А как это должно было ей помочь?       — Никак... — вздохнул Эван, отведя взгляд на стену. Туда, где висели плакаты с лиминальными пространствами. — Это просто нечестно. Она была умной и многих спасла от этой болезни. Её звали работать в большой город, но она отказалась, чтобы помогать тем, кто живёт в нашем округе и в соседних тоже. Мама вытащила с того света сотни людей. И это что, божья благодарность? Так он ей отплатил за благое дело?       — Ты веришь в бога, Эван?       — Уже нет... Сложно сохранять веру, когда всё так сумбурно и не подчиняется контролю. Раньше я верил, но теперь не нахожу на это сил. Я не хочу верить в Бога, который позволил моей маме так мучиться перед смертью. И позволяет маленьким детям так тяжело болеть и гибнуть тысячам людей в бессмысленных войнах. Нет. Я не хочу об этом говорить. С этим и так всё ясно.       — Ты разочаровался или перестал слышать Его?       Эван пожал плечами. Он уже не знал, верил ли когда-то по-настоящему. Мама относилась к вере нейтрально. В работе она полагалась только на себя и свои знания, но видела, как важно больным людям держаться на плаву благодаря надежде. Если эту надежду давала вера, она не смела её разрушать.       Во что мог верить он, когда она ушла и жизнь покатилась под откос? Только в святое обещание, данное ей перед расставанием.       Улыбаться. Несмотря ни на что.       И он улыбался, улыбался, улыбался. Улыбался в лицо каждой беде, что валились на него без остановки. Они никогда не уходили, всё прибывая и складываясь штабелями вокруг него. А он улыбался. Каждый новый день после очередных побоев отца. После того, как доверился ненадёжному парню. Даже после того, как Глория поступила с ним, каким-то чудом он находил силы улыбнуться ещё раз.       — У меня была вера в то, что я выстою, если буду продолжать видеть хорошее во всём. Буду продолжать замечать красоту мира и людей, буду открыт. Мама просила меня улыбаться. Я делал это. Но легче не стало, — произнёс Эван, крепче прижимая к груди игрушку. Игрушка улыбалась в ответ. Что Эван мог сказать маленькому плюшевому еноту, который повидал в этом кабинете сотни сломленных душ и для кого-то из них служил утешением, но был вынужден продолжать улыбаться? Просто потому что другой эмоции у него не было. Потому что от него не ждали другого.       — Ты чувствовал себя легче, когда следовал этому обещанию?       — Иногда. Даже боль от потери затихала. Сохраняя позитив, я чаще видел хорошее и светлое. Красивые цветы, ясное небо, вкусный завтрак... Это ведь уже повод порадоваться, да?       — Я полностью с этим согласен, Эван. Живое всегда хочет жить, а ты — живой. Находить ниточки, за которые ты схватишься и удержишься на плаву, — естественно.       Эван молча хмыкнул. Он давно запутался в этих ниточках, не зная, какая приведёт к спасению, а какая задушит его. Все они выглядели одинаково, особенно через призму позитива. Многие из них ему на шею набросили самые близкие. Отец, Джулиан, Глория... а он продолжал искать в них что-то хорошее. Чтобы понять. Простить.       Простить, даже если никто из них не попросил прощения.       — Вы говорили с папой о смерти мамы, когда её не стало?       — Недолго. Он начал пить последние месяцы и окончательно сорвался после смерти мамы. Мог уходить на недели. Однажды он узнал, что я... мне нравятся кроме девушек ещё и парни. Тогда начал бить и говорить, что это я должен был умереть.       — А с кем-нибудь ещё ты говорил о смерти мамы тогда, в то время?       — Нет.       — Ты оплакивал её?       — Да... Но недолго. Я думал, что она там, на небесах. Всё видит и расстроится из-за этого.       — То есть, в такие моменты ты намеренно останавливал себя? Начинал плакать и потом останавливался?       Эван кивнул. Так и было. Сначала он прикладывал усилия, чтобы не дать волю эмоциям. А потом это вошло в привычку, и слёзы сдерживались уже автоматически. При отце, который так же гасил своё горе в бутылке дешёвого виски, перед задирами в школе, где нельзя показывать слабости. Показал лишь при Джулиане и ненадолго поверил, что такой несовершенный, ранимый Эван, со слезами, израненным нутром, будет принят им безусловно.       — Сдерживаться стало сложнее, верно?       — Да. Любое слово или мысль... и я...       — Ты столкнулся с большим горем в юном возрасте, Эван. Никто не помог тебе пройти через этот период, — проникновенно произнёс доктор, придвигаясь чуть ближе. — И ты не дал себе прожить это горе. Не намеренно, но ты запретил себе делать это. Ты запер себя с ним в одной клетке.       — Под клеткой вы подразумеваете мою голову?       — Твоё тело, если такая метафора тебе понятна. Боль от потери накапливается не только в голове. Она подкрепляется воспоминаниями и мыслями, от которых в такой тяжёлый период невозможно укрыться. И когда становится совсем невыносимо, тело стремится освободиться от боли. Это естественно и насущно.       — Я понял... слёзы — ключ от клетки... — сдавленно прошептал Эван. Этот разговор бередил старые раны. Так осторожно, что он практически не замечал этого, пока не ощутил, как пропадает голос. Горло отекло, не пропуская кислород, потяжелело тело. Давление расползалось свинцовым ядом по всей груди, зажимая сердце и лёгкие.       — О чём ты думаешь, Эван? Ты можешь говорить? — мягко, заботливо спросил Натаниэль.       — Я обещал, что буду сильным... — спазм в горле уродливо ломал его голос, и от этого хотелось завыть ещё сильнее. — И я не справился...       — Сосредоточься... Я тебя проведу. Мы пройдём через эту боль вместе. Сейчас это может быть страшно, тяжело, но этот момент очень важно прожить. Давай вернёмся в момент, когда тебе было очень больно. Когда это произошло?       Эван скрутился на кушетке, стиснув кулаки, как будто это могло спасти его от того, что вот-вот вырвется наружу. В голове копошилась сотня змей, поджигаемых раскалённым металлом. Он старался зацепиться за нужную мысль, но все они в панике ускользали. Ещё недавно казалось, что его жизнь не так уж плоха и откровенно болезненные моменты он сразу же вспомнит. А здесь, в кабинете психотерапевта, под натиском эмоций, болезненным казался каждый день последних двух лет.       — После похорон, наверное... Когда я вернулся в пустой дом.       — Эван... Расскажи, как всё было в тот день.       — Сначала прошла панихида. Маму все знали, поэтому почти все в городе пришли на её похороны. С самого утра отец ни с кем не говорил... и со мной тоже.       Отцу не терпелось уединиться со своим горем где-нибудь подальше от всех. Всю службу в церкви он просидел, глядя в стену абсолютно пустым взглядом. Абстрагировавшись от слов священника, тихих всхлипов и соболезнований. Эван сидел поблизости и старался не привлекать к себе внимания. Любое слово или сочувственный взгляд со стороны могли выбить почву из-под ног.       В тот день все забыли о разногласиях и объединились. Но пропасть между Эваном и отцом ощутимо расширялась с каждой минутой молчания.       — Маму похоронили на кладбище... Я нёс её гроб вместе с отцом, мистером Кеннеди, шерифом Ланкастером. Ещё там был Рейн и мистер Мур... Я хорошо запомнил, что на кладбище больше не было ни одной плиты с фамилией Холден...       — Ты плакал на похоронах?       — Нет... я не смог. Я хотел, чтобы она мной гордилась... Видела... Как хорошо я справляюсь...       — Хорошо... а что было после похорон?       — Отец ушёл раньше. Он так делал в последнее время. Ему было всё равно, кто позаботится обо всём, он просто сбежал... Я вернулся домой один.       — Вспомни, что ты почувствовал в этот момент?       Память, сопротивляясь, через силу вытащила это воспоминание. Из дома ещё не выветрился запах лекарств и смерти. На столе у входа, словно в издёвку, лежали нераспечатанные письма со счетами за медицинское обслуживание. Стояла полная тишина. Лишь в ванной Эвана капала вода из протекающего крана — Уильям Холден перестал заботиться о доме с тех пор, как узнал, что его жена не выберется живой. Капли отсчитывали секунды новой реальности, в которой больше не было мамы.       — Я... почувствовал... — Эван судорожно всхлипнул, почти до треска сжимая ткань плюшевой игрушки. Он продолжал сопротивляться по привычке, но выдержка покидала его. — Что я самый одинокий человек... на земле... Я пошёл в спальню к маме... раньше там была их с отцом мастерская...       — Продолжай... Ты можешь не торопиться, самое главное — продолжай... Представь этот момент.       — Я пришёл туда... Там лежали её вещи, на столике морфий и куча таблеток, ещё не застеленная кровать... Я сел на пол рядом с кроватью... мне хотелось оставить всё как есть, я только взял её подушку...       Его тело сжалось, как пружина. Возрождая этот момент, оно приняло ту же позу, прижимая вместо подушки мягкого енота-компаньона. Тряслись руки, на автомате стиснулись зубы. Эван больше не мог говорить, не мог дышать. Доктор не прикасался к нему руками, лишь продолжая спокойно, в меру настойчиво давить на обнаруженную гноящуюся рану.       — Не отпускай эти мысли... дай им пройти через тебя. Прислушайся к своему телу, оно сейчас говорит с тобой.       Эван замотал головой, закрывая лицо игрушкой. Сердце уже пульсировало где-то в горле, вместо слов прорывались первые жгучие слёзы. Дрожащее тело пылало, порываясь вскочить, бежать без оглядки, лишь бы не сталкиваться с болью. Не возвращаться в спальню, где он, лежа на полу в обнимку с маминой подушкой, скулил словно раненый зверь. Его стоны — словно нескончаемый кошмар, ядовитое море отравленных слёз.       — Эван... — Натаниэль обратился к нему практически шёпотом. — Ты проделал большой путь, чтобы снова оказаться в этой спальне. Ты можешь сбежать оттуда в любой момент... Но маленький Эван всё равно останется там. У него только что умерла мама, и рядом с ним никого нет. Только ты можешь помочь ему пережить это тяжёлое время. Освободи его от этой боли.       — Ка-а-ак...       — Он не обязан быть сильным, и ты тоже. Обещания и клятвы могут подождать... Маленькому Эвану нужна твоя помощь. Обними, скажи, что мама всё равно гордится своим мальчиком. Даже если он сто раз заплачет от того, что она ушла.       Тогда его никто не обнял. Окружающие сдержанно хлопали по плечу, говорили мужаться, говорили, что всё пройдёт. Но ничего не прошло. Всё становилось хуже, а он, наивный идиот, всё ждал улучшений.       Дрожащий от паники комок нервов взорвался в груди. Тело испустило протяжный испуганный вой, от него стало ещё страшнее, но остановить его уже не могло ничего на свете. Слёзы покатились градом, тут же впитываясь в плюшевые енотовы щёчки. Улыбающийся зверёк был готов всё стерпеть, забрать боль трясущегося от напряжения тела. Теперь... каждое движение напоминало о том, сколько времени оно держалось.       Доктор Натаниэль больше ничего не говорил. Не успокаивал и не прикасался к Эвану, давая прочувствовать момент сполна. И он чувствовал, как тревожным набатом рвутся наружу горькие всхлипы. Стена, возведённая, чтобы удержать чувства внутри, рушилась на глазах. Эван оплакивал её руины, своё одиночество в трауре, потери, несдержанные обещания. Он роднился со своим горем, и на это ушло немало времени.       Эти эмоции перестали быть чуждыми, когда ком в горле ослаб. Грудь больше не сдавливало, и дышать стало легче, словно отчаяние смыло пролитыми слезами. Рыдания сменились всхлипами, и те становились тише и реже. Натаниэль бесшумно встал и подал Эвану бумажные платки и стакан воды. Выпив всё, Эван медленно вытёр слёзы. Вместе с ними схлынули все силы, накрыла усталость.       — Как ты себя чувствуешь, Эван?       — Устал... очень сильно хочется спать.       — Это нормальная реакция. Твоё тело избавилось от стресса, который застрял во времени. Так и должно быть. Тебе стало легче?       — Да...       — Сможешь описать перемены?       — Мне легче дышать... И с плеч ушло напряжение. Меня больше не тянет к земле.       — А что насчёт морального состояния? Стало легче или хуже?       — Было страшно сначала... Всё ушло, я больше ничего не контролировал, и мне даже начало казаться, что... что я не смогу успокоиться. Я испытываю вину за такие истерики.       — И сейчас? — поинтересовался доктор.       Эван к приятному удивлению обнаружил, что в этот раз всё было иначе. В этот раз он дотянулся до чего-то действительно важного.       — Сейчас... нет. Я чувствую облегчение...       — Это был очень важный момент в нашей терапии. Твой страх потери контроля абсолютно понятен. Чувствовать, что ты управляешь своей жизнью, так важно... Да, к сожалению, мы не можем контролировать всё. Но мы с тобой пойдём маленькими шагами и постепенно вернём тебе почву под ноги.       — Вы... думаете... я справлюсь? — Эван всхлипнул ещё раз, проживая остаточную реакцию тела.       — Ты очень сильный человек, Эван, которому пришлось пройти много плохого в одиночку. Рядом не было надёжной родительской фигуры, которая научила бы тебя управлять своей силой. У тебя был только ты, и твоё тело и психика выбрали самый быстрый и лёгкий способ защитить тебя. На это уходило очень много энергии, и теперь тебе может казаться, что у тебя ничего не осталось. Но это не так. Мы залечим твои раны. Научим тебя жить в гармонии с твоей силой и твоими чувствами.       Эван почувствовал, как внутри него, наконец, начинает рассеиваться многолетняя туча и наступает ясность. Волнение перед предстоящим путём к исцелению ещё холодило рассудок, но на фоне усталости это чувство было вторичным. Уязвимость, которую он заново открывал для себя, была робкой и осторожной, но в ней не было колкого страха.       — Я ещё сомневаюсь... но я буду идти вперёд.       Хотя бы потому что путь назад сгорел. Там не за что было держаться.       — Сделанный сегодня шаг невероятно важен, и я тобой очень горжусь. Хочу, чтобы и ты собой гордился.       — Я горжусь, — скромно и устало улыбнулся Эван.       — Что хорошего ты унесёшь сегодня с собой?       — Пожалуй... знание о том, что... можно не улыбаться, если не хочешь.

***

      — В кабинете психотерапевта нужно говорить только о своих проблемах, да? — негромко спросил Чарли. С начала сеанса прошло уже несколько минут, и мистер Харрис любезно разрешил ему настроиться на работу в комфортном темпе, даже если это означало полное молчание и бездействие.       — Не обязательно. Если чужие проблемы — источник твоего беспокойства, мы можем поговорить о них, — ответил доктор. Сидя на своём месте, он опять делал какие-то пометки, хотя Чарли ничего не делал и не говорил. Что он там записывал, можно было только предполагать.       Чужие проблемы Чарли вообще не волновали, и это было естественным ходом вещей. Каждый сам за себя, награды за альтруизм не будет, лишь обман и предательство — так считал отец и сделал куда более весомый вклад в воспитание сына. В отличие от матери с её пожизненным служением обществу — вот чьи взгляды Чарли никогда не мог разделить. Перед обществом хотелось только опозориться и упасть пониже, чтобы увидеть перекошенное в отчаянии и стыде лицо Линды.       Был только один человек, чьи проблемы Чарли был готов ставить впереди всего на свете. А эти проблемы, словно в издёвку, не просто выходили за пределы его жалких возможностей. Они, насмешливо глядя издалека, ускользали от правосудия, опытных врачей и мало-мальски объяснимых законов жизни. Едва добравшись до безопасного островка за помощью, не успев даже перевести дух, он снова слышал их мерзкий шёпот и смех. Над искалеченной судьбой Эвана. И своим бессилием.       — Они — всё, что меня теперь волнует.       Вчерашний результат обследования почти уничтожил его. Так, что собственный мир потух и уплыл на задний план. У Эвана в голове нашли кисту размером с мизинец взрослого мужчины. Услышав об этом, Чарли на полминуты разучился дышать. Здесь, вдали от Эмбер-Хилла и прочих опасностей, он совершенно забыл, что возлюбленного у него могут отнять не только люди. Смертельная болезнь или нелепая случайность всегда могут ударить исподтишка. И что он, Чарли Райт, сможет сделать в ответ?       Абсолютно ничего.       — Поговорим об этом. Ты не против? — предложил Натаниэль. Он смотрел на Чарли взглядом умного лабрадора. Если бы он был собакой, то, конечно же, им.       — Наверное... Я думаю, что нет... — Чарли старательно делал шаги навстречу доктору, умом понимая, что тот старается помочь. Но что-то внутри всегда тормозило. Он не спешил доверяться.       — Давай, как мы и условились. Шаг за шагом, с моей помощью. Расскажи о том, что волнует тебя больше всего именно сейчас.       — Эван. Точнее, его здоровье и... вообще. Благополучие.       — Это из-за обследования, я так понимаю. Из-за кисты.       — Да. Это серьёзно?       — Всё, что касается головы, всегда немного серьёзнее прочих органов. Но случай не так тяжёл, как могло показаться.       — Вы или Коллин можете рассказать мне правду? — Чарли нервно заёрзал на месте, комкая обивку дивана.       — С чего ты решил, что мы скрываем её?       — От Эвана можно было и скрыть подробности, чтобы он не волновался. Ему ведь нельзя, он в тяжёлом состоянии. Сильвии явно сказали больше, но она мне ничего толком не объяснила, постоянно переводила тему. Вы знаете, это капец как бесит, когда все вокруг пытаются сделать из тебя идиота, который типа ничего не понимает!       — Вот как... — Натаниэль бросил быстрый взгляд на свои пометки, что-то черкнул ручкой. — Ты полагаешь, от тебя скрывают полную картину.       — Я в этом уверен.       — Думаю, ты понимаешь, что у нас, как у специалистов, есть определённые обязательства, которые мы должны соблюдать. К примеру, врачебная тайна. Она касается только пациента и его близких родственников. Иногда исключительно пациента. Это очень тонкое дело, особенно в психиатрии.       Чарли раздражённо фыркнул, не проконтролировав эмоции на лице. И доктор Харрис это заметил. Он чуть наклонился вперёд, обращаясь к Чарли с немного иной интонацией.       — Чарли... никто не планирует назло тебе скрывать правду. Всё уже было сказано без утайки, а намерения миссис Кеннеди могут быть продиктованы заботой о вашем самочувствии.       — Так с ним всё будет хорошо? Вы можете обещать, что всё будет хорошо?       — Тебе нужны гарантии? Ты почувствуешь себя лучше, если получишь их?       — Да. Иначе что вы за врачи такие, если пациента вылечить не можете? — злобно фыркнул Райт, отворачиваясь от мужчины. Тело уже знакомо поколачивало, кипел внутри постыдный гнев. Он бросил быстрый взгляд на часы: прошло всего-то десять минут. Сбежать при всём желании не получится.       — Что ты чувствуешь по этому поводу?       — Вы издеваетесь?!       — Вовсе нет. Я делаю свою работу и пытаюсь помочь своему пациенту справиться с болью. Но боль нельзя просто так перескочить и сразу стать счастливым. Через неё нужно пробираться, чтобы достать все шипы, промыть раны и наложить швы. В противном случае начнётся нагноение в виде неуправляемых эмоций.       — Меня бесят ваши аллегории, доктор. Говорите как нормальный человек, пожалуйста, бля.       — Я тебя понял, Чарли. Но чтобы найти понятный тебе язык, мы должны продолжать разговор. Итак... Эван. Тебя очень беспокоит его состояние. Почему?       — Потому что он дорог мне. Я... — Чарли вовремя вспомнил, что подобные откровения делать опасно даже вдали от их дома, и съёжился в закрытой позе. — Я с ним прошёл много всякого дерьма. Я хочу, чтобы у него всё было хорошо.       — Это многое объясняет. Совместно пережитое горе сближает, это факт. Скажи мне, что, как ты думаешь, от тебя скрывают?       — Что это нельзя вылечить. И что ему станет хуже. И что он станет инвалидом при операции или вовсе умрёт в муках, — худшие варианты будущего посыпались из него словно из рога изобилия. От того, как легко эти слова вылетали из него, становилось ещё страшнее и неуютнее. Райт привык ждать самого плохого, и этот вопрос был торжеством его тревожности. Натаниэль кивал на каждый из них, не прерывая его.       — И что же будет самым худшим исходом в твоих глазах?       — Если Эван умрёт в муках. Я буду смотреть на это, но ничего не смогу сделать, чтобы даже облегчить боль.       — Что ты чувствуешь, когда думаешь об этом?       — Да почему вы постоянно меня об этом спрашиваете?!       — Потому что это важный этап для исцеления. Проговорить вслух болезненные ощущения. Видеть и понимать свои чувства. Фиксировать их. Прости мне эту аллегорию, она сама просится на язык. Без наблюдения они словно невоспитанные, шальные псы, которые не знают своего места и бросаются на всех подряд.       — Для вас это не очевидно, доктор?! Это вы здесь психотерапевт, бля!       Натаниэль с уверенным, мудрым спокойствием встретил реакцию Чарли. Он нисколько не изменился в лице, терпеливо ожидая от Чарли ответа. Райт задрожал, крепко обнимая себя. Как будто это могло как-то помочь удержать на месте шаткий мир.       Эван волновался последние дни, словно предчувствуя неладное. Долго спал, иногда терял сознание на несколько секунд. Время от времени за усталой улыбкой мелькала тревога, и он невзначай думал о матери. Всё боялся повторить её судьбу. Чарли сказал ему, что этого не случится. И вот обследование подтверждает опасения: образование в голове. Врачи говорят — киста. Мало ли что они там говорят, взрослым, как и человеку, свойственно ошибаться. Тут не спасут никакие утешения, ведь худшие опасения у них обоих всегда сбываются.       Вчера, когда выносливость Эвана закончилась и он поддался истерике, Чарли был готов забиться в самый тесный уголок, заткнуть глаза и уши, лишь бы не видеть этого. Но бросить его в таком состоянии было бы предательством. Чарли вцепился в него мёртвой хваткой и, дрожа в ужасе, старался просто быть рядом — единственное, что он мог сделать против злой воли случая.       — Я не могу жить без него, доктор, — сипло прошептал Чарли. — Я так боюсь его потерять, что скорее умру сам.       — Но умирать ты не хочешь. Совсем наоборот, хочешь жить.       — Я собирался покончить с собой. Эван меня спас. Я только с ним и продолжаю карабкаться. Но если его не станет... В этом нет смысла...       — Это очень серьёзные намерения, Чарли.       — Что, посадите в карцер?       — Зачем бы мне это делать?       — Я только что признался вам, что хочу покончить с собой, а вам что, вообще плевать?       Чарли сам не понимал, что с ним происходит. Почему колется и плюётся ядом, хотя видимых причин не было. Доктор Харрис словно надел на него шерстяной свитер, и каждое движение в нём причиняло дискомфорт. Всё изнутри так и подмывало устроить скандал, увидеть, как спокойное лицо мужчины наконец исказят раздражение и злость. Это и был понятный язык, единственный, на котором он мог свободно общаться. По-другому не получалось.       — Когда ты впервые почувствовал, что хочешь умереть? — спросил Натаниэль. — Когда эта мысль появилась в твоей голове?       — Я уже не помню. Когда-то появилась и не ушла.       — Тогда... Может, ты помнишь момент, когда ты решил перейти от мыслей к планированию? Такое было? Что стало катализатором?       — Да, было такое, — честно признался Чарли. — Как только мы переехали в Эмбер Хилл. До этого мы катались по военным базам от побережья до побережья. А тут отец вышел на пенсию и захотел вернуться домой. Эта помойка даже с натяжкой не может назваться домом, и тем не менее к началу августа мы прибыли туда.       Увольнение не помогло отцу обрести стабильность, к которой он так стремился. Она осталась жить в его мечтах, которые он пронёс сквозь смертельные поездки по горячим точкам. Вне привычной опасности и риска он становился всё злее и от скуки всё чаще придирался даже по мелочам.       — У меня сразу не задалось с местными... Сверстникам не понравился, перед взрослыми опозорился. За мелкое хулиганство было несколько приводов в полицию. И вот как-то меня защемил один школьный мудак. Я оставил ему хороший фонарь под глазом, и родителей вызвали в школу.       Мать лебезила и слёзно просила прощения за своего непутёвого сына. Отец хмуро выслушал претензии. Почему-то даже после коллективной драки в школу вызывали только его родителей и никогда не обращались к семье Бирнема и его дружков. В случае чего удобный козёл отпущения всегда был рядом, и звали его Чарли Райт.       — Как повели себя родители? Они заступились за вас?       — Какое там... Вылизали директору жопу. А дома отец избил меня проводом от удлинителя.       — Он что-нибудь сказал? Или вот так сразу переходил к наказанию?       Чарли криво улыбнулся. Мышцы лица парализовало, будто оно не решило до конца, какую эмоцию использовать.       — Он назвал меня недоёбаной кишкой. И пусть мне далеко до человека, он сделает его из меня. А я подумал тогда... к чему эти пустые потуги? Я никогда не стану хорошим сыном в их глазах. Для них я могу лишь падать, так зачем? Уж лучше закончить всё и не мучиться.       Взгляд на секунду Натаниэля изменился, выражая молчаливый ужас и презрение. Профессиональное спокойствие не покинуло его, но Чарли почувствовал странное облегчение... Харрис его услышал. Он, едва слышно вздохнув, продолжил их общение.       — Что сделал ты в этот момент? Ты оказал сопротивление?       — Нет. Всегда было легче упасть и переждать, когда он успокоится. Ответить — значит получить сильнее. Ну вы... и сами видели в медкарте. Мать, чтобы не получать, не вмешивалась.       — Помнится, ты упоминал, она тебя иногда жалела. Это какие-то частные случаи или была закономерность? Допустим, отец ударил сильнее обычного или было какое-то условие?       — Нет, закономерности не было. Иногда приходила... Чаще боялась. У отца это называлось воспитательным процессом, и вмешиваться было нельзя, иначе сама могла получить.       — Расскажи, как это происходило. Вот она приходит к тебе, чтобы утешить после скандала с отцом. Что она тебе говорит, что делает, чтобы помочь тебе?       Чарли сидел не двигаясь, смотрел в одну точку, и казалось, ему тяжело даже просто дышать, чтобы не спровоцировать реакцию тела. Судорожно сжимающие обивку пальцы всё ещё искали опору, чтобы не провалиться... куда-то в почти осязаемый вязкий мрак собственной темноты, где всё клокотало и болело от ненависти.       — Она приходила на цыпочках... просто сидела рядом. Скулила, как раненая собака. Гладила вот так... — Чарли провёл одеревенелой ладонью по поверхности дивана. — Говорила, что я не должен злиться на отца. Господь пошлёт мне сил справиться с этим.       — Ты отвечал ей?       — Нет. Я молчал. Она молила о молчаливом смирении так долго, что это превратилось в рефлекс.       — В прошлый раз ты отказался говорить о матери. Я полностью понимаю твоё нежелание соприкасаться с этой темой, неважно, говорить о ней или говорить с ней. Но именно за этим избеганием может прятаться твой шанс на исцеление. Понимаешь?       — Ага... говоря по-человечески, вы всё-таки заставите меня говорить о ней.       — Зачем же заставлять. Посмотри, её нет рядом. Она далеко и не сможет причинить тебе вред. Но в то же время она сидит рядом с тобой и плачет. Вроде бы больно должно быть тебе, а плачет она. Почему так?       — Потому что я получал за нас двоих. И она велела мне терпеть. Быть сильным, — насупившись, пробормотал Чарли. Глаза закололи слёзы обиды, но оставались на месте.       — Что ты испытываешь к ней в этот момент?       — Презрение.       — А она? Как ты думаешь, что происходит у неё в голове?       Её жалкая, поникшая под гнётом мужа-тирана фигура содрогается от натужных рыданий. Она старается плакать так, чтобы не привлечь внимание Гарриета, но чтобы точно услышал сын. Услышал и осознал, как ей жаль, но она, бедная и несчастная, ничего не может с этим поделать. И правда... избивали его, но рыдала всегда она. Кого она жалела, сидя рядом со своим избитым ребёнком? Ребёнка ли?       — Она жалеет себя, — ответил Чарли своим мыслям. — Что именно ей на долю выпало такое тяжёлое испытание.       — Ты никогда не говорил с ней, Чарли. Есть ли у тебя слова, которые ты хотел бы донести до неё?       — Да какая разница, а? Она всё равно не услышит.       — Как же ты это узнаешь, если не скажешь?       Чарли взорвался. Воспоминания о матери, провокации и дебильные вопросы доктора сорвали последние предохранители.       — Да потому что так всегда было! Я не сын, я её продолжение, как какая-то ебучая рука или нога, или кем она меня там считала! Я должен был быть прилежным, но сильным, терпеть, но не сдаваться, потому что она сама другой жизни не знала! А сама упивалась своими страданиями! Она ведь молодец, она несёт свой крест и ей точно воздастся! Ну как, стерва?! Воздалось?!       Он смотрел на доктора Харриса, но не видел его. Перед глазами стояла лишь сгорбленная фигура матери. Она смотрела на него глазами виноватой старой собаки, пытаясь вызвать сочувствие, но тем самым злила ещё сильнее. Чарли кричал на неё, кричал вслух, чтобы она наконец заткнулась и перестала скулить.       — Мы давно должны были убежать, но тебе было удобнее лечь под ноги хозяина! Смотри, Гарри, я вылизываю твои ботиночки, не бей! Вот только тебя никогда не били! Ты, как трусливая шавка, могла лишь смотреть! А потом выть, чтобы вызвать жалость!       Он бы давно убежал. Если бы не пустившие корни мольбы матери о смирении. Она выпрашивала жалости, и Чарли, вопреки своим чувствам, жалел. На автомате, повинуясь рефлексу, думал, как же она будет одна против отца? Не будет его — он переключится на мать. Он её убьёт. Лучше уж он пострадает, не заслуживающий ни жизни, ни гордости родителей, поганый червяк.       — Нужно было бросать тебя и бежать одному! — дрожащим голосом выпалил Чарли. Глотку давили удушающие спазмы, а глаза уже ничего не видели от сизой пелены слёз. — Убил бы тебя этот урод за пересоленный ужин, и ты сдохла бы праведной мученицей! Всё, как ты мечтала, тварь! Все тебя обижают, а ты никогда ни в чём не виновата!       Грязные по меркам их домашней экосистемы слова выливались сами собой, и Чарли уже не мог остановиться. Из трещины где-то внутри выбрасывало боль и ненависть. Его несло в странном, плывущем состоянии, он кричал то, что никогда не позволил бы сказать родителям. За сотую долю этой эмоциональности отец уже сломал бы ему что-то в гневе. Отсутствие этих последствий здесь и сейчас порождало чувство пустоты и прежде незнакомой уязвимости. Словно выброшенное в тёмный лес испуганное животное, Чарли бежал наугад. Его подгоняло трепыхающееся в адреналиновой вспышке сердце.       — Сука... Какая же ты сука! Ненавижу тебя! — Чарли продолжал выкрикивать то, что приходило на язык. Схватив лежащую рядом подушку, он с силой сжимал её и бил об пол. Мысленно он молился, чтобы Харрис остановил его раньше, чем случайная агрессия будет направлена на него. Пусть бы он прикрикнул в ответ, осадил и ещё лучше — отказался после такого работать с ним. После этого Райт разочаруется в психиатрах навсегда, перестанет пытаться и будет жить как получится. Отвержение болезненно, но хорошо ему знакомо.       Но Харрис не делал ничего, чтобы остановить парня. Мужчина не перебивал его, ничего не говорил и не выражал никаких оценивающих эмоций. Даже когда Чарли перешёл на недвусмысленные удушающие движения, он не вмешался, позволив его эмоциям идти вперёд. Лишь обнаружив себя на полу, истязающим набивной материал разорванной подушки, Чарли замедлился и замер. Стыд накрывал его колючим одеялом, между пальцев натирала жёсткая вата. Парень не знал, куда себя деть после этого срыва, и не смел поднять глаза на доктора.       Так далеко без наказания он не уходил даже в уличных драках.       — Чарли... Как ты себя чувствуешь? — спокойно, ласково спросил мистер Харрис. — Поговори со мной, пожалуйста.       — Ужасно... И так происходит почти всегда, я... — Чарли с нажимом вытер злые слёзы, всё так же не глядя на доктора. — Я срываюсь и дальше вот так...       — Сейчас ничего страшного не случилось, — Натаниэль встал со своего места и, приблизившись к Чарли, присел рядом с ним на пол.       — Как это не случилось? Я вашу подушку порвал... Мог бы ещё и на вас накинуться.       — Но ты этого не сделал, да? — резонно заметил мужчина, наливая Чарли воды из графина. — Из всех целей в комнате ты выбрал именно подушку, а не избивание стены, как ты делал раньше. Ты выбрал самый безопасный способ, не причинил вред мне и вреда себе. Видишь?       — Вижу... Вы не злитесь? — затравленно спросил Чарли, наконец посмотрев на доктора.       — С чего бы? Из-за подушки? Не ты первый и не ты последний, Чарли. Подушка — сущая ерунда. Хочешь воды?       Парень молча взял стакан и выпил немного. Он ещё не решил для себя, как реагировать на спокойствие Харриса.       — Понимаешь, Чарли... наши эмоции — это неотъемлемая часть нас. Отказаться от какой-то из них не получится, ведь все они нам необходимы. Даже стыд и гнев, из-за которых тебе так плохо. Гнев в твоём случае — твой самый лучший друг.       — Вы правда так считаете?       — Это не я так считаю. Это многолетний механизм выживания нас, млекопитающих. Гнев — катализатор реакции «бей или беги», когда ты оказываешься в опасности. Ты был в опасности очень долго, но не бежал. Дрался, когда представлялась возможность, чтобы защитить себя. Ведь никто этого не делал вместо тебя. Ты не мог убежать от опасности в лице отца и не мог полагаться на инфантильную мать. Гнев стал единственным способом отстоять себя, когда повсюду одни угрозы.       — Ну да... — тихо ответил Чарли, заторможенно кивая. Впервые в жизни кто-то смог так быстро, ёмко и понятно объяснить ему то, что он испытывал. Не прибегая к крикам, оскорблениям и унижению. — Но ведь от этого гнев не станет меньше, да? Как мне с этим совладать?       — Дать ему выход, Чарли. Это единственный путь. Сегодня ты сказал то, что очень давно хотел выразить, но не мог. Ты отлично знал, что тебя ждёт наказание и порицание, верно? Но твоей ярости всё равно. Задача этой эмоции — указать тебе на несправедливость и побороть её.       — Выходит... на несправедливость указали, а с борьбой беда?       Натаниэль с мягкой улыбкой кивнул.       — С борьбой ты испытывал временные трудности. Но сегодня ты сделал огромный шаг к исцелению. Ты молодец, Чарли, и я горжусь тобой.       — Да ладно вам... Не уничтожил кабинет, нос вам не сломал — и ладно.       — Ну нет. Давай завершим этот шаг красиво и грациозно. Скажи себе вот что. Повторяй за мной, даже если будешь чувствовать себя полным идиотом. «Я был в тяжёлой ситуации, где мне никто не помогал».       — Я был в очень тяжёлой ситуации, где мне никто не помогал, — монотонно повторил Чарли, чтобы не вовлекаться в эти слова эмоционально.       — «Я сделал всё, что мог, для моего выживания, и мне нечего стыдиться».       — Я сделал всё, что мог, для моего выживания, и мне нечего стыдиться.       — «Я не виноват в том, что делали со мной родители. И я имею право на жизнь в любом состоянии и настроении, таким, какой я есть».       Чарли замялся. С этими словами всё было гораздо сложнее. Они ощущались искусственными и наверняка прозвучат чуждо. Пройдут мимо него.       — Чарли... Ты забыл, что нужно говорить?       — Нет...       — Тогда повтори вслух, пожалуйста.       Закрыв глаза, Чарли со вздохом откинулся спиной на диван. Он бы в жизни не сказал себе эти слова. А если бы и сказал, то никогда бы не поверил. Ведь он, Чарли Райт, всегда в чём-то был виноват. И даже добрый, терпеливый доктор Натаниэль мог оказаться бессильным перед этой стеной вины.       Но если и был кто-то, кому Чарли мог безоговорочно поверить, он назвал бы только одно имя. С закрытыми глазами он мысленно представил Эвана рядом. Как он кладёт голову на его плечо и, обнимая, ласковым шёпотом произносит заветные слова. Чарли обматерил бы собственный голос, но нежный голос Эвана не мог ему лгать.       Повторяя за ним, Чарли зашевелил губами.       — Я не виноват в том, что делали со мной родители...       Одобрительная улыбка Эвана вернула ему уверенность. С ней любые слова, словно волшебное заклинание, обретали подлинную силу.       — И я имею право на жизнь в любом состоянии и настроении, таким, какой я есть.       — Очень хорошо, Чарли, — удовлетворённо заключил Натаниэль. — Это было потрясающе.