О непрофессиональном, непотребном и низменном

      — Виктор, ты такой трудяга, — мечтательно вздыхает Джейс на пороге лаборатории, чуть пошатываясь, но абсолютно уверенный в трезвости ума. Припадает плечом к косяку, когда Виктор уже копошится у полок в глубине помещения.       Это эйфория и ночной воздух после короткой прогулки кружат голову, честное слово. Он же только чуть-чуть пригубил! Однако пьяной смелости ощутимо прибавляется.       Джейсу давно хочется сказать Виктору что-то большее, чем пресное «спасибо». Что-то по-настоящему отражающее всю его признательность за то, как Виктор отдается их делу. А Джейс по сей день лишь может лепетать банальности, восхищенно вздыхать и сдержанно хлопать по плечу — пока его напарник, самый лучший из возможных, растерянно моргает и слегка пошатывается под его крепкими касаниями.       Пока это все, что позволяет их уровень отношений, но в своей голове Джейс уже доходит до объятий, таких крепких-крепких, которые за него всю жизнь говорят вместо слов. Но с трудом представляет, как плавно подступиться к отстраненному Виктору. Все-таки: помощник декана, серьезный такой, на год старше. Заунит.       С таким цепким, нечитаемым взглядом. Порой слишком пристальным и затяжным, прямо в глаза. Каждый раз у Джейса от такого перекручивает все органы; одна за другой техногенные катастрофы сотрясают умиротворенный внутренний мирок. Приходится долго восстанавливаться, а Виктор никак не комментирует и продолжает заниматься своими делами. Джейс без понятия, что ему пытаются сказать, ведь предложения и критику Виктор высказывает открыто. Раздражение или усталость — тоже.       Взгляд этот можно с одинаковым успехом расценить и как похвалу, и как осуждение. Возможно, в этом кроется ответ: эти мысли касаются личностных характеристик Джейса, не относятся к работе — и их Виктор предпочитает оставлять при себе. Хотя не сказать что Джейс много говорит о личном. Виктор — еще меньше. А Джейсу так нестерпимо хочется узнать его.       Он долго наблюдает. Как Виктор кидается к их чертежам, к своим личным записям, как суматошно ищет наточенный карандаш среди всей канцелярии, которой усыпан стол. И когда Виктор замирает над бумагами, Джейс наконец двигается с места, неспешно вышагивает через всю комнату. Не отрывая взгляда от сгорбленной худой фигуры.       Невольно задерживается глазами на тонкой талии — тончайшей в сравнении с, например, его ручищами. Джейсу становится страшно любопытно… Если честно, Джейсу давно этот вопрос не дает покоя, но он только сейчас волен вытащить все свои непрофессиональные, даже непристойные мысли на поверхность. Сможет ли он полностью обхватить талию Виктора своими руками?..       Тут же становится стыдно. Это кем надо быть, чтобы задаваться такими неэтичными вопросами в их личном храме науки? Да еще и когда смотришь на своего партнера. На Виктора. На очень, конечно, привлекательного партнера, тут не поспоришь (наверное, вся Академия не станет спорить).       На такого изящного, несмотря на его недуг, такого поддерживающего и вдохновленного, пускай его реплики частенько и звучат как насмешки (прямо как в их первую встречу). И моментами ласкового, перемежающего эту нежность с колючими взглядами, проступающими следом — будто забылся на мгновение, а потом вспомнил, что нужно держать ухо востро.       Если бы Виктор хоть немного сегодня выпил, он бы, может, позволил себе забыться на чуть подольше…       Джейс уже стоит около него, бездумно пялится на резво двигающиеся руки, тонкие пальцы, которыми он обхватил карандаш. Непонятно каким путем взгляд добирается до плеча и выше, он уже считает родинки на открытой шее — Виктор развязал платок и расстегнул верхние пуговицы. В зале было очень жарко. Их еще столько людей обступило, галдели наперебой.       О, Джейсу тоже становится жарко.       И Джейс зажмуривается, чтобы насилу оторваться от молочной кожи, усыпанной шоколадной крошкой, сглатывает и снова смотрит на бумаги. И чтобы не выдать себя — а вдруг Виктор заметил, позор какой! — принимает максимально расслабленную позу. Гнется в сторону, облокачивается на стол, поясница тут же стонет, но Джейс самоотверженно остается стоять в прежнем положении. Пытается заглянуть Виктору в лицо.       А тот продолжает усердно записывать идеи, что осенили его преступно трезвый ум. Ни капли не выпил, даже несмотря на то, что они с успехом окончили презентацию, во время которой болты приходилось на ходу закручивать. Но Джейс не осуждает, Джейс восхищается. Уж насколько он сам предан делу, а все-таки решил, что расслабиться не помешает, а все дела — утром.       Виктор же выбирает незаметно слинять с мероприятия, а Джейс не дурак — тоже пользуется шансом. Они ведь партнеры, не разлей вода. И вот уже прутся вдвоем в любимую лабораторию. Она им — жена, мать и прочие интересы в жизни.       У Джейса, конечно, есть еще один, и Джейс хочет сохранить эту тайну даже сейчас. Особенно сейчас, когда язык опасно развязан. Он все-таки чуть-чуть выпил!       — Ты что, совсем не устал? — Джейс бездумно шевелит губами, не разбираясь особо, что из всего потока мыслей выходит наружу. И все глазеет на сосредоточенного Виктора. Не осуждает, восхищается.       — Джейс, — строго звенит его голос, — ты же сам за мной потащился. — Джейс глупо кивает самому себе, Виктор-то не смотрит. — Если устал, иди спать. Я сам внесу правки. Завтра… — И когда Виктор умолкает, Джейс осознает, что выводит пальцем круги на костяшках чужой замершей руки. — Завтра обсудим. — И Виктор оттягивает руку.       Джейс, разочарованный и молчаливый, гулко стучит по столу пальцем. Следит за тем, будто за буром, вонзающимся в важный участок земли на стройке. Будто от этого зависит не разверзнется ли случайно адская бездна под ногами. А Виктор где-то уже очень далеко… Сил нет отвлечься от такого увлекательного занятия и проверить, чем занят его непозволительно трезвый партнер.       Оказывается, что Виктор все это время стоит рядом, просто чуть поодаль со своим любимым блокнотом. Джейс отвлекается от выстукивания нескладного ритма и с восторгом замечает, что у Виктора родинки и на руках. Одна очень маленькая прямо под выпуклой косточкой. Виктор всегда носит длинный рукав, так что у Джейса не было шанса заметить. А тут он закатал их… Так симпатично.       Ему идет эта небрежность. И теперь у Джейса есть шанс разглядеть такого Виктора внимательнее, когда он не валится с ног от усталости и глаза не закрываются сами собой.       — У тебя столько родинок, — Джейс проводит подушечкой пальца под бугорком. — Вот бы все пересчитать...       — Поразительное рвение, — строго констатирует Виктор. И Джейс понимает, что он — причина того, что Виктор снова перестает писать. — Ты бы лучше так стремился пересчитать… Так, ладно, завтра. Если хочешь, иди отдыхай, правда.       — Не, мне тут нравится, — коротко хихикает Джейс.       Лениво поднимает голову, чтобы натолкнуться на какой-нибудь из взглядов Виктора. Ему подойдет любой. И его напарник, обрамленный тусклым светом ламп позади и очерченный спереди уличным светом, смотрит тем самым взглядом.       В темени ночи расплывшимся сознанием Джейс вдруг видит в этом что-то волнующе обольстительное, что-то манящее и злое. Злое для его маленького мирка, который снова неизбежно рушится под натиском золотых переливов радужки.       Кажется, ему удается наконец разгадать его. Но внутри все знакомо трепещет и волнуется, будто Джейс и раньше все понимал. Он стыдливо опускает глаза, снова сосредотачиваясь на родинках. Одна, вторая, третья, поменьше, покрупнее. Это как антистресс.       Пошел бы домой и без стрессов обошелся!       Но действительно помогает. Он расслабляется; когда Виктор продолжает работу, Джейс продолжает свою. Почти невесомо скребет по коже, надеясь хотя бы кусочек Виктора себе заполучить.       — Интересно… Твоя спина, наверное, как целое звездное небо. — И правда представляет полупрозрачную, иссиня-лиловую узкую спину Виктора, по которой рассыпаны галактики родинок. И как он водит по ним, вырисовывая знакомые фигуры. — Я бы мог распознать парочку любимых созвездий.       — Джейс, — уже гораздо мягче, снисходительнее — и восхитительнее — звучит голос. Странно, потому что Джейс обнаруживает свой палец, скользнувший под рукав чужой рубашки. А себя с безотчетной дурацкой улыбкой. — Позволь уточнить, ты со мной флиртуешь?       Что?!       — Что?       Джейс разом выпрямляется, к щекам приливает краска, он тупо хлопает глазами, прокручивая все свои полуосознанные действия и силится понять, где дал повод так думать. Ничего он не!.. Достижение вечера: смутить Виктора своими глупыми рассуждениями, которые не в состоянии держать за зубами. И действиями.       Пристыженный, он крепко впивается в край стола.       — Или ты практикуешь для наших будущих инвесторов свое обаяние? На мне.       — Обаяние? Инвесторов?..       — Потому что это работает.       — Думаешь, наш проект так высоко оценили? — Джейс расплывается в улыбке, уносясь мыслями в будущее, где они сумели осуществить все задуманное.       — Ты слышал, что я сказал?       Джейс если и слышал, то в мгновение все забывает, вырванный из мечтаний внезапным прикосновением. Виктор выводит ответные кружки на его коже. И Джейс недоуменно пялится туда, где их руки соприкасаются: там внизу уже нет места ни остро заточенному карандашу, ни скорым почерком начертанным заметкам.       В груди не остается места воздуху.       — Виктор…       А извиниться надо? Или замять и отпроситься? Потому что у Джейса возникает острое желание отпроситься домой к маме, совсем как в школе, когда он сталкивается с загадочным взглядом напротив. Виктор изучает его лицо так пристально и вдумчиво, словно Джейс — блокнот, которому он только что посвящал все свое внимание.       Виктор уже стоит к нему лицом, и расстояние между ними становится непозволительно близким. Скользит пальцами выше по руке, которой Джейс отчаянно стискивает кромку столешницы. Все еще как пристыженный ученик, не сделавший домашку. Виктор надвигается. И кажется, что вот-вот последует наказание.       Едва ли.       Виктор прижимается почти неощутимо к его телу, словно тенью ложится в ясный день, а его дыхание у шеи Джейса куда ощутимей. И внутри все снова перетряхивает, в сто раз сильнее, чем прежде. После такого не восстановиться. В груди пышет жарче тысячи солнц, и не верится, что он не спит. Где-нибудь под палящими лучами задремал, и кожу сейчас изъедает жаром. Его вот-вот разбудят...       Нет, это все-таки Виктор. Сначала дышит ему в шею, а потом касается сухими губами. Джейс уверяется, что не спит, когда горячие разряды устремляются от чувствительных мест к еще более чувствительным; Джейс проводник для того самого взгляда Виктора переведенного в чувственную, обжигающую нутро и томительную величину.       И Джейс совершенно не понимает, что делать. Отпроситься все еще можно? Нужно, но не хочется. Виктор легонько касается, целует зефирными губами — один, другой, третий. Пуговицы его жилета одна за другой выскальзывают из петель, а затем Виктор, не отрываясь от подрагивающего под ласками кадыка, принимается за его рубашку. И вскоре теплой ладонью касается напряженного живота. И Джейс пораженно выдыхает, все еще не веря до конца.       Не веря, какие реакции возникают в теле от прикосновений Виктора. И что голову еще не разнесло на клочки: кровь сумасшедше гоняет по венам, лицо горит безбожно, мечутся тысячи мыслей. Многие из них жутко непрофессиональные, даже непотребные. Почти все, честно говоря.       Можно ли Джейса винить? Пальцы Виктора перебирают вниз по кубиками и забираются одними кончиками за пояс брюк. Недолго остается до того, как и пуговицу на них освободят от ее долга. И как только Джейс пытается представить, что может последовать дальше, ладонь чужой руки накрывает его промежность поверх ткани. Горло сжимает судорожный вздох, и тот превращается в жалобный всхлип.       Виктор еще несколько раз с мучительно долгими паузами целует его липкую кожу у шеи, а затем заключительно лижет в подбородок и отстраняется. И смотрит пристально, порочно. Джейсу сил и ума хватает только беззвучно раскрыть рот. И в следующий раз их взгляды встречаются, когда Виктор, оставив редкие поцелуи от груди до первых завитков волос у паха, припадает на колени.       Он тут же пытается стянуть с Джейса брюки и белье, но Джейс отчаянно хватается за резинку трусов, держится как за остатки благоразумия. И Виктор обезоруживает его легким касанием губ к фалангам и завершает начатое беспрепятственно. Сначала изучает невозмутимо, касается осторожно то там, то здесь. И наконец обхватывает пальцами его ствол и начинает неспешно водить верх-вниз.       Это продолжается недолго.       Чувствительную кожу опаляет жаркое дыхание. Джейс шумно и часто сопит, когда возбужденный член касается острой скулы. Он не находит в себе силы оторваться от этого зрелища. И позволяет Виктору провести носом по рисунку вен, повторить траекторию языком.       От неожиданности нахлынувших ощущений Джейс чуть подается назад, ребро стола уже больно впивается в спину. Но Виктор настойчив и терпелив, и с таким же тихим, баюкающим тревогу темпом тянется снова и чуть касается губами головки. Целует! А потом немного вбирает в рот, опутывая влажным теплом, и поднимает на Джейса такой взгляд, что у него все хлипкие остатки ясного сознания мигом рушатся.       Ровно так же Виктор смотрел на него в день их знакомства, называя свое имя. Только теперь его губы натянуты вокруг Джейсова члена. В этом разница. Значит, Джейсу не показалось тогда. Значит, Джейсу не стоило убиваться из-за того, как он гладил себя ночью, под веками поднимая образ чужого лица, — через одежду, ведь так не совсем стыдно дрочить на своего партнера.       — Виктор… — Джейс размыкает губы, хватает воздуха побольше, наивно полагая, что это охладит нутро, умалит желание.       И понимает, что его уже ничего не спасет, когда Виктор пропускает его в горячий рот больше, к приятно сжимающему упругому горлу, и начинает двигать головой с завидной степенностью. Джейс действительно завидует, потому что у него сбивается дыхание, сердечный ритм, сознание плывет, мир сыпется — где-то там, за спиной Виктора. Да Джейсу плевать, пусть сыпется. Только бы…       Только бы этот странный пьяный сон не кончался.       Джейс, впрочем, пьяным себя ощущает лишь от возбуждения и неописуемого удовольствия, которое дарит каждое новое скольжение внутрь. Джейс никогда прежде не ощущал себя так хорошо, никогда тело его не топило такой волной сладкой неги. Одновременно с этим от напряженного нетерпения стискивает грудную клетку, заставляет скулить от желания большего. Он не выдерживает и, ухватившись за стол покрепче, толкается вперед, во влажную узость.       И следом в оцепенении думает, что тот остаток мира, в котором он находится, сейчас рухнет с концами, по-настоящему. Заденет его, заденет Виктора. Мир горячих ласк чужого рта. Но Виктор смотрит исподлобья сосредоточенно, никак более не возразив, и это плавит все засовы вихрем взбунтовавшегося пламени. Джейс продолжает толкаться, чувствуя, как теряет все человеческое, скулит и только успевает ломко проговорить:       — Виктор, прости… Пожалуйста, прости.       И еще раз, когда сжимает в кулаке его волосы, запрокидывает голову и толкается глубоко, до упора, выстанывает:       — Виктор, извини... О боги.       И впрямь кажется, что прежде не случалось с ним ничего более желанного, более сладкого, заливающее горло животным воем. Джейс вколачивается в покорно принимающее тепло, пытается угнаться за удовольствием, думая, что чем быстрее кончит, тем легче будет смотреть потом Виктору в глаза. Но это неправда. Уже никогда не сможет, понимает Джейс, когда содрогается всем телом, испускает в чужое горло свое семя.       Голова сама собой тут же вскидывается, глаза находят чужие, заволоченные похотью и влагой. Несмотря на весь ужас, дрожащий за грудиной, панику тонущую в посторгазменной слабости, смотрит. Смотрит. Видит, как Виктор выпускает изо рта его член, как глядит неясно в ответ, как утирает рот и нос опущенным рукавом. Облизывает розовые губы.       И хрипло зовет:       — Джейс, — Виктор чуть морщится, переминается на коленях, — помоги подняться. А то я, кажется, переоценил себя.       Переоценил себя... Это все, что говорит Виктор в ответ на все произошедшее. Поднимается с болезненным вздохом, держась за его предплечья, оставляет Джейса наедине со своими слабыми ногами, опадающим членом и стыдом. Но возвращается вскоре с салфетками.       — Виктор, прости меня. Прости. Я не хотел.       Виктор заканчивает обтирать его, внимательно понаблюдав за движениями своих же рук, и поднимает янтарные, еще блестящие от слез глаза.       — Все ты хотел, Джейс, — бесцветно кидает он. — Давай, сам уже, — и хлопает по животу, намекая, что ему пора бы застегнуться. И как ни в чем не бывало возвращается к бумагам. Бормочет: — Я только ускорил процесс. Иначе работать с витающим в воздухе сексуальным напряжением просто невозможно. — И укоризненно косится на него, будто отчитывающий родитель. — Ты должен думать об открытиях, а не о моем открытом рте.       Что Джейс мог возразить? Виктор без труда читал его, прочел, кажется, еще в ту самую ночь. Слишком проницательный, не поспорить. Особенно после того, как все сокровенные мысли расписали его раскрасневшееся лицо на каждом порывистом движении бедер.       — А как же ты?..       — Я в порядке.       — Нет, — настаивает Джейс. И упрямо тянется, чтобы тронуть за плечо. — Я тоже хочу… оказать тебе услугу.       Виктор неодобрительно мотает головой.       — Это не услуга, Джейс. Рабочая необходимость.       — Необходимость? — возмущается он и понимает, что так и не застегнулся.       Рассудок все еще плывет, внимание может концентрироваться только на стоящей поодаль фигуре. Джейс поочередно заканчивает с ширинкой, рубашкой, оставляет борты жилета болтаться просто так. И осмеливается приблизиться к вновь сосредоточенному напарнику — словно не он только что растягивал губы вокруг его члена, не вбирал с хлюпающими звуками, не сжимал этой самой рукой у основания.       Джейс с ума сходит от недавних воспоминаний и от того, как спокоен Виктор. Как его губы, что так и не коснулись его собственных, слегка раскрыты. Оттого, что Виктор прочел самые потаенные желания, зарытые так глубоко, но не прочел ничего, что выше. А Джейсу многого хотелось.       И пусть он уже не пьян… После того, что позволил себе, все остальное, наглое, непрофессиональное и низменное, видится блеклым и почти невинным.       — Джейс, что ты-       Джейс плавно разворачивает его к себе, прикасается к его губам, абсолютно уверенный, что его тут же отпихнут — и гораздо менее бережно. Но от этой услуги Виктор не отказывается. Джейс смелеет, целует крепче, глубже, как всегда хотелось. Это желание каждый день преследовало его, ядовитым масляным пятном плавало на поверхности. Нуждалось в удовлетворении.       Как и прочие насущные вопросы.       Поднять Виктора оказывается так легко, что Джейс истерично смеется в поцелуй, когда удается усадить его на стол. Он поспешно расстегивает его рубашку, большими руками работая совсем неаккуратно, а потом добирается до мягкой кожи. Все еще лаская чужой рот, оглаживает грудь, зацепляя сосок, скользит к животу. И подключает вторую руку, чтобы убедиться — да, он может, обвить Викторову талию полностью, так, что большие пальцы касаются друг друга.       И да, нога Виктора достаточно тонкая, чтобы уместиться в охвате одной его руки. Джейс только намекает прикосновением, и Виктор сам обвивает его бедра ногами. Коротко хмурится.       — Все хорошо? — задушенно шепчет Джейс. — Я сделал тебе больно?       — Ерунда, — хнычет Виктор, притягивая его ближе, прижимаясь настойчивее.       И теперь уже он владеет его ртом, держит лицо обеими руками и целует жадно, так, как Джейсу и мечталось. Мечталось даже после того, как Виктор более интимными ласками доставил ему удовольствие. А Джейсу даже после разрядки все равно хотелось прижаться к тонкому дрожащему телу, коснуться горячего языка своим, руками провести по всем доступным изгибам. Коснуться тех, что все это время были сокрыты от его глаз. Те, о которых он старался не думать, отвлекаясь на другое.       Более профессиональное.       Джейс тянется к ширинке Виктора. Его ствол ощущается таким маленьким в широкой мозолистой ладони, но Джейс не может оторваться от чужих губ, чтобы удостовериться наверняка. И чем громче Виктор мычит в поцелуй, тем усерднее Джейс водит рукой и меньше задается посторонними вопросами. Непрофессиональными и низменными.       Под веками только образ разгоряченного, скулящего Виктора — совсем недавно такого собранного и холодного. Джейса плавит от этого контраста. Джейс, кажется, ни о чем в жизни больше так не мечтал, как о том, что может видеть, слышать и чувствовать сейчас.