Claiming up the walls

Вадима всегда либо слишком много, либо достаточно для того, чтобы хотеть его как можно меньше. Его всегда много, но никогда не мало. И порой Юру вымораживает это. Настолько, что руки, которые он сжимает до побелевших костяшек, начинают болеть до кошмарного сильно. Зубы скрежут от злости, а взгляд в такие моменты Вадим часто сравнивает с волчьим. Но иронично, что единственным, кто похож на волка или какую-то другую писну — это всегда Вадим. Всегда был, навсегда им и останется. Верным и преданным лишь одному человеку, который появился в его жизни так же странно, как и изчес, оставив за собой открытое окно в их спальне — знал, что Вадим ненавидел, когда ночью закрыта форточка. Немико много. Много его запаха, невыпитых таблеток, якобы забытых на тумбочке. Много бутылок вина, на которые Юре даже смотреть противно. Много окурков в пепельнице, которую он не менял хренову кучу времени. Вадима хочется особенно меньше, когда он в рецидиве. У Юры чешутся руки закрыть его в чулане и не выпускать больше никогда-никогда-никогда. А Вадиму хочется Исаковского голыми руками придушить за все: за выброшенную пачку сигарет, за напоминания о том, кто он такой — точно не больной, точно нет, это глупости, — за ложь и за правду. Юра чувствует, как опустошает его. И Вадим готов отдать себя до конца. Готов остаться совершенно никаким, ни с чем, готов отдавать и не просить в замен ничего, кроме того, чтобы Юра оставался. Уходил на какое-то время, — Немико и самому от себя порой невыносимо, так что Исаковского он мог понимать. Мог принимать. — но потом возвращался. Возвращался до тех пор, пока не понял, что нужен. Что его ждут даже тогда, когда любая надежда иссякла. Вадим чувствует, что разрушает его. Однако в Юре рушить практически нечего. Он был разрушен тысячи раз, собран по кусочкам столько же. Порой Юра не понимает: правильно ли собрал себя? Верно ли поставил осколок? В нужное ли место? Поэтому, оставаясь с Вадимом, он разбивает себя уже самостоятельно. На еще более мелкие и крохотные кусочки, из которых клеит нового, кого он может звать собой. Которого Вадим вновь рушит и рушит. Они уничтожают друг друга постепенно. Делают это и физически и морально, будто становясь добровольным мучениками, когда Юра вновь переступают порог дома или Вадим идет его искать по городу. Но им давно нечего уничтожать, просто потому что в них не осталось чего-то «живого», готового как-то загореться вновь. В них только пепел от сигарет и перегар от вина. А поцелуи Вадима кажутся ненужными. Юра справился бы и без них, но Немико так не считает. Целует в плечо, пока ведет рукой от предплечья к шее. Касается щеки и виска, свободной рукой беря его за подбородок. Хватка не сильная, едва ли ощутимая. Скорее для того, чтобы направить его лицо на себя. И вновь коснуться губами, вновь обдать кожу дыханием. У Юры взгляд пустой. Не отражающий абсолютно ничего: ни презрения, ни восторга, ни желания, ни злости, которая всего пару минут назад бушевала так сильно в его глазах, что все близилось к очередной драке. Вадим так же пуст. Но ему настолько плевать, настолько хочется отдать еще, что он не обращает внимание на то, что Юра и без того полон всем этим до краев. — Хочешь, увезу тебя куда-нибудь? Юр, хочешь уехать? Он шепчет, будто в лихорадке целуя его лицо только активнее. Будто чем больше касаний его губ — тем лучше. Даже если они оба в курсе, что для них ничего не будет лучше. — Себя увези. Подальше из моей жизни. Юра давно не был таким искренним, как сейчас. Каждое слово — истинная, самая чистая и очевидная правда. Настолько очевидная, что Вадим не может даже смотреть на него. Тупит взгляд куда-то в шею, поглаживая ее большим пальцем. И вздыхает, так устало и тяжело, будто прямо сейчас действительно готов встать, собраться и уехать. Но как раз это — ложь. Вадим не готов его отпускать, не готов уйти сам. И никогда не будет. Ни в этой, ни в следующей, и даже ни в другой жизни, потому что Юра нужен ему в каждой. Он гладит Исаковского по голове, все-таки находит силы смотреть в льдистые, такие родные и противные глаза. А Юра вновь считает, что единственный пес из них — точно не он сам. Считает и тогда, когда Вадим утягивает его в объятия, сжимая руками так крепко, что Исаковский находится в размышлениях о том, в какой травмпункт его повезут с переломом ребер. Но потом приходит к мысли, что даже не знает — повезут ли. Потому что Вадим не пожалеет ни одну его кость, ни единый кусок плоти. Все оставит себе. Потому что сегодня Юра мирится со своей участью. Сегодня он может быть уверен, что завтра он не захочет отвечать ему. И сегодня он утыкается в его грудь, вдыхает тошнотворный парфюм и закрывает глаза. Думая лишь о том, когда это все закончится.