Раздражение.

Раздражение нарастало. Эта мелкая букашка... как же он выводил из себя. — Да у меня во дворце мебель и то разговорчивее! — зло бросил Тадмавриэль. Всплеск крови. Парень отлетел в стену, закашлялся, захрипел. — Лололошка... Тадмавриэль слышал шипение в собственном дыхании — так сильно приходилось сдерживаться. Невыносимо было видеть, как этот... этот человек игнорирует его присутствие. Никто не смеет так поступать с ним. Он спешно подходит, наклоняется и хватает Лололошку за челюсть, с силой сжимая скулы. Тянет вверх, заставляя смотреть в глаза. — Приди в себя, — сквозь зубы шипит он, вглядываясь в потускневшие зрачки. Раньше в этих глазах плясала искра — раздражающая, но хотя-бы терпимая. Теперь же там пустота. Холодная, равнодушная пустота. И это бесило куда сильнее. Это задевало его. Его гордость. — Да чёрт возьми! — срывается Тадмавриэль. Тело Лололошки снова летит через бункер и с глухим стуком врезается в стену. Эльф, тяжело дыша, опускается на холодный пол, скрещивает ноги и, не отрываясь, наблюдает за его бездействием. Он неотрывно смотрит, как тот лежит — словно кукла. Хах, действительно, куколка. — Смерть твоего неотёсанного дружка так тебя подкосила? — с ядом в голосе произносит он. — Ну подумаешь, всего-то помер. Я, между прочим, тоже запрещал Эграсселю с ним водиться — и, как видишь, не зря. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Вообще-то, Тадмавриэлю было совсем не до смеха. — Даже мёртвый, он мешает мне играть с тобой. Тц.. Вспышка гнева отступила, сознание прояснилось. Стало легче думать. Подумаешь, игнорирует. Очнётся — тогда и получит. — Хватит. Меня раздражает этот твой вид, — процедил Тадмавриэль, поднимаясь с пола. Он медленно стряхнул с себя пыль, и неторопливо двинулся к Мироходцу. — Я ведь сам хотел тебя сломать, — голос стал тише. — Так что даже не вздумай сдохнуть раньше времени. Тадмавриэль опустился на одно колено и, схватив Лололошку за подбородок, медленно приподнял его лицо. Он начал внимательно рассматривать его, будто ища что-то давно потерянное. Почему-то внутри зашевелился неприятный комок. Глухой, липкий. И откуда эта дрянь могла взяться. Ведь он сам всегда говорил, что Лололошка — ничтожество, слабак, посмешище. Он унижал его, издевался... Но сейчас что-то было не так. Сейчас ему просто не хотелось видеть своего врага вот таким — сломленным и жалким. — Что мне с тобой делать… — прошептал он, почти беззвучно, хмуря брови. — Даже Лайетана ушла от тебя. Какой же ты всё-таки жалкий. В голосе не звучало привычной злобы. Не было насмешки. Только усталость и лёгкое раздражение.