Поцелуй на прощание

Му Цин, наверное, даже привык. Привык наблюдать за нежной улыбкой, направленной вслед алым одеждам, за понятными только двоим взглядами. Привык держать спокойное выражение лица при виде чужих поцелуев, лишь показательно закатывая глаза временами. Привык к ощущению ненужности, будто постоянно стараешься угнаться за чем-то недостижимым. За кем-то, кто никогда не пытается тебя подождать. Но все равно что-то до боли сдавливает в животе, когда отворяется дверь храма, и глаза напротив тускнеют в разочаровании. Ждали не его. Тот, кого Му Цин знал, казалось, дольше себя самого, тот, кто, несомненно, был ему дороже собственной жизни, с отчаянной любовью ждал своего героя. Жертвенного, самоотверженного и всесильного, чтоб его, Собирателя цветов, который так романтично и торжественно рассеялся бабочками, заполучив все переживания Се Ляня. А всё, на что могли надеяться старые друзья, также едва не погибшие в той битве, — лишь слабая, вежливая улыбка, не доходящая до глаз. — Как ты тут? Справляешься? — Фэн Синь прерывает неловкое молчание, оставляя досаду Се Ляня без внимания. — Он не возвращается, — тихо шепчет тот, глядя в пол. И Му Цин хочет хорошенько встряхнуть его, чтобы наконец пришел в себя, потому что спрашивают, черт возьми, совсем не об этом. Интересуются его состоянием, его делами, и Му Цину так хочется про них услышать, узнать чужие чувства и мысли, заглянуть хоть немного внутрь. Но он четко осознает, что ему это не позволено, что он не вправе требовать откровенности. Не тогда, когда сам едва ли хоть раз в жизни был откровенен с Се Лянем. «Я хотел быть твоим другом». Они оба знают, насколько это далеко от правды. И навещая его, вытаскивая на молчаливые прогулки, наблюдая за задумчивым, отстраненным взглядом, Му Цин не может не вспоминать другого Се Ляня. Который улыбался ему светло и искренне, который всегда был готов поставить себя под удар, оберегая Му Цина. Се Ляня, которого он ценил до дрожи в одеревенелых, неслушающихся пальцах, уставших от постоянных тренировок — только чтобы хоть на крупицу быть его достойным. Которого Му Цин с боязливой, трепетной радостью мог почти назвать «мой». Мой Се Лянь. Эти слова были почти там, саднили ему горло, сбивали дыхание. Громче, чем «я отдам за тебя все». Интимнее, чем «я люблю тебя». Его Се Лянь останавливал на нем тяжелый, загадочный взгляд и с жадным вниманием подолгу наблюдал, пока у Му Цина не подкашивались ноги и не начинали падать из рук склянки, приготовленные для омовения принца. Только тогда Его Высочество отворачивался, пряча поднимающиеся уголки губ и розовые щеки. Его Се Лянь любил рассказывать о своем прошедшем дне, пока Му Цин сосредоточенно проводил гребнем по его волосам. Он не скрывал ни откровенных переживаний, ни сомнений, впуская Му Цина в голову, позволяя смотреть на мир своими глазами, понимать себя. И Му Цин задерживал дыхание, с благоговением впитывая каждое слово, пока Се Лянь не замолкал, поймав его взгляд через зеркало. И сразу в комнате становилось невероятно душно, волосы нагревались в пальцах Му Цина, обжигали, горели, как и его грудная клетка. И он закусывал губу, читая про себя Дао дэ цзин, запинаясь на каждой строчке. Его Се Лянь подвигался ближе, так, чтобы плечом к плечу. А наедине хватался за край рукава, лишь иногда касаясь кончиками пальцев кожи, отчего Му Цин вздрагивал, не в силах контролировать сбившийся пульс. Это было то, без чего Му Цин просто не знал, как жить. Не понимал, как дышать, как просыпаться по утрам. То, что разливалось внутри нежным трепетом, наполняло каждую его мысль, каждое слово, каждое из чувств, рождавшихся глубоко в сердце — тайных и до сладости болезненных. О которых они оба знали, но которые только один из них был готов принять, осознавал, что это значит и в каком масштабе. Это было то, что Му Цин безвозвратно потерял, с опозданием осознав, что от подобных чувств не спрячешься и не убежишь. Что это было чем-то необходимым для существования, составляющим внушительную часть его самого. Чем-то, что придется принять, даже если уже все испортил собственными руками. Даже если уже слишком поздно. Му Цин осознал это после: он не был счастлив ни на небесах, куда так стремился сбежать, ни в одном из тысяч своих храмов. Его счастье осталось где-то в юности, в стенах монастыря, в покоях его Наследного принца. Его преследовали воспоминания и бесконечные сны, в которые он погружался в попытке забыться, но в которых из раза в раз слышал до боли родной смех, сладкий запах волос под своими дрожащими пальцами, замечал смущенный взгляд, украдкой ласкающий его профиль. Но Му Цин был рядом столько, сколько мог. Столько, сколько ему позволяли. Даже если каждая мысль Се Ляня в присутствии Му Цина все равно была наполнена им. Но как бы он ни желал другого, приходит время, когда приходится отступиться даже от тех крох внимания, которые он осмеливался иметь. Ведь в жизнь Се Ляня возвращается Хуа Чэн. И первое время Му Цин старается не уходить далеко, не исчезать, ведь знает, что его отсутствие только лишний раз порадует Хуа Чэна. Но смотреть на них двоих внезапно становится почти невыносимо, особенно когда на праздновании открытия храма Водяных Каштанов, Му Цину ненароком выдают гнусные подробности их интимной жизни. И он просто… сбегает. Растворяется. Это кажется самым естественным и легким для всех решением — оставить воркующих возлюбленных наедине и свести к минимуму любые контакты. Пока однажды Му Цин не цепенеет посреди исполнения молитвы от голоса Се Ляня, звенящего в голове. Он не вызывал его по сети духовного общения целую вечность. Му Цин тут же срывается, только по пути начиная обдумывать, что будь это что-то действительно важное, Се Лянь бы звал не его. Кого угодно, но не его. А затем они с Фэн Синем видят Его Высочество, потерянного, немного испуганного, как оказалось, потерявшего память, и Му Цин просто не может осознать, не может поверить... Се Лянь действительно когда-то смотрел на Му Цина вот так? Он застывает под тяжестью этой светлой ласки, облегчения и радости, расплывающихся в чужом взгляде, просто от того, что Му Цин здесь, рядом. Отяжеленный своими противоречивыми чувствами, всеми страхами и сомнениями, удушающим смущением, он никогда не замечал, что Се Лянь в то время выглядел настолько влюбленным. Это больше, чем Му Цин помнил. Больше, чем он когда-либо позволял себе помнить. — Я останусь присмотреть за ним, а ты попробуй разузнать что-нибудь у местных заклинателей, — говорит он Фэн Синю, встречая в ответ настороженный взгляд. — Нужно это срочно исправить. Фэн Синь еще некоторое время недоверчиво смотрит то на Му Цина, то на Се Ляня, от которого они отошли для обсуждения. Но, решив, что это пока лучший вариант, все же соглашается и действительно оставляет их наедине. Му Цин долго стоит, провожая Фэн Синя взглядом, сжав дрожащие пальцы в кулаки, успокаивает дыхание, хоть и чувствует чужой взгляд, прожигающий спину. Он боится обернуться и встретиться с прошлым лицом к лицу. Боится признать, как сильно в этом самом прошлом нуждается. — Му Цин? — слышится тихий голос. Ничего не остается, кроме как присесть на траву рядом с Се Лянем и встретиться лицом к лицу с чувствами, к которым он не уверен, что готов. Его Высочество устроился под деревом, обнимая колени, теребит подол одежд и кажется даже слегка смущенным тем, о чем хочет спросить. — Я совсем не упоминал, куда собираюсь пойти? И никто не слышал… никаких странных… — Он сжимает губы и медлит, прежде чем продолжить. — Звуков из моих покоев? Му Цин напрягается и внимательно смотрит, сдвинув брови к переносице. — Звуков? Например? Се Лянь отводит взгляд, смущаясь еще больше. — Просто я заметил… У меня кое-что… Он краснеет сильнее с каждым словом, бормоча все глуше, пока не затихает вовсе. Нервно улыбается. — Ладно, неважно. Думаю, все же ничего страшного. Но Му Цину не нужно больше слов, он все понимает и так. И ему достаточно жгучей горечи во рту, чтобы, наплевав на приличия и потрясенного Се Ляня, отодвинуть край его ворота, замечая красные пятна на фарфоровой коже. Му Цин сжимает зубы, его вдруг начинает мутить, хотя он знает. Знает, что не может позволить себе подобных чувств, просто не имеет на них права. — Я... Я не.. — Се Лянь хватает губами воздух, но так и найдясь со словами, пытается отстраниться. Му Цин сжимает его запястья и тянет, прижимая их к своей груди. Он замирает, даже не дышит, кажется, а затем поднимает мягкий, застенчивый взгляд, и его пальцы чуть подрагивают в ладонях Му Цина. — Все в порядке, Ваше Высочество, — Он старается говорить уверенным, твердым голосом, и что-то из этого даже получается. — С тобой все будет хорошо. Мы со всем разберемся. Му Цин подмечает, как тот слегка расслабляется, как доверчиво хватается за его руки в ответ. Се Лянь не привык видеть его настолько смелым в проявлении чувств – Му Цин улавливает это в глубине чужих глаз. Но Се Лянь не против. Он, черт возьми, не против. Не кажется испуганным или оскорбленным, не отстраняется, не говорит ему соблюдать приличия. Он выглядит так, будто ждал этого, будто надеялся, будто ему нравится то, что происходит. Как же много Му Цину когда-то было позволено... И ему хочется закричать от того, каким глупцом он был. Ведь то, чего ему всю жизнь не хватало, всегда было рядом — только руку протяни. А ладонь Се Ляня все время оставалась протянутой ему в ответ, дожидалась, чтобы ее обхватили. И все могло бы быть совсем по-другому, Му Цин мог бы быть счастлив, мог бы быть любим. И он был любим. И когда Се Лянь смотрит на него тем самым взглядом, когда касается так, как Му Цин бы никогда не позволил в прошлом, хочется прижаться так близко, как только возможно, вжаться, раствориться и расплавиться в желанных объятиях. Впервые за столько лет почувствовать себя снова живым. Он роняет голову к ладоням Се Ляня, прижимается лбом, закрывает глаза. Он не может позволить себе больше, не тогда, когда эти чувства в Се Ляне не более, чем вспышка в давно угасшем пламени. Глаза жжет невыплаканными, застоявшимися слезами, и это несправедливо, так чертовски несправедливо, но винить Му Цину некого. И в таких случаях всегда легче начать винить себя. Его хватка на ладонях Се Ляня становится крепче, он утыкается в них носом, вдыхает запах кожи, и его плечи дрожат, когда он чувствует, как одна рука, высвободившись, кротко, любовно гладит его по голове. Ласковые пальцы запутываются в волосах, мягко щекочат шею, и Му Цин с трудом находит в себе силы прохрипеть: — Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не останавливайся. Только не отпускай, только дай мне шанс все исправить, начать сначала. На этот раз сделать так, как надо. Се Лянь наклоняется, прижимается губами к волосам на макушке, и Му Цин никогда не думал, что может чувствовать себя так уютно, так естественно и правильно в его руках. Будто все сломанные, потерянные кусочки наконец вернулись на свое место внутри Му Цина, собрали его заново, на этот раз во что-то настоящее, во что-то действительно стоящее. — Извините, если помешал... Му Цин мгновенно выпрямляется, напрягаясь от этого голоса, словно его подловили на чем-то бесстыдном и непристойном. Наверное, так и есть. Наверно, он заслужил это гадкое чувство, когда посмел тронуть то, что ему не принадлежит. — Но я услышал от вашего друга, что вы сражались с некой тварью и потеряли часть воспоминаний, — объясняет юноша в красном, не сводя глаз с Се Ляня. — Дело в том, что с моим близким случилось то же самое. Позвольте присоединиться к вашему расследованию. И пока Му Цин не может заставить себя двигаться, Се Лянь, неловко улыбаясь, подходит к прохожему и начинает диалог, пытаясь выяснить детали. Отправляясь за ним в путь, Му Цин не может избавиться от навязчивого, ужасно глупого желания оправдаться. Ему нужно озвучить то, что не перестает тревожить и заставляет чувствовать себя жалким преступником не только перед самим собой, но и перед Се Лянем. Он ждет, пока тот отвлечется, и приготовившись защищаться, так как знает, как люди привыкли о нем думать, как сложно им бывает поверить ему, выдавливает: — Я не собирался ничего делать. Я бы не стал. Хуа Чэн серьезно смотрит ему в глаза, без неприязни, без вражды, без, казалось бы, обоснованной злости. — Я знаю. Му Цин теряется от этого честного, спокойного тона и отворачивается, проглатывая оставшиеся слова. Больше Хуа Чэн их наедине не оставляет, а следующий вызов по сети духовного общения раздается только через несколько дней. Се Лянь уже успел вернуть себе память, это ясно с первого взгляда. И Му Цин старается подавить разочарование, ведь, он знает, за ним неприменно придет и вина. Старается запереть его там же, где прятал и любые другие чувства — в самых дальних уголках сердца, за отчужденностью и выученным высокомерием. Но когда дело касается Се Ляня, сохранить что-то в тайне не выходит никогда, Му Цин терпит одно поражение за другим. Тот всегда видит его настоящего, добирается до самой сути, заглядывает так глубоко, что становится практически больно. Вот и сейчас Се Лянь молчит и просто наблюдает, а Му Цин уже чувствует себя выпотрошенным и выставленным на самое видное место, где вся его сущность заметна, как на ладони. — Я благодарен, что вы с Фэн Синем тогда были рядом. Вы меня очень поддержали, - наконец говорит он. — Стоило увидеть знакомые лица в этом хаусе, и сразу спокойнее стало. Му Цин не реагирует. Продолжает стоять изваянием, и воспоминания того, что он себе позволял, выжигаются клеймом стыда на душе. Даже если это и было самым меньшим из его порочных желаний, зарытых глубоко под кожей. Вряд ли это считается за «поддержку». Ему бы извиниться. Сказать, что он не хотел проявлять неуважения ни к чувствам Се Ляня, ни к его выбору. Но губы отказываются двигаться, и Му Цин продолжает молчать, чувствуя саднящую боль в слишком сжатой челюсти. Се Лянь опускает взгляд в пол, сцепляет пальцы на завязках от доули, висящей за спиной. Глубоко вздыхает. — Знаешь, воспоминания, когда вернулись, накрыли таким резким потоком, что я еще долго не мог прийти в себя. — Он не смотрит на Му Цина, продолжая бормотать куда-то в сторону. — Не мог стать прежним. И я— Му Цин не до конца понимает, к чему тот ведет, но он точно не был готов к подобным откровенным разговорам. Теперь загнанный в ловушку, из которой нет выхода, он чувствует себя осужденным, чья жизнь целиком и полностью находится в руках Се Ляня. — Пережив это вновь, я многое вспомнил... То, что, возможно, все время старался забыть. Он снова делает глубокий вдох, и даже если тот кажется ровным, Му Цин чувствует, что на самом деле это далеко не так. Се Лянь наконец поднимает глаза, ловит его взгляд, и Му Цин пугается, буквально начиная дрожать. Он не хочет об этом говорить. Не хочет вспоминать. Только не перед ним, не с открытой нараспашку душой. Потому что пока что-то не произнесено вслух, можно делать вид, что не замечаешь. Потому что пока оба молчат, можно притвориться, будто ничего из этого не существует. Можно и дальше продолжать играть в эти глупые игры, где вы говорите о дружбе и долге, никогда не бывая друг с другом откровенными. Потому что только так возможно верить, что все в порядке. Жить с ощущением покоя. Держать привычную реальность под контролем. И когда ты существуешь, цепляясь за остатки нормальности, есть вещи, о которых не задумываешься, которые даже не могут прийти в голову. Например, тот факт, что разница в росте у них достаточно большая, и Се Ляню потребовалось бы приподняться на носках, чтобы поцеловать Му Цина. Но вот теперь они здесь. Се Лянь обхватывает его щеки, прижимается к губам мягким, почти невинным поцелуем, и Му Цин цепенеет, распахивая глаза. Последний раз он был достаточно смел, чтобы мечтать об этом, сотни лет назад, когда в маске демона участвовал в представлении подле Его Высочества, такого благородного, идеального, буквально искрящегося великолепием. Ослепительного той неповторимой, исключительной красотой, какой обладает только любимый человек, дарящий тебе ту самую, особенную улыбку, предназначенную только вам двоим. И это лучше, лучше любой мечты, любого сна, и так больно, что Му Цин не может дышать под мучительным грохотом сердца. Но когда Се Лянь делает попытку отстраниться, не встретив ответной реакции, Му Цин притягивает его обратно, врезаясь в губы с отчаянием идущего на казнь мученика. Он запускает пальцы в волосы Се Ляня, почти со слезами осознавая, что они точно такие же, как он помнил — шелковые и мягкие под его ладонью — будто так было всегда, будто не было этого громадного, как пропасть, разрыва, и все оказалось лишь приснившимся кошмаром, следы которого рассеятся на утро. И касаться Се Ляня вот так оказывается более естественным, чем Му Цин мог представить. Естественнее, чем ощущать тяжесть сабли в руке, повторять в памяти тексты священных сутр, невольно выстраивать в каждой фразе защиту. Естественнее, чем делать вдох и открывать глаза по утрам. И Му Цин углубляет поцелуй, даже если он знает, что это акт прощания, даже, если чувствует на языке горечь. Даже если он никогда не был готов поставить точку. Даже, если Хуа Чэн после этого сожжет все его храмы. Понять, каково это — чувствовать ответную дрожь Се Ляня под своими руками, узнать звучание тихих, сладких звуков из глубины его горла — эти мгновения стоили всего. И когда Му Цин соединяет их лбы, прерывисто опаляя дыханием губы, Сё Лянь, будто читая мысли, тихо шепчет: — У меня нет от него секретов. Он все понял, когда я объяснил. Му Цин крепче сжимает пальцы на его талии. Даже на единственные мгновения близости они должны спрашивать позволения у Хуа Чэна, считаться с его мнением, когда Му Цину плевать, когда все, чего он хочет — это забрать Се Ляня, спрятать и никогда не выпускать из рук. Но тот больше не смотрит на Му Цина как раньше, в далекой теплоте юношеских дней. Последние года в его взгляде только остывшие остатки нежности, словно в недопитой пиале чая, да какая-то ненавистная Му Цину жалость. Он сжимает пальцы Се Ляня в своих, зажмуривается, стараясь надышаться им, впитать в себя все, что успеет, чтобы хоть немного заполнить этими мгновениями бушующую внутри пустоту. Му Цину до скрежета зубов ненавистны терпеливость и всеобъемлющее понимание, которое не перестает проявлять Хуа Чэн. И он даже не может злиться на него, ведь тот правда любит Се Ляня так, как тот заслуживает. Дает ему больше, чем мог бы дать сам Му Цин. Но, наверное – горько понимает он – легче быть спокойным и понимающим, когда знаешь, что Се Лянь только твой и будет твоим ближайшую тысячу лет. Му Цин так и не смог почувствовать, какого это. Хриплым, почти неслышным голосом он вот так просто, спустя восемьсот лет, признается: — Я люблю тебя. И этого так мало, безумно мало по сравнению с этим громадным, удушающим чувством, которое разрывает ему грудную клетку, бьется внутри и, не находя выхода, разливается по каждой частице его существа. Но не становится от этого меньше, а наоборот лишь разрастается, пока не поглотит всего Му Цина, и не останется в нем ничего, кроме барабаном бьющегося в ушах селяньселяньселянь. Се Лянь смотрит так, будто понимает. Он всегда и все понимает. — Я знаю, — шепчет он в ответ. — И тогда знал. Внезапная дрожь накрывает Се Ляня, а голос срывается, когда он порывисто прижимается к Му Цину самым отчаянным объятием. — Спасибо. Му Цин скорее чувствует дыхание на коже вместе с горячей влагой, чем по-настоящему слышит его слова, прежде чем Се Лянь заставляет себя отстраниться. Разжимать пальцы тоже оказывается до боли естественным. Позволять ему уйти, отпускать, как Му Цин отпускал много раз до этого. Только теперь он знает — навсегда. И когда он смотрит на пустую ладонь, почему-то расплывающуюся перед глазами, то вместе с фантомным, теплым ощущением чужих губ на своих, чувствует языком и непривычный соленый привкус.