Mr.Lee

***

Сицилия в середине мая— это буйство красок, ароматов и света, когда остров будто растворяется в золотистом мареве, но ещё не палит беспощадным летним зноем. Воздух пропитан сладковатым дыханием цветущих апельсиновых рощ, смешанным с солёным бризом. Ветерок шевелит серебристые листья олив, а над террасированными склонами, где зреют вишни и виноградные грозди, кружат ласточки. Деревеньки, прилепившиеся к холмам, кажутся вылепленными из старого мёда — их стены, выгоревшие на солнце, отливают охрой и персиковым оттенком. В узких переулках пахнет жареной сардиной, чесноком и свежеиспечённой сфольятеллой — тончайшей сицилийской лепёшкой. Море у берегов — не просто синее: у скал оно изумрудное, на песке — бирюзовое, а на горизонте сливается с куполом неба в аквамарин. А вечерами, когда солнце катится за Этну, по холмам разливается пурпурный свет. Из кафе доносится хриплый голос старого кантасторе, аккорды гитары и звон бокалов. Где-то в темноте трещит цикада, а звёзды зажигаются так ярко, будто их рассыпала щедрая рука самой Сицилии — королевы Средиземноморья, вечной и невозможной. И кажется, что именно здесь, в этом мае, между вулканом и морем, можно найти то самое дольче фар ньенте — сладкое ничегонеделание, ради которого и стоит жить. На самом краю скалистого утёса, где лазурные волны целуют золотистый песок, возвышается вилла «Маре Бьянко» — воплощение средиземноморской роскоши. Её фасад, выкрашенный в тёплые охристые тона, украшен резными каменными арками и террасами, с которых открывается головокружительный вид на бескрайнее море. Виноградные лозы, столетние оливы и пышные бугенвиллии в ярко-розовых и лиловых тонах оплетают стены, создавая ощущение, будто сама природа украсила виллу к торжеству. Широкие двери из тёмного дуба ведут в просторный холл с высокими потолками, где играет свет, проникающий сквозь витражные окна, а полы выложены ручной мозаикой из местного мрамора. Главный зал виллы — это бал в духе старинных сицилийских палаццо: массивные люстры с хрустальными подвесками, фрески на потолке, изображающие ангелов и виноградные лозы, и огромные зеркала в позолоченных рамах, умножающие свет и пространство. Длинный стол из полированного ореха уже накрыт для свадебного ужина — на нём сверкают хрустальные бокалы, серебро и вазы с белоснежными лилиями и розами. Но истинная душа виллы — её террасы и сады. Широкая мраморная лестница спускается к многоуровневым площадкам, где среди пальм и кипарисов прячутся укромные уголки с коваными скамейками и фонтанами. Место для церемонии расположено на самой высокой точке — белоснежный шатёр с лёгкими шёлковыми драпировками колышется на ветру, а под ним — деревянный помост, усыпанный лепестками роз. Когда жених появится в арке, увитой жасмином, все гости застынут в восхищении: за его спиной — бескрайняя синева моря, сливающаяся с горизонтом. После клятв гости смогут переместиться на нижнюю террасу, где под звёздным небом накрыт банкет. Длинные столы украшены льняными скатертями, свечами в стеклянных подсвечниках и веточками оливы. В воздухе витают ароматы жареных морепродуктов, чесночного брисколе и сладкого миндального бьянкоманже. Сицилии шёл май. А Хенджину шла Сицилия. Да и белоснежный костюм жениха, сидевший на его точеной фигуре, делал из него ангела. Бесподобно. Не к лицу ему был только альфа по правую руку — статный, широкоплечий, с манящими ямочками на щеках. Светлые кудряшки смягчали образ, но, как и вычурные манеры вкупе с ужасным акцентом, лишь укрепляли для Минхо сходство Чана с золотистым ретривером. Бан был альфой надёжным. Его семья, этнически чистые корейцы, давно мигрировавшие в Англию, уже в третьем поколении считались лондонской элитой. Воспитанный джентльмен, благородный сын Великобритании, чтящий корни своих предков, успешный врач-онколог, меценат и невозможный красавец. — Мечта, а не альфа. — Ага, всех омег и охотников, — Минхо глотнул неразбавленный джин и ухмыльнулся. Солнцезащитные очки у него на носу слегка съехали к переносице, и ему пришлось поправить их пальцем. — Охотников? — не понял Джисон. Омега заметил, с каким ехидством его Феликс отпустил комментарий в сторону одного из женихов, но не планировал это обсуждать. Однако слова деверя про охотников ввели его в ступор. — Да, Джисон-и, охотников, — пояснил Ли старший. — Золотистый ретривер — охотничья собака, но не хищник. Они выдрессированы найти и принести добычу невредимой. Собака большая, сильная, с хорошим нюхом, но покладистая и беззубая. — Ты хотел сказать, с мягким прикусом? — рассмеялся Феликс. — Будет беззубая уже к сегодняшнему вечеру, если не прекратит увлекаться губами моего Хенджини, — рычание Минхо стихло только на любимом имени, которое он произнёс на выдохе, подхватывая губами сигарету. — Не кури при Джисоне. Младший альфа выхватил Parliament прямо изо рта брата, но тот даже не возмутился, облизнулся и залпом допил свой джин, разлитый ещё по дороге к вилле в машине. — Так мы что же, — смутился Хан, — не на свадьбу приехали? Я думал, мы хотели поздравить Джини и… Чана, — едва вспомнил он имя альфы. — Отчего же, — веснушчатый большим пальцем нежно погладил смущённую щёчку своего омеги, — на свадьбу, детка, конечно. — И поздравить, да, — кивнул Минхо с хищным оскалом, — но ещё сказать псине: «Апорт!». Понимаешь, Джисон-и, Хенджину совсем не подходит какой-то лабрадор. Даже хорошо воспитанный. Нет, не так — особенно хорошо воспитанный. Мой мальчик — птица редкая, он не для компаньона, а для самого охотника. Он не будет счастлив от его преданных глаз, слюней и славного хвостика. Как же я могу тогда пожелать им совместного счастья, если знаю, что этого не будет? Я же не лицемер, Сони, понимаешь? Слова альфы были наполнены самодовольством, бахвальством и ревностным ядом. Он ни на секунду не отводил внимательного взгляда от главной пары этого вечера. И хотя внешне он казался расслабленным и лёгким, незаметные знаки тела говорили: он готов к нападению в любую секунду. — Кажется, понял, — хихикнул омега. — Чёрная пантера отличается тихой и незаметной манерой передвижения, охотится обычно ночью, преследуя добычу на дальние расстояния. Минхо лишь слегка удивился, переведя взгляд на пару брата, оценив его острый ум. — А ещё эта кошка — кровожадное и хитрое животное, — зачесал он пятернёй свои чёрные блестящие волосы назад, — которая всегда защищает свою территорию.

***

— Хо-я! Глаза старшего Хвана уже блестели от шампанского. Омега широко улыбался, ослепляя остальных своими винирами, пока обнимал бывшего своего единственного любимого ребенка. — Папа! Минхо отвечал омеге той же радостью и нежностью. У этих двоих всегда было всё в порядке. Они называли это любовью с первого взгляда. «Мы души не чаем в одном и том же человеке, с чего бы нам не проникнуться друг другом?» — шутил всегда Минхо. А вот Чану, как бы ни кружил он вокруг будущего тестя, папой Бёль так и не позволил себя назвать. — Как твои успехи в Цюрихе? Так и не отзвонился мне! Ох, ну конечно, они общаются. Кто бы думал иначе? — Я хотел устроить сюрприз! — смеялся Минхо на капризные нотки в голосе давно уже родного человека, целуя его ручку. — Я знал, что стоит мне освободиться от дел и позвонить тебе, я не выдержу и проболтаюсь! — Сюрприз удался не только для папы. Хенджин прожигал дыру в бывшем возлюбленном с улыбкой, которую натянул как мог, но при всём желании, благодаря напряжённым мышцам шеи, лёгкой её не назовёшь. Да даже дружелюбной. Но эта улыбка вышибает весь воздух из Минхо. Притянуть бы это грозовое облако к себе, да сцеловать бы с этих губ все обиды… — Тебя, конечно, я порадовать хотел в первую очередь. — Тогда стоило остаться в Сеуле или же в Цюрихе. Разве у тебя есть приглашение? Бёль поджал губы и шикнул на сына. Гости вокруг них заинтересованно начали стягиваться, словно магнитом. И Чан тут же подоспел, уложив ладонь на изящную талию почти супруга. — Оно, видимо, потерялось на почте, — отвечает Минхо с улыбкой, снимая с глаз свои «Вайфареры». Смотрит жадно — скучал. — Уверен, именно так всё и было. Не мог же ты не пригласить меня! — смеётся он по-доброму. — Я же должен убедиться, что моя родная частичка в надёжных руках. «Из которых я тебя зубами вырву, если понадобится»-остается неозвученным. — Можешь не переживать,— дружелюбно отвечает ему Бан, протягивая ладонь для рукопожатия. — Но раз уж ты здесь, конечно, проверь! Гости вежливо смеются над шуткой, но Минхо — громче всех. Он обхватывает чужую ладонь в крепкое, но быстрое рукопожатие и ничем не выдаёт свои истинные эмоции к этому альфе. И всё разом роняет градус — люди вокруг расслабляются и даже теряют интерес. «Родная частичка» чуть в стороне держится, руки на груди складывает, неосознанно прикрываясь, и дышит через раз. Он взгляд зря на бывшего поднимает и тонет в горьком шоколаде, который лавой обжигает. Знал бы Хенджин, что другие в этих карих царапаются о лёд, пока он купается в их тепле, — может, тогда дорожил бы этими пристальными взглядами больше. — Мистер Бан! На чужой взволнованный голос поворачиваются сразу двое, и это больно режет незваного гостя по сердцу. Не носить любимому омеге чужой фамилии, как ни крути. — Возникла еще одна заминка с вашим смокингом. Портной просит пройти вас в номер, чтобы ещё раз снять мерки перед завтрашним днём. А после нужно отрепетировать танец молодых. Чан оставляет лёгкий поцелуй на побледневшей щёчке и отправляется следом за молодым омегой — лучшим организатором свадеб в Италии. — Хёни. Феликс хозяина торжества к себе притягивает без лишних зажимов. Они общаются, как и прежде. Хван, даже несмотря на то, что происходило у них с Минхо, на свадьбу младшего Ли пришёл с радостью. Где и познакомился с Джисоном. У этих двоих приглашение на завтрашнее мероприятие, конечно же, было. — Рад вас видеть, — искренне улыбается Хенджин в ответ, обнимая сначала альфу, а затем тянется к его супругу, но мешкается, натыкаясь на округлый животик. — Ого… — Да, — гордо и с особым трепетом Феликс укладывает ладонь поверх ладошки Джисона, который поглаживал драгоценность, скрытую под лёгкой туникой. — Мои поздравления! — Хенджин всё же находит в себе силы приобнять омегу бережно. Живот ещё не огромный, но уже хорошо виден. — Какой срок? — Пятый месяц пошёл. — Ох, вы времени совсем не теряете, — шутит Хван, намекая на срок, который почти соответствует свадьбной дате этих двоих. Джисон смущённо улыбается и прячет взгляд, пока Феликс блестящими глазами облизывает своего любимого, бормоча что-то о том, что больше и секунды своей жизни терять не намерен. И только Минхо видит океаны боли и тоски на любимом лице, знает, что именно он эти раны нанёс, именно он виновен и сейчас за свои преступления расплачивается. — Родной… Альфа не может вынести этого. Не готов стоять в стороне, пока его нежность давится собственными мечтами. Он берёт омегу за тонкую кисть, сразу накрывая длинные пальцы своими, чтобы согреть их, хотя хочется греть душу. На улице плюс двадцать шесть, но руки у Хенджина ледяные. Вся кровь прилила к сердцу, заставив остальное мерзнуть от нервозности. Минхо смотрит на чужое обручальное кольцо с лёгкой печальной улыбкой, поглаживает вдоль пальчика и вдруг хмурится. Его дыхание становится тяжёлым, а мысли резко бьют по вискам мигренью. Он стягивает кольцо с пальца с лёгкостью, подносит руку Хенджина ближе к лицу и поворачивает к солнцу. Альфа старается не сделать больно, но в желании опровергнуть свои догадки, больно трёт нежную кожу между безымянным и средним пальцами и шумно выдыхает с облегчением. Всего лишь маскировочный пластырь, который Ли срывает, подхватывая за скатанный краешек, чтобы увидеть фигурную латинскую «М», выведенную черными завитушками. — Не пугай меня так, — журит он омегу довольным котом, зацеловывая татушку, пока Хенджин вспыхивает румянцем и оглядывается вокруг. Минхо скрещивает их пальцы так, чтобы хенджинова одинокая «М» вновь касалась чернил на безымянном пальце альфы. Он свою любимую «H» не прячет, на удачу всегда целует и шепчет «люблю» перед сном. — Минхо, — одёргивает его бывший возлюбленный, выдёргивая руку и забирая кольцо, чтобы вернуть его на законное место. — Прекращай это, прошу. Раз уж решил явиться, то будь другом, не порти ничего. — Никогда, — альфа вопреки просьбе лишь вплотную подходит и личико Джини за подбородок приподнимает. — Никогда я тебе другом не был и не буду. Не дружат с теми, по кому ноет сердце. — Тогда зачем пришёл? — несмотря на гордый холодный взгляд, прятать свою дрожь Хвану давалось с трудом.— Поздно ты к сердцу прислушался, я завтра уже буду замужем. — Ты прав. Я сильно задержался с этим. Поэтому и пришёл, чтобы ты успел услышать своё, родной. Минхо насмотреться всё не может, прядь светло-розовых волос за ушко заправляет, и каждую эмоцию себе разрешает прожить. Сердце щемит от нежности и счастья. И как жаль, что он даже слов таких не знает, чтобы рассказать Хенджину, что он сейчас чувствует.

***

Репетиция к свадьбе шла медленно и тяжело. Конечно, гостей почти не было – лишь небольшое количество родственников, прибывших заранее, да друзья, желавшие оказать поддержку. Свидетели со стороны жениха-альфы восприняли появление бывшего парня Хенджина настороженно. Хотя Минхо вел себя скромно и дружелюбно, они поглядывали в его сторону с легкой агрессией. Зато друзья омеги были рады знакомому лицу. — Осточертели эти снобы, — фыркнул Чонин, слегка облокотившись бедрами о стол и принимая из рук Минхо бокал шампанского. — Неужели высший свет Лондона не оправдал ожиданий? — усмехнулся Ли, передавая второй бокал Сынмину. — Ой, не то слово. Я думал, у них только костюмы скучные, а оказывается, внешнее отражает внутреннее, — жаловался Ким. — Я думал усну, пока этот Эдвард «руки-палки–ноги-шпаги» рассказывал свою захватывающую историю про игру в поло сломанной клюшкой. Кто вообще играет в воде клюшкой?! — Это просто поло, — засмеялся Чонин, — а не водное. Там мяч клюшкой по полю гоняют на лошадях. — Ааа, — отмахнулся второй омега, не смущаясь своей ошибки, — вот и думаю, про каких таких жеребцов они с таким видом вещали! — Так и скажи, что ты уже забыл английский! — За два года в Корее? Да я бы был счастлив! Сейчас бы не терпел эту пытку. Но, к сожалению, я просто плохо вслушивался в их болтовню. — Просто начните болтать об омежьей ерунде. Мстите, — пожал плечами Минхо, непринужденно бросая совет. Альфа бы продолжил свою мысль, но Чонин резко прервал его, схватив за полы муслиновой рубашки и прижавшись к его торсу, чтобы заглянуть в глаза и горячо прошептать: — Ты здесь просто так? Чтобы нам было веселее? Или все-таки планируешь уже что-то со всем этим сделать?! Минхо улыбнулся прыти младшего, отпил из своего бокала очередную порцию джина и щелкнул Яна по кончику носа. Омега всегда был за него. И эта свадьба... Он едва ли не каждому гостю в лицо не выговаривал, как против этого союза. Родной дядя, папа Джини, всерьез опасался племянника и просил священника не произносить шаблонное: «Кто против этого брака, прошу сказать об этом сейчас». Так, на всякий случай, чтобы обошлось без скандала. — Конечно, я здесь, чтобы ты не умер со скуки, мелочь. — И все? — А что мне еще надо? Я здесь, рядом мой любимый Джини, и ты не скучаешь в обществе зануд. — Ооо, — ехидно скалился Ян, — то есть тот факт, что какой-то англичанин завтра станет законным мужем твоего любимого Джини и будет раскладывать его по шелковым простыням, называя СВОИМ любимым Джини, тебя как бы и не волнует? Все знали, какой Минхо собственник. Назвать его ревнивцем было бы некорректно – любимому он всецело доверял. Он всегда знал, что Хенджин только его. Но то, как у альфы чесались руки свернуть шеи всем, кто оборачивался вслед его омеге, он не скрывал. Да и не смог бы. Вот и сейчас черная бездна его глаз не предвещала ничего хорошего. Линии лица заострились, о скулы можно было порезаться, а челюсть напряглась, выступили желваки. Чонин надеялся, что Минхо разнесет это место к чертовой матери, заберет двоюродного брата силой и свалит в закат. В крайнем случае – пристрелит соперника. А этот альфа, черт возьми, ходит туда-сюда напыщенным павлином, распушил хвост и улыбается всем этим людям, которые ему и не рады. Минхо – жуткий собственник. Его замашки никогда не вредили омеге, они даже казались Хенджину забавными и милыми. Сам Хван равновесием тоже не отличался и порой ревновал ужасно, но делал это с самым благородным видом. Вообще, у Хенджина характер был не сахар. И Минхо на это было абсолютно плевать. Это как сидеть на бочке с порохом рядом с действующим вулканом и наслаждаться видами. А ебанет или нет – не так уж и важно. Вот и сейчас Хван, увлеченный общением с папой и дедушками, постоянно косился на двоюродного младшего брата и свою сегодняшнюю головную боль. Если быть справедливым до конца, Минхо – его головная боль не только сегодня, но речь не об этом. — Нужно срочно начинать танец молодых! — на середину банкетного зала выбежал организатор. — Мы уже опаздываем на пятнадцать минут! Где господин Бан Кристофер Чан? — он едва не схватился за голову, и все присутствующие начали озираться в поисках названного. — О! — неловко поджал губы Хван Бёль. — Ему позвонили, какой-то очень важный телефонный разговор... Организатор тяжело вздохнул, потер переносицу и в пятый раз проклял этот день. Никогда у него не было таких провальных репетиций. Обычно хотя бы жених-омега суетился наравне с организатором, контролируя все и вся. Ей-богу, лучше бы он успокаивал одного из таких истеричек, чем сейчас пытался собрать всех воедино. — Тогда ждем. — Нет-нет, — решительно замахал руками Бёль, подталкивая сына к середине полупустого зала и подмигивая ничего не понимающему Минхо. — Люди уже оголодали! Давайте быстрее закончим с танцем. Уверен, молодые еще раз прорепетируют наедине, а сейчас главное, чтобы Хенджин смог сориентироваться и завтра подскажет уже своему мужу. Организатор выгнул бровь. — А с кем прикажете... — О! — до адресата наконец дошел тонкий намек, и Минхо даже подпрыгнул на месте, щелкая пальцами, привлекая к себе внимание. — Это я, да! — альфа временами был довольно громким, но сейчас казалось, что он планирует перекричать все Средиземное море. — Я помогу, конечно же! — он быстро подбежал к омегам, подхватив растерявшегося Хенджина под локоть. — Этот жених или другой – кто заметит, да? — смеялся он вместе со старшим Хваном. — Ты не знаешь танец, — попытался возразить младший. — Зато я хорошо знаю тебя. И вот снова эта ленивая улыбка и глаза, пьяные от любви. Хенджину было страшно, что бывший сегодня точно добьется своего и заглянет прямо в душу. А альфе были безразличны дальнейшие препирательства. Он по-хозяйски положил ладонь на талию, дрожь чужого тела списал на волнение, а тонкие пальцы взял в свою свободную руку, не забыв оставить на них поцелуй с задержкой. Касаться любимого было так приятно, что невозможно было сдержать судорожного вздоха. — Ну как же вкусно ты пахнешь. Он прижал омегу так, чтобы между их телами не осталось и миллиметра. Горячая кожа даже через одежду прожигала, волнуя все рецепторы. С первых же секунд высоких нот живой музыки у них получался танец. Но не тот. Минхо вел уверенно и совсем не заботился ни о чем, кроме человека в своих руках. Он резал омегу без ножа, по живому, пронзал сердце своим напором и наглостью. Он знал, как действует на бывшего, знал, что сейчас сердце в его груди разрывает ребра, но останавливаться не планировал. Он только начал. Альфа клялся самому себе зацеловать каждую кровоточащую ранку в душе этого хрупкого мальчика. Но так было нужно. — А ты пахнешь как Чонин, — нахмурил носик Хенджин. Альфа на секунду не сдержал удивления. — Разве? — Конечно. Вы так тесно жались, что его Bulgari теперь с твоей одежды не вытравишь. — Думаешь? Давай попробуем перекрыть их твоим ароматом. Ты главное прижмись поближе и делай это чаще – никакие чужие запахи не пробьются. Минхо урчал довольным котом, заискивая и сладко причмокивая. Сколько прошло времени, а эта бестия до сих пор настороже. Чонину было семь, когда он сказал, что обязательно выйдет замуж за альфу своего старшего брата. Хенджину тогда было восемнадцать, и все, кроме него, тогда умилились маленькому омеге. Прошло уже одиннадцать лет, Хенджина до сих пор это не умиляет. А Минхо, как на зло, строит из себя личного Санта-Клауса для Яна младшего. Лучшая школа, шмотки, каникулы на Лазурном берегу. Минхо любит Чонина как маленького брата-омегу. Хенджин же всегда опасался, что это только начало его конца. — Разве это вообще возможно? Кажется, вы двое такие близкие, что вас словно магнитами прибивает. Всегда сомневался, что мое присутствие вам мешает, но теперь-то уж точно никаких преград. У старшего от этих слов грудь горела. Он не скрывал счастливого лица. Его мальчик все такой же ревнивый. — Ну и правильно, что не сомневался. Ты нам не то что не мешал, даже наоборот. Именно благодаря тебе мы с Йени – семья. Ты же знаешь, я всегда буду заботиться о своей семье. А знаешь, в чем еще никогда ни у кого не было сомнений? И у тебя в том числе. В том, что я ни одного омеги, кроме тебя, в этом мире не вижу. — Мы танцуем не то. Хенджин прятался за маской безразличия и ханжества. Его длинные ресницы трепетали, как крылья бабочек, только что выпущенных из коробки, выдавая настоящую растерянность омеги. Но Минхо не стал его уличать, продолжил вести дальше, позволяя омеге думать, что контроль полностью в его руках. Все, лишь бы как можно дольше ощущать, как ткань на его плече сжимают длинные пальцы, пока неровное дыхание щекочет уши, а запах цветочных духов заполняет больные от сигарет легкие. — Да? Ну, мне кажется, мы все равно танцуем красиво. Тут же главное – ощутить пространство. Хотя я теперь беспокоюсь, как бы ты завтра не запутался. Наш танец так хорош, что тело может само по себе выбрать лучшее. Хенджин фыркнул. И хоть глаза показательно закатились, пухлые губы предательски выдали его улыбку. Ныло. Как же сильно ныло сердце по его смеху. Ли прикрыл глаза, представляя, как сцеловывает его с чуть приоткрытых губ, и прижался щекой к щеке. Хенджин вздрогнул, напрягся всем телом, и альфа инстинктивно вжал его в себя сильнее. — Ты чего такой напряженный, Хенджин-а? — шептал он, кончиком носа водя по алому ушку. — Ты слишком близко. Мне это не нравится. Смех старшего из братьев Ли был как бархат. Он окутывал со всех сторон, несмотря на то, что Минхо уткнулся в лебединую шею уже чужого возлюбленного. — Ты никогда не подпускаешь близко тех, чьи касания тебе не нравятся. Альфа позволял себе стать наглее. Шептал все так же в шею, но ладоням позволял чуть больше: опускал их на поясницу, поглаживая ее сквозь тонкую ткань. — Мне кажется... мм... нет, я уверен. Я знаю это твое состояние. Ты не можешь расслабиться, потому что твое тело не получило хорошей разрядки. У тебя очень понятные настройки, — шепот переходил к ушку вместе с губами, собирающими мурашки с нежной кожи чувствительными кончиками. — Тебя нужно трахать так, чтобы измученное ласками тело было просто не способно концентрировать в себе нервозность. А после ты словно под самыми сильными антидепрессантами, пока снова не оголодаешь. Неужели он этого еще не понял? — в тон проскользнули издевательские нотки. Он бы не стал, но сам захлебывался болью. А Хенджин в его руках становился лишь деревяннее, цепенея не то от слов, не то от наглых действий, невольно спуская зверя старшего с цепи. — Ц-ц, как же так?! Ты же так прекрасен и очевиден в своей нужде. — Омега уже и не замечал, как ладонь бывшего сжимала его ягодицу, благо все это бесчестие было прикрыто от глаз других пиджаком ужасно занятого Бана. — Боже, родной, ты даже сосать выпрашиваешь, как младенец соску. Ты так любишь заснуть в свою глотку поглубже мой член, как тебе вообще можно отказать?! — Любил... в прошлом... — Хвану лишь бы что-то возразить, чтобы не казалось, что он поплыл. И неважно, что ноги подкашивались, а голос дрожал. — Думаешь, стоит мне сейчас толкнуться между твоих пухлых губ чуть грубо, как ты любишь, и тебе это не принесет удовольствие? Не кончишь от этого без рук, как тогда в самолете в Марсель? Или как в тот раз после конференции в Рио? Ты тогда так завелся после моей презентации, что стянул с меня штаны прямо в лифте. Омега дышал часто и глубже, ощущая, как твердеет Минхо от своих же слов. Альфа не виноват, что все эти моменты вшиты в его голову файлом под названием «лучшее». Так же не его вина, что эта папка заполнена только одним человеком. Его прекрасная память делала ему дурное одолжение. Он помнил слишком хорошо, КАК ему было с Хенджином хорошо. — Хорошо, может, ты и разлюбил мой член, допустим. Но ты же не разлюбил секс в целом? Неужели твой поцелованный королевой рыцарь в постели такой же, как и в жизни? Слишком вежливый, учтивый и медлительный? Ц-ц, это так не подходит моему строптивому мальчику, которому просто необходимо, чтобы его подчинили. Разве ты течешь, если тебя вежливо попросить, родной? Ох, нет-нет, я слишком хорошо знаю твое тело. Я знаю, что оно любит. — Он кусал за нежную щеку, проникая пальцами под ремень брюк, поглаживая ложбинку между напряженных ягодиц. — Ты любишь, когда я в тебе без предупреждений и лишних переживаний. Ты любишь, когда страсть чистая, когда она не скована обязательствами или проблемами извне. Ты любишь, когда уже не ясно, где я, а где ты, когда мы – один жадный, жаркий беспорядок. Ты любишь мой член, мой язык, мои пальцы и голос. Ты любишь мое обожание и беспрекословное преклонение перед тобой, и то, как я деру тебя, моего короля, как последнюю шлюху – грязно, грубо и везде, где придется. И ничего из этого нет у твоего будущего бывшего жениха. Музыка закончилась. Выдержка Минхо – тоже. Он резко выпустил любимого из своих крепких объятий, но заставил стоять твердо, прежде чем скрыться в сторону своего номера. Лучше уйти сейчас, успокоить свою ревность и страсть, пока этот коктейль Молотова не устроил тут взрыв. Ни один песик не должен пострадать. Физически. Ну, хотя бы не сильно. Иначе пантеру опять накажут за то, что он хищная киса.

***

Хенджин не мог уснуть. Хотелось во всем обвинить мандраж перед свадьбой, но, к сожалению, он был совсем ни при чем. Этот день выжал из омеги все силы. Он перенервничал, устал, а еще ужасно боялся завтрашнего дня. И дело далеко не в том, что завтра он потеряет статус незамужнего омеги, а в том, что он совершенно не понимал, чего ждать от этого дня. Приезд Минхо выбил почву из-под ног. С одной стороны, он принес с собой чувство облегчения. Хван не признается даже сам себе, но на деле, какой смысл во всем этом торжестве «счастья» без того, кому он этим счастьем хочет ткнуть в лицо? Нет, эта свадьба могла бы быть даже без Чана, но не могла быть без Минхо. Бывший альфа должен увидеть, должен осознать, кого потерял и от чего отказался. Но, с другой стороны, Ли внес сильную смуту в решительность омеги. Вот он, здесь, смотрит влюбленно, осознает, что Хенджин больше не его, страдает. Все правильно. И все на своих местах. А легче не становится. И уже непонятно, зачем весь этот фарс, хотя, конечно, объяснение есть — омега планирует стать счастливым, вырвав свое прошлое с мясом из сердца. Бан обещает ему ту жизнь, которой так желает омега. А Хенджин пытается вывернуть душу любимому мужчине за его счет. Неравный брак с запросом на идеальность и надеждой на гармонию. Но Хван сам от себя правду скрывает профессионально, убеждая отражение в зеркале, что выбирает себя, что делает все правильно, что слышит голос разума. То, что болит, — отпустит. То, что чужое, — станет родным. Раз у них с Чаном схожи желания на будущее, значит, им суждено. Если они с Минхо перестали смотреть в одну сторону, значит, их отношения дошли до точки. Минхо часто называл его излишне эмоциональным. Шовинистически оправдывал это омежьей сущностью. Но что останется, если Хенджин отбросит в сторону эмоции и чувства, начнет руководствоваться разумом и будет добиваться своих целей несмотря ни на что? Хенджин скажет — брак с другим альфой. Минхо же ответил бы на этот вопрос иначе: идти на поводу эмоций — это не всегда кричать или громко смеяться; выходить замуж за другого из-за обид — те же яйца, только в профиль. И только Хван Бёль бы честно сказал, что эта парочка до разума еще не дошла. Сколько лет провели вместе, но температура этих отношений все еще не снизилась до безопасной. Слишком противоречивая комбинация. Кажется, что их свыше задумали как пазлы из разных картин, но попробуй теперь их разделить. Судьба ошибок не совершает. Купидоны стреляют метко. Свет нуждается в тени, чтобы раскрыть свою яркость, тень обретает форму лишь там, где есть свет. Без вдоха — нет жизни, без выдоха — нет нового вдоха. Без тишины — нет мелодии, без звука — тишина не имеет смысла. Как день жаждет ночи, а пламя — прохлады, так в вечном противовесе рождается гармония. Хенджин покорный и нежный, но в то же время упрямый как скала в своих обидах и принципах. Кроткий, понимающий, ласковый как котенок, но горделивый порой как черт. И попробуй ему что-то докажи. Минхо верный как лебедь, но словом резким ранит, не замечая даже. Души в своем омеге не чает, но выражать этого не умеет, отчего больше напоминает глыбу льда с переменным подтаиванием. Любят друг друга до ужаса, доводят друг друга до него же в попытке эту любовь проявить. Говорят через рот еще плохо — в основном Минхо общается влюбленными глазками, думая, что этого достаточно, а Хенджин не успевает в них заглянуть, утонув в пучине своих страхов, которые подтверждаются молчаливым согласием альфы, что равно безразличию. — Что ты здесь делаешь? Голос омеги тихий. Холл огромный, если сказать чуть громче, их секрет тут же раскроется. Тот факт, что почти замужний Хенджин в ночи стоит у раскрытого рояля, за которым сидит его бывший, не сводя с него тоскливого взгляда, вместо того чтобы высыпаться в своем номере, — точно секрет. В первую очередь для самого Хвана. Зачем он пришел? Зачем сам искал? Почему сердце в груди так радостно грохочет? — Приехал забрать тебя. — Минхо… Он снова поджимает губы и не верит. Обида ядом плавит кости, отчего дергаются кисти рук. Альфа был гордецом, когда младший ушел от него, не стал держать или возвращать, а омега будет горд теперь. — Поговорим? — Минхо аккуратно опускает клавиши. — Поговорим. — Хенджин опирается бедрами о закрытые клавиши. Сицилия. Май. Одному холодно, другому невыносимо жарко. Первый нуждается в прикосновениях, мерзнет от равнодушного взгляда и напряженного тела напротив. Для второго все это слишком, он уже не может дышать от всего того, что таит в себе глубоко, улыбаясь на публику. Оказалось недостаточно, чтобы в этой игре кто-то сдался. Минхо, хоть и держал лицо первые пару месяцев, после вынул кровоточащее сердце наружу, капитулировав перед любимым. Альфа начал осторожно. Подобрался близко, напомнил о себе в случайных встречах. Но, кажется, лишь сделал хуже своим видом свободного независимого кота, который гуляет сам по себе. Все шло не как обычно. Это не первая их ссора. Достаточно было немного соскучиться, заметить друг друга в толпе, примагнититься, а дальше никто и не вспоминал о причинах «расставания». Минхо перебрал в собственной гордости, передавил того, кто и так вечно сомневался в своей важности, тишиной и свободой. И, когда все слезы оказались выплаканы, омега только укоренился в своей боли и успел сдружиться со своим одиночеством. Дальше, захлебываясь в панике, альфа совершал ошибки одну за другой. То на всю страну объявлял себя свободным альфой, давя на больное. То подпитывал слухи о своей персоне уклончивыми ответами и лукавым молчанием. То звонил ночами с пьяными обвинениями. Чего только не творит человек, теряя любовь. Когда он перешел к подаркам и извинениям, уже появился Чан. Новая порция растерянности, злости и тревоги. Новый круг из гордости, обвинений и ругани. Хенджин обрубил все контакты. Даже собственный папа был подвержен санкциям в виде блокировки номера, когда решил пойти против такого решения. О Минхо с тех пор было принято молчать. И если сначала альфа не находил себе места, мечась по городу как раненый зверь в клетке, то позже был благодарен этому блэкауту. Только в полной изоляции, благодаря тишине и времени, он смог все хорошо обдумать. — Прости меня. — Уже давно. В попытке ухватиться за свой шанс, Минхо обнимает ладонями худую коленку, притягивая и устраивая стройные ноги омеги между своих бедер. — Если бы давно простил, то вернулся бы. Хенджин выпускает смешок, пропитанный возмущением и болью. — Это не одно и то же. — В нашем случае то же самое. Это единственное, что держит тебя от меня подальше. — Нет, Минхо. Неважно, прощен ты или нет, будущего у нас все равно не будет, — судорожный вдох делает Хенджин, чтобы наконец сказать то, что терзает его последний год. — Я всегда выбирал тебя, отодвигая все свои нужды назад. Минхо слушал внимательно, хотя раньше такие пафосные речи терпеть не мог в свою сторону. — Когда тебе нужно было время, чтобы подняться, я понимал и был благодарен каждой редкой минуте, которую ты мог мне уделить. Когда тебе нужно было переехать в Сеул ради перспектив — я бросил университет, чтобы быть с тобой. Когда тебе нужно было зайти на китайский рынок, я оставил семью, друзей, работу ради Пекина, чужого языка и одиночества в большом доме. Когда ты перешел не тем людям дорогу, я смиренно сидел в каком-то подвале больше месяца, не выходя на улицу, не зная, жив ты там вообще или нет! Я всегда выбирал тебя, Минхо, тебе не в чем меня упрекнуть! А альфа и не собирался. Он смотрел снизу вверх на блеск подступающих слез в любимых глазах и испытывал стыд за то, что они не от радости. — Никогда. Родной, я бы никогда не нашел в чем тебя упрекнуть, ну. Ты — моя опора и поддержка. Все что есть у меня, все благодаря тебе. Не думай, что я хоть на секунду забыл об этом! — Забыл, точно забыл. Точнее, видимо, даже не оценил это, раз мои желания оказались для тебя чем-то нереальным. Минхо морщится, как от пощечины, и поглаживает ладонями напряженные бедра. — Не говори так, я не сказал, что это нереально! Я просил просто подождать, я… — Хватит, — очень резко обрывает его омега, подскакивая с места и скидывая его ладони, — надеюсь, теперь тебе хватит времени! Но больше, лично я, ждать ничего не буду. С меня хватит, Минхо, ясно? — Хенджин заметался, нервно заламывая пальцы, — если бы ты правда… любил меня, то всего этого бы не произошло. — Что ты… блять… что? — подрывается следом Минхо, — при чем здесь это?! Да что ты в самом деле делаешь из меня монстра, родной?! Я просто хотел, чтобы все было вовремя! — Вовремя?! Мне уже почти тридцать, Минхо! Что в твоем понимании вовремя?! Когда получим образование, найдем работу, купим квартиру? — смеется младший истерически, переходя уже на крик. — Я просил еще полгода–год! Не десять лет! Ты знаешь, что сейчас у компании сложный период. Надо не просто выдержать его, но и запрыгнуть в нужный вагон! Снова! Время на месте не стоит, появляются новые технологии! Я не могу за месяц взять и поменять всю огромную машину нашего детища! Дай мне просто разобраться с этим, а потом уже родим ребенка! Хенджин, закусывая пухлые губы, пытался сдержать слезы, но не вышло — они градом покатились вниз, а голос его стал тихим и сломанным, в тишине виллы звучащий как хрусталь. — О, да, я понимаю… Это все так серьезно, сложно… никак не совместить с семьей, да? Поэтому Феликс успел сыграть свадьбу и сделать ребенка Джисону. Сколько они были вместе перед тем, как он сделал предложение? Месяц? Два? — Три. — Три… три месяца. А я ждал двенадцать лет. На последних словах голос Хвана почти пропадает, он старается вздохнуть, но только давится слезами. А у Минхо мир рушится, потому что именно сейчас он видит в этой картине из опустошенного человека, что это конец. Его любимый омега был с ним несчастен. — Родной… я правда виноват… — Неважно… уже неважно. Я тебя знаю как никто другой, если тебе что-то нужно, то ты возьмешь это, и никто тебе не помешает. А если тебе что-то не нужно… семья… я… ребенок… тебя никто не заставит шевелиться. Только когда Хенджин убегал от него по огромной лестнице, альфа заметил его голые ступни. Совсем не бережет себя будущий папа.

***

Солнце, томно клонясь к горизонту, заливает золотым светом старинную виллу, утопающую в зелени оливковых рощ и кипарисов. Воздух напоён ароматом цитрусовых, жасмина и морского бриза, а где-то вдалеке лениво плещутся волны о скалистый берег. Гости, одетые в элегантные наряды, медленно проходят по выложенной лепестками роз аллее, ведущей к арочному павильону, увитому белоснежными тканями и живыми цветами. Струнный квартет играет нежную мелодию, переплетающуюся с шёпотом листвы и смехом средиземноморского ветра. Церемония немного запаздывала — возникла какая-то заминка со священником. Святой отец, который был выбран для этого таинства, попал в больницу с болями в сердце, но на его замену прислали не менее презентабельного альфу. Хенджину об этом решили не сообщать, чтобы не волновать. И вот, когда последние лучи солнца касаются земли, раздаются первые аккорды Canon in D — это знак. Все оборачиваются к высокой резной двери, увитой виноградными лозами. Омега появляется в обрамлении старинного портала, и на мгновение время замирает. Его лёгкий белый костюм, словно сотканный из самого света, струится мягкими складками, а небольшая диадема красиво переливается с розовым золотом волос. Рядом с ним, с гордостью и нежностью, шагает дедушка, но взгляд Хенджина устремлён к тому, кто ждёт его под аркой, украшенной гирляндами из белых пионов и лаванды. Чан замер, едва сдерживая волнение. В его глазах — безмерное восхищение, а в руке — едва заметно дрожащий букет полевых цветов, сорванных утром на склонах Этны. Священник улыбается, готовый начать древний обет под сицилийским небом, которое сегодня кажется ближе, чем когда-либо. Альфа берёт руки жениха в свои, его голос звучит тихо, но так, чтобы слышали даже оливы, шепчущие на ветру. — Я клянусь тебе… Любить, как любит это море — безмерно и преданно, даже когда штормы пытаются разлучить нас. Беречь, как берегут эти древние стены — терпеливо и нерушимо, чтобы наш дом был наполнен покоем и теплом. Идти с тобой по жизни, как идут по этим холмам — рука об руку, даже когда путь кажется трудным. Я клянусь быть твоей гаванью, твоим союзником, твоей самой большой любовью. Отныне и до тех пор, пока последняя звезда не погаснет над Сицилией. Хенджин отвечает, и его слова тонут в шёпоте волн, разбивающихся о скалы где-то внизу: — А я клянусь тебе… Быть твоей радостью, как эти золотые закаты — чтобы каждый наш день заканчивался улыбкой. Доверять, как доверяют земле виноградные лозы — зная, что даже в засуху корни выдержат. Вдохновлять тебя, как вдохновляют эти горы — высоко, но без страха, потому что вместе мы сможем всё. Пока оливы будут давать плоды, пока море будет целовать берег — я буду твоим. Священник обвивает их руки шёлковым шарфом — старинный сицилийский обет La Fede — и произносит: — То, что Бог соединил, пусть не разлучит никто. Даже время. Гости замирают. Где-то вдали звонит колокол старой церкви, и кажется, будто сама Сицилия благословляет этот союз. Минхо стоит в тени старой оливы, с бокалом недопитого вина, будто надеясь, что терпкий вкус заглушит горечь на языке. Всё вокруг — слишком яркое, слишком правильное: смех, переливы скрипки, шёпот восхищённых гостей. А он — лишь немой свидетель того, как тот, чей смех когда-то будил в нём шторм, теперь произносит «да» другому. Лёгкие рукава костюма омеги блестят, как морская пена на утёсах, и Ли вспоминает, как целовал его плечо в таком же свете — но тогда это было на рассвете, в пустом порту, где они прятались от мира. Теперь же он сияет для всех, а его глаза смотрят туда — на человека, который держит его руки так, словно они фарфоровые. «Я ведь тоже боялся его разбить…» — мелькает в голове. Он поднимает бокал, делает глоток — «за счастье» — но вино кажется кислым. Всё в нём кричит: «Беги!», но ноги будто вросли в землю. Он должен видеть этот момент — тот самый, где пальцы любимого дрогнут, повиснет пауза… Но нет. Кольцо скользит на место легко, как будто его ждало это место. А потом — их первый поцелуй. Омега зажмуривается, как тогда, в его машине под ливнем, но теперь его руки вплетаются в чужие волосы. Он вдруг осознаёт, что сжимает кулаки, и быстро разжимает их: здесь всё дышит изяществом, даже боль должна быть красивой. Когда гости бросают рис и лепестки, один застревает у него в петлице. Он сдувает его прочь — «Не мне». Ветер уносит розовую пылинку к морю, а он остаётся среди смеха и шампанского, с улыбкой, которая, кажется, никого не обманывает. Сицилия прощает всё: измены, войны, разрушенные храмы. Может быть, когда-нибудь она простит и ему то, что он до сих пор любит.

***

Хенджин улыбается, и его губы тянутся в разные стороны, а глаза он прячет так, чтобы казалось, будто он смущён. На самом деле ему лишь хочется, чтобы всё поскорее закончилось. Хочется оказаться в покоях, на прохладных простынях, и желательно одному. Нет, конечно, он не жалеет. Просто ему нужно всё это пережить и выплакать. Он чувствует, знает, что сегодня началась новая жизнь. А значит, нужно проводить старую, похоронить прежнего себя вместе с ней. Кто может обвинить его в том, что ему нужно немного времени и пространства для скорби? Внимание гостей немного переключилось с молодых на банкет и музыку. Всех, кроме одного. Минхо поднимает бокал, берёт микрофон, и хрустальный звон привлекает внимание гостей. На мгновение в его глазах — отражение прошлого под чёрной дымкой, но голос звучит ровно, будто отшлифованный годами, промасленный лёгкой улыбкой: — Когда-то давно… мы с Хенджином стояли на этом самом берегу, и он сказал мне, что верит — настоящая любовь должна быть как сицилийское солнце: тёплой, щедрой и бесконечной. Сегодня я понимаю — он был чертовски прав, — лёгкая дрожь в руке, бокал ловит блик заката, — Поэтому поднимаю тост — за то, чтобы любовь действительно оказалась вечной. Чтобы она грела в холодные дни, вдохновляла в трудные моменты и освещала путь, как эти средиземноморские звёзды. Гости и Чан радушно вслушиваются в красивые слова, кто-то восторженно вздыхает, а Хенджин ловит взгляд своего бывшего, видит всех знакомых чертей в этих глазах и, в отличие от остальных, чутко улавливает: альфа желает красивой любви, но ни разу не говорит, что она должна быть их с Чаном общей, как это принято на свадьбе. — Я прошу простить за то, что лезу вне своей очереди, — продолжает Ли, когда чоканье гостей стихает, — дело в том, что я и так порядком задержался. Мне пора двигаться дальше. Поэтому я хотел бы прямо сейчас вручить небольшой подарок молодым. Альфа делает знак рукой, и персонал опускает белое полотно на одну из стен. Женихам приходится подняться и пройти немного в центр зала, чтобы повернуться к экрану. Проектор опускается на нужную высоту, спускаясь с потолка, и во всём зале приглушают свет. Лёгкое звучание клавиш, пока картинка ищет фокус — Хенджин сразу улавливает мелодию, которую Минхо играл вчера в холле. На весь экран сначала звучит смех маленького Джини, а затем появляется и его детское видео.

Звуки видео, на котором трёхлетний Хенджин боится спуститься в бассейн к папе и мочит ножки, то смеясь, то хмурясь, притихают, и появляется другой детский голос.

«— Всем добрый вечер! Родители назвали меня Муёль. Позаботьтесь обо мне, — звучит лёгкий детский лепет. Видео сменяется фотографиями омеги разных лет. — Это мой папа, Хван Хенджин. Отец говорит, что он самый-самый красивый омега на свете!» Все собравшиеся начинают понимать происходящее, умиляясь задумке — очень мило сделать видео из будущего, изображая при помощи искусственного интеллекта голос ещё не родившегося наследника. У Хенджина в горле ком. Муёль — имя, которое они выбрали когда-то давно для их с Минхо сына. Оно переводится как «храбрость», содержит частичку имени любимого папы Хёнджина и начинается на обожаемую «М». «Мой папа ласковый, добрый и умный! Поэтому он так легко завоевал сердце моего отца!» Чан с нежной улыбкой посмотрел на жениха и сильнее сжал ладонь на его талии. Но Хенджина жгло от другого взгляда. Он чувствовал, что Минхо всё время смотрит на него, и тело омеги отвечало на это дрожью. «Я сейчас ещё не родился и не могу это увидеть, но уверен, сегодня папа особенно прекрасен. Все гости собрались здесь ради большого праздника. Я уверен, папочка, ты сияешь ярче всех звёзд на небе. И я знаю, что мужчина, который стоит рядом с тобой, держит твою руку в своей, тоже очень хороший.» Папа Чана, стоящий рядом с любимым ребёнком, потрепал его по щеке. Его сын и правда очень хороший мальчик. (Главное, не говорите это при Минхо — он не сможет не рассмеяться и удержаться, чтобы не почесать Бана за ушком.) «Он достойнейший альфа, честный, самоотверженный джентльмен. Его красота не испортила в нём человечность, богатство не заменило место любви в его сердце, он всегда верен себе и своему доброму имени.» Чан с большим уважением и благодарностью взглянул на Минхо, и у того губы дрогнули в ответной улыбке. Ли Минхо почти стало стыдно, но Бан впился губами в щеку стоящего, как статуя, Хенджина. «Бан Кристофер Чан станет отличным мужем, отцом. Он порадует родителей не одним внуком. И возможно, он был бы хорошим мужчиной для моего папы, если бы не мой отец…» Смысл последней фразы не сразу дошёл до людей. Гости начали перешёптываться и оглядываться друг на друга.

А на экране менялась картинка — фотографии Чана были закрыты в альбом, с которого кто-то сдувает пыль, а затем бросает его в горящий камин. Когда «камера» отдаляется, всем становится понятно, что этот кто-то — маленький рассказчик. Маленький мальчик с чёрными длинными волосами оборачивается лицом к зрителям и улыбается по-кошачьи, растягивая пухлые губки. Его лицо кажется настоящим. Ни намёка на рисованность и графику. Лишь на одну секунду, когда Муёль моргает, видна небольшая задержка.

Ребёнок — маленькая копия Минхо, но с одним лишь отличием: у него глаза Хенджина. Альфа обожал эти раскосые карие, всегда мечтал видеть их в своих детях.

И пока до всех доходит ужас происходящего, Хенджин срывается прочь, чтобы не показывать себя в той истерике, которая накатывает на него волной вместе с тошнотой. Минхо мысленно просит у него прощения, добавляя, что так надо, и пускается за ним, даже не оборачиваясь на крики за спиной. Феликс, который, как и все здесь, пребывал в полнейшем шоке, не успел обдумать, как помочь брату, но чувствовал в этом необходимость. Поэтому, когда следом за Минхо ринулся Чан, младший Ли поймал его у выхода кулаком в лицо. Завязалась драка.

***

Ночь окутала комнату бархатным сумраком, лишь лунный свет, пробираясь сквозь легкие занавески, стелился по полу бликами. Высокие потолки с резными деревянными балками тонули в полумраке, а белые стены, украшенные старинными фресками, будто светились изнутри. Воздух был пропитан ароматом жасмина — его сладковатый запах просачивался с террасы, смешиваясь с едва уловимым дыханием моря. Широкая кровать с балдахином из струящегося льна казалась островом покоя. Простыни, еще не тронутые сном, лежали идеально гладкими. На дубовом прикроватном столике стояла бутылка вина и два бокала для молодоженов. Дверь на террасу была приоткрыта, и теплый ночной ветерок шевелил легкие занавески. Где-то вдали, за холмами, мерцали огоньки рыбацких лодок, а в самой спальне царила тишина, прерываемая лишь шепотом волн, накатывающих на берег. Комната замерла в ожидании, что скоро сюда ворвутся смех, поцелуи и счастливые вздохи, но этому было не суждено случиться. Покой комнаты нарушили резко распахнутые двери, стук их ручек о стены, задыхающийся в слезах омега. — Стой и не подходи! — кричит Хенджин, даже не оборачиваясь на Минхо. — Лучше оставь меня! Он чувствует хищника спиной, слышит его дыхание совсем рядом, на ушко, хотя альфа явно застыл еще где-то в дверях. Мужчина не спешит, дает время переварить, принять ситуацию. Знает, что виноват, что не прав, но вины не чувствует. Неужели он должен, когда пришел за своим?! Хенджин собирает шикарные локоны в хвост одной рукой на затылке, чтобы дышать было легче, подходит к террасе, сбрасывая туфли где-то посреди комнаты. Вдыхает соленый воздух жадно через нос, жмурится, чтобы прекратить реветь, но выходит откровенно плохо. Горячие слезы злости сменяются горькими тихими океанами невыплаканной боли. Пока Минхо думал, что его любовь и так очевидна, не нужны слова или действия, Хенджин успешно справлялся со всем сам: мариновался в сомнениях изо дня в день, сжирал себя неуверенностью, загонялся страхами. Омега эту любовь потерять боялся до сгрызенных кутикул, до ужасов, преследующих его во снах, до сорванного голоса под грустные песни, поэтому сводил себя с ума долго, но верно. Он думал, что работает на опережение, уйдя до того, как станет ненужен, в глубине души надеясь, что его остановят. Но не остановили. Минхо хорош в невовремя брошенной гордости. Хорош в крепком ранящем слове. Хорош в долгом ожидании и в том, что можно назвать self-harm’ом души. Но Минхо плох в разговорах, в том, чтобы рассказать, что у него на сердце и что он чувствует. Покрытая испариной открытая шея Хвана манит. Розовые локоны щекотят нос альфы, неровно выпадая из дрожащих пальцев. Минхо губами собирает его нервозность, слегка касается шеи языком, легонько, но уверенно. Соскучился по этому вкусу. — Никогда больше не оставлю тебя, родной мой мальчик, — звучит заветное с хрипотцой, на грани слез. Минхо впивается пальцами в мягкие бедра, жмется грудью к острым лопаткам, продолжает осыпать шею и плечи касаниями, онемелыми от переживаний, губами. Минхо тоже боится, и работает на опережение, не допускает возможности других исходов — он вернет любимого, никак иначе. — Баста, любимый, я теперь чужой муж. Омега всхлипывает, затылок покрывается мурашками. Свободной от волос рукой Хван обнимает себя, сжимает свое плечо, а альфа тут же о ладонь эту трется щекой, как верная кошка, царапая кожу о большой бриллиант — еще одно напоминание о том, почему все здесь сегодня собрались. — Нет-нет, — не имея сил скрыть наглую ухмылку, выдыхает самодовольно Ли, берет левую ручку в свою, не на миллиметр не отпуская от себя Хенджина, целует пальцы, тычется носом между фалангами и губами стягивает чужое кольцо, сразу выбрасывая его «за борт», прямиком в тернистые кусты цветущего алоэ. — Я бы ни за что не дал этому случиться. — Ты слышал священника, видел документы! — ответным самодовольством нервно кидает омега, одергивая руку. Как бы ни старался, в его голосе нет столько удовлетворения, как у альфы. Минхо смотрит на профиль самого любимого человека, едва не стонет от желания поцеловать милое ушко с тонким маленьким колечком-серёжкой. Ли улыбается, влюбленно впитывая омегу в себя: взглядом, касанием, запахом. — Сильно сомневаюсь, родной, что на небесах вас услышали. Иначе столько людей, которые не собирались жениться, а лишь играли любовь, как и вы с Чаном, собственно, но только на экране телевизора, давно были бы связаны через не самый популярный итальянский кинематограф. Из той же серии, соответственно, бумажка, которой твой Чан может подтереться, ведь юридической силы она никакой не имеет, — альфа вновь перехватывает ладонь младшего в свою, пока тот медленно поворачивает к нему удивленное лицо. Хенджин тонет в темной горячей пучине глаз напротив, сгорает в их уверенности и напоре, ни капли в его словах не сомневается, и слышит, как по швам трещит вся защита внутри против этого зверя. — Что ты… ты купил священника?! — Актера! А священнику я только исповедался, и он согласился не участвовать в вашей вульгарной импровизации. И сделал бы что хуже с каждым, кто мог бы связать вас узами! Тем более венчать! — Ты не веришь в бога! — Я и в домового поверю, если скажут, что есть возможность быть с тобой и после смерти! Омега на это даже не находит что сказать, выдыхает невысказанное недовольство, отводя глаза. — Поверить не могу! — А я поверить не могу, что ты мог подумать, что я допущу все это! — Ты не имеешь права решать за других! За меня! Их разговор набирал обороты в громкости и экспрессии. Возможно, причина в том — свежий итальянский воздух. Возможно, дело в самоуверенности Минхо. Альфа хмурится, и Хенджин думает, что это из-за надвигающегося конфликта, но ошибается. Ли просто и так мало ощущает любимого через одежду, так он еще и отстранился, развернулся к нему лицом и активно жестикулирует, не давая приблизиться. — Если бы я хоть на секунду увидел в твоих глазах, что ты ко мне остыл, я бы отступил. Просто в тот же миг умер и больше не беспокоил тебя. Но твои глаза… ты смотришь на меня так же, как в тот наш первый летний день, когда мы впервые встретились. Возможно, именно из-за этого, хоть и прошло столько лет, мне кажется, что ты и на день не изменился. Хван открыл было рот, намереваясь что-то ответить, чуть не задохнулся сам от количества воздуха, набранного в легкие, и захлопал губами, как рыбка. Минхо смотрел на него неотрывно, поджав рот и приподняв брови. Его блестящие глаза следили цепко за каждым вздохом возлюбленного. Со стороны альфа казался хищником, который притаился и вот-вот кинется на свою жертву, но Хенджин знает: Минхо прячет свое волнение за нечитаемым лицом. — Зато я тебя не узнаю. Ты отпустил, так зачем сейчас все это? Разве не ты говорил, что своих решений не меняешь? Что альфа должен быть верен своему слову? — А я и верен. Я говорил — ты мой. Я говорил — я твой, — Минхо делает маленький шажок навстречу, хочет снова быть ближе, прижаться и дышать одним воздухом. — Рассудком я двинулся в тот момент, когда дал тебе уйти, а не сейчас, когда не дал тебе стать мистером Бан. Хенджин, ты же все понимаешь, — он осторожно, но по-хозяйски приподнял личико омеги за подбородок, коснулся пухлых губ своими легким быстрым движением, прижался ими следом ко лбу, не в силах отстраниться, продолжая шептать, — я не могу без тебя. Ничего больше не имеет значения, когда тебя нет. Чтобы я ни делал — вставал с кровати, чистил зубы, работал, — все это мне давалось легко и было нужно, пока у меня был ты. Понимаешь? Без тебя все бессмысленно. Я думал, что амбициозен. Оказалось, только ты моя потребность. — Для тебя все так просто, да? — омега не сопротивляется, стоит неподвижно, даже податливо жмется грудной клеткой на вдохе. — Бессмысленно все, да? — Легкий удар, и Хван сжимает в кулаке воротник рубашки альфы, срывая пару пуговиц, дергая ее для очередного короткого удара. — Жил себе спокойно, а тут понял, что я твоя потребность? Как так, не можешь без меня, если уже смог, а? — Судорожный всхлип, за ним раненый рык. Омега бодает Ли лбом, тот лишь рад, губами втираясь через мягкую кожу. Хенджин толкает старшего, притягивает обратно за уже еле державшуюся рубашку на торсе. Минхо позволяет, на ногах стоит крепко, но остальное — как пластилин. Он бы не посмел сопротивляться, считая, что достоин большего наказания. Если бы Хенджин сейчас собрал под его ногами хворост — Минхо обязательно протянул бы ему спички. — Все испортил — ты! Ты, Минхо, ясно?! Ты испортил мою свадьбу! Ты… ты испортил мою жизнь… ты меня испортил! Почему ты не разрешаешь мне стать счастливым?! — Слезы не ощущались на горящем лице страдающего, но обжигали пальцы убийцы его сердца, который собирал их по щекам вверх, не желая выносить эту ответственность. — Если я тебе не нужен… если я не тот… — Хенджин воет слова, которые сам себе ножом на сердце выцарапал. — Если я не навсегда… не для семьи… а привычка… Он делает больно им обоим. Альфа берет его за руки выше локтя, не сдерживать, но чувствовать, потому что земля под ногами болотом сейчас кажется. Хван и вовсе весь дрожит, как при землетрясении. — И самому не надо, и другим не отдашь, да? Как кот с мышкой… вот, чего я достоин, да? Вот, что ты думаешь? Все вокруг так думают. И считают, что я избалованный мальчишка, который пытается тобой манипулировать, привлекает внимание, играя чужими жизнями, как игрушками. Никто не знает, что у меня внутри. Минхо все слушает внимательно, ощущает как пощечины и терпит. Его ладони скользят медленно по холодным рукам, ложатся на бедра, гладят, поднимаются к талии, чтобы снова в объятия свои утянуть. Кончиком носа он находит маленькую темную точку под прикрытыми веками, гладит ее нежно, жмется до боли в переносице к скулам, подхватывает в поцелуе подбородок. Хенджин чувствует горящими от вранья губами, что Минхо тоже плачет. И слезы его на вкус — как тоска. — Я знаю… Внутри тебя шторм. Знаю, что тебе больно. Так больно, что согласился отдать себя в чужие нелюбимые руки. Я довел до этого. Это я все испортил, родной. — Ты все испортил... — Голос Хенджина дрогнул. Минхо медленно провел пальцем по его щеке, смахивая слезу, и потянул снова к себе. Очередной всхлип младшего он слышит уже через поцелуй. Касается уверенно, но рвано, подстать своему сердцу, подстать своей решимости камикадзе. — Почему ты так долго… Омега сжимается в его руках, сдается, но больше не звучит так сломано. И Минхо воспринимает это как зеленый свет. Он притягивает Хенджина к себе, сливая их тела воедино, и омега не сопротивляется — его пальцы впиваются в разорванную рубашку альфы, цепляются за теплую кожу под ней, будто боятся, что его снова отпустят. — Потому что я идиот, — Минхо шепчет прямо в губы, прежде чем снова закрыть расстояние между ними. Этот поцелуй — не вопрос, не просьба, не обещание. Это утверждение. Губы альфы жаркие, влажные, настойчивые. Он кусает нижнюю губу Хенджина, заставляя того вздохнуть резко, открыть рот — и тут же заполняет его собой, языком, вкусом, дыханием. Омега дрожит, но не отталкивает, а тянется навстречу, глубже, отчаяннее, как будто пытается наверстать все те поцелуи, которых их лишили эти долгие месяцы разлуки. Минхо не дает ему опомниться. Одной рукой он прижимает Хенджина к себе так крепко, что тому не хватает воздуха, а другой запускает пальцы в его розовые локоны, слегка оттягивая голову назад, оголяя шею. Он отрывается от губ только для того, чтобы опуститься ниже — к подбородку, к пульсирующей вене на шее, к тому месту, где пахнет жасмином, розой и им. — Мой, — рычит альфа, впиваясь зубами в нежную кожу, не оставляя отметины, но давая понять — это не просто слово. Хенджин стонет, его пальцы сжимаются на плечах Минхо, ногти впиваются даже сквозь ткань. — Ты… ты вообще слушаешь, что я говорю? — пытается он протестовать, но голос срывается, когда Минхо ладонью скользит под его рубашку, касаясь горячих боков, ребер, груди. — Нет, — честно признается альфа, прижимаясь лбом к его плечу. — Я только чувствую. И Хенджин чувствует тоже. Чувствует, как Минхо разворачивает его к кровати, как его собственные ноги предательски подкашиваются, как спина касается прохладных простыней. Альфа не отпускает его ни на секунду — он накрывает его собой, как шторм накрывает берег, не оставляя шанса на спасение. — Я не могу без тебя, — Минхо целует его снова, медленнее теперь, слаще, но с той же ненасытностью. — Ни дня. Ни часа. Ни секунды. Его пальцы расстегивают пуговицы на рубашке Хенджина, обнажая кожу, которую он тут же покрывает поцелуями — ключицы, грудь, живот. Омега выгибается, когда горячий рот альфы находит один из его сосков, лаская языком, кусая слегка, заставляя его стонать. — Видишь? — Губы Минхо скользят по его груди. — Твое тело... оно знает правду. Хенджин хочет что-то сказать, но альфа уже снимает с него брюки, уже касается его через тонкую ткань белья губами, уже заставляет его забыть все слова. — Минхо… — его имя звучит как молитва, как проклятие, как единственное, что осталось в этом мире. — Я здесь, — альфа прижимает ладонь к его бедру, раздвигая ноги, занимая место между ними. — И никуда не уйду. Когда их тела наконец чувствуют друг друга, когда кожа касается кожи, когда дыхание сливается в один прерывистый ритм — Хенджин понимает. Он никогда и не принадлежал другому. И не хотел бы. Комната всё ещё пахнет жасмином и морем, но теперь воздух густеет от их дыхания — горячего, прерывистого, ненасытного. Минхо откинулся на подушки, его тёмные глаза горят, как угли, а руки крепко обхватывают бёдра омеги, не давая ему отстраниться. Хенджин сверху — это зрелище, от которого у альфы перехватывает дыхание. Хван сидит на нём, его розовые локоны растрёпаны, кожа покрыта лёгким румянцем, а на левом бедре — белая шелковая набедренная повязка, символ сегодняшнего «брака». Свадебный аксессуар. Последний барьер. Минхо касается пальцами шёлка, скользит по нему, чувствуя, как Хенджин вздрагивает. — Снимешь? — его голос низкий, хриплый. — Нет, — омега дышит учащённо, но в его глазах — вызов. Альфа усмехается. — Хорошо. Его руки скользят выше, подхватывают Хенджина за талию, помогают ему приподняться. Омега дрожит, когда Минхо направляет себя в него, медленно, безжалостно. Хван дрожит в желании ощутить, как его заполнит до предела, но разочарованно хнычет, когда альфа не дает ему опуститься ниже. Ли придерживает его, двигается медленно, лишь дразня его одной головкой. Вход омеги такой чувствительный, сжимается и хлюпает, пока с ним играются. — А-ах…! — Хенджин запрокидывает голову, пальцы впиваются в грудь альфы. — Хо… я хочу все! — Смотри на меня, — Минхо приказывает, и омега повинуется, его глаза влажные, губы приоткрыты. Альфа мог бы долго доводить его до исступления этой мучительной лаской, но его член, сам налитый кровью до багрового цвета на конце, болезненно тянет в желании ощутить наконец жар любимого тела. Минхо не находил себе места. Даже сейчас. Особенно сейчас. Минхо ненавидит эту белую шелковую повязку на бедре Хенджина. Символ чужого права. Он трогает её пальцами — не нежно, а агрессивно, сжимая шелк, чувствуя под ним горячую кожу. — Снимешь? — его голос звучит как угроза. — Нет, — Хенджин дышит прерывисто, но в его глазах все та же непоколебимость. Альфа знает, что это месть. Что омега нарочно оставил это на себе — чтобы заставить его страдать. И Минхо страдает. Но он не срывает шелк. Вместо этого он цепляется за него, как якорь, и входит в Хенджина резко, заставляя того вскрикнуть. — Ты хотел, чтобы я видел её? — он дышит ему в губы. — Хорошо. Я вижу. Но знаешь что? Ещё один резкий толчок. — Она на тебе, но внутри — я. Хенджин стонет, его тело сжимается вокруг альфы, как будто пытаясь удержать. Он начинает двигаться, сначала неуверенно, потом быстрее, глубже. Шёлковая повязка скользит по его бедру, напоминая обо всём, что было сегодня. О фальшивых клятвах. О чужих руках. Хенджин скучал. Кожей, губами, нервами — каждой клеткой, что месяцами горела в разлуке. Минхо чувствует это в каждом движении Хенджина — в том, как тот жадно прижимается к нему, как пальцы впиваются в плечи, будто боясь, что альфа снова исчезнет. Как будто даже сейчас, когда они слиты в одно, он не верит, что это реально. — Я здесь, — Минхо целует его шепотом, губы скользят по влажной коже. — Я никуда не уйду. Но Хенджин не отвечает — только глубже впивается ногтями, как будто хочет оставить шрамы. Как будто хочет, чтобы альфа запомнил эту боль. А Ли только рад этим увечьям, которые отрезвляют его желание спуститься в банкетный зал и застрелить тупую несчастную псину. Как бы он ни уговаривал себя, что Хенджин всегда был его, даже с другим, как бы ни объяснял себе, что сам виновен, как бы ни клялся, что простит омеге чужие ласки, — став свидетелем страшного события, увидев их свадьбу, поцелуй, смотря на эту блядскую повязку, — его кроет беспомощная тупая душевная боль. Сам он не прикоснулся ни к кому другому. Не мог даже в качестве отмщения. Потому что любая чужая кожа казалась пеплом, а чужие прикосновения — оскорблением. И теперь, когда их тела соединились, в этом было что-то большее, чем просто страсть. На каждый новый шрам альфа отвечает нежным поцелуем, оставляя ими ожоги, и шепчет заветное «родной мой». — Ты… ты делаешь это нарочно… — Хенджин хватается за его плечи. — Да, — Минхо не отрицает. Его руки сжимают бёдра омеги, помогая ему двигаться, задавая ритм. — Хочу, чтобы ты почувствовал разницу. Между тем, что было — и тем, что есть. Между тем, что должно было случиться — и тем, что происходит сейчас. Хенджин дрожал. Не от страха, а от осознания. — Ты… единственный, — он выдохнул, когда Минхо замедлился, и, удерживая его крепко, заполнил бережно собой, как будто боялся сломать. Альфа замер. — …Что? — После тебя… ни с кем, — Хенджин отвернулся, но Минхо поймал его подбородок, заставил встретиться взглядом. В его глазах было нечто дикое, ненасытное, почти безумное. — Ты… Он не договорил. Вместо этого вцепился в него, прижал так сильно, что Хенджин застонал — не от боли, а от чего-то глубже. — Я знал, — Минхо прошептал ему в губы. — Я знал, что ты не позволишь. Хенджин закрыл глаза, но альфа не позволил ему спрятаться. — Смотри на меня. Ты хотел, чтобы это был я? Сегодня. — …Да. — Только я? — …Да. Всегда. Минхо зарычал — низко, по-звериному, — и вонзился в него глубже. Хенджин стонет, когда альфа резко садит его глубже, когда начинает снизу толкаться навстречу, сбивая его темп. — Кто твой альфа, родной? — Минхо дышит ему в губы. — Ты… — омега едва выдыхает. — Громче. — Ты! — Хенджин почти кричит, когда Минхо переворачивает их, прижимая к матрасу, не выходя из него. Шёлковая повязка трется о кожу альфы, но не рвётся. — Тогда почему это до сих пор на тебе? — Минхо целует его шею, кусает, оставляя след. Хенджин срывает её одним резким движением. Шёлк падает на пол. Забывается. Как и всё, что было сегодня. — Докажи, что я твой, — омега обвивает его ногами, притягивая ближе. И Минхо доказывает. Глубоко. Грубо. Долго. Они любят. Безумно. Яростно. Как раненые звери. Когда их взгляды наконец встречаются, альфа видит — Слёзы. Не от боли. От облегчения. — Ненавижу тебя, — шепчет Хенджин, но его руки обнимают Минхо, притягивают ближе. — Ври дальше, — альфа целует его смех, его слёзы, его проклятия. Их тела движутся в бешеном ритме, но теперь это уже не борьба. Это возвращение. Хенджин прижимается лбом к его плечу, его дыхание рвётся в рыдании. — Я так скучал… Минхо не отвечает. Он просто держит его крепче. Как будто боится, что его омега снова исчезнет.

***

Рассвет едва наметился где-то за горизонтом, когда бутылка вина почти опустела. Минхо пил прямо из горла, не обременяя себя бокалом. Это казалось глупостью: на фоне полностью обнаженного, все равно липкого, даже после мокрого полотенца, тела — следить за манерами. Хенджин уснул часа полтора назад. Изнуренный, обессиленный и довольный омега сейчас спал на животе, демонстрируя свое зацелованное тело альфе. На ягодицах и бедрах красными пятнами расцвели следы чужой тоски, и Минхо постоянно возвращал на них свой взгляд, чтобы вновь убедиться — это его омега. Зверь внутри не дает покоя. Мужчина не заснет, не выйдет из спальни, ни на секунду не оставит любимого одного. Там, за дверью, может поджидать враг. И хоть Феликс написал ему о том, что гости со стороны Бана, вслед за самим Чаном, покинули виллу, Минхо будет начеку. Он сможет расслабиться только в личном бизнес-джете, когда его мечта выспится. Хенджин вырубился быстро и внезапно, они даже не успели принять душ. И альфа его не винил. Ему и самому казалось дикостью и перебором то, сколько он мучал в постели своего нежного мальчика, но остановиться было тяжело — Минхо изголодался, извелся и до смерти соскучился. Кто бы стал винить умирающего от жажды в жадных попытках напиться? Омега мало чем отличался. Он не был таким диким, но оставался просящим. Хенджин млел, скулил, но сам же соблазнял и требовал внимания. Стоит отметить, что они оба позабыли о всех проблемах в этой ночи, полной отчаянных стараний слиться в одно, и даже не поговорили о важном. Минхо был спокоен на этот счет, потому что не боялся ничего — главное, чтобы его Хенджин был рядом, носил его фамилию и его ребенка под сердцем. Альфа для себя все по местам расставил, решил, осталось только успокоить тревожные мысли своей второй, прекрасной, половинки. Хенджину предстоит узнать, а еще познакомиться с новым человеком, — альфа, в момент самого большого отчаяния, согласился на терапию. И это пошло ему на пользу. Он только начал свой путь в этом вопросе, но уже чувствует, что стоит на ногах намного тверже. Важнейшая мысль, которую он осознал благодаря сеансам — это то, что он намеренно разрушал их с Хенджином семью. Комплекс неполноценности, который, конечно, мало кто мог бы заметить за этой уверенностью, дерзостью и лоском, требовал платы. Минхо добился огромных высот в бизнесе, который начал с нуля, но не считал себя достойным всего этого. И заплатить он решил своей любовью. Это настолько впечатлило его, что альфа перестал спать! Да к чему эти деньги?! Он с таким упорством добивался их только ради того, чтобы его опора, его смысл жизни, никогда не нуждался ни в чем, как нуждался его любимый нежный папочка! Минхо до паники боялся, как отец, биться головой об лед в попытках заработать хоть что-то, оставляя все свое здоровье, но видеть, как его омега и его дети голодают. Нет, его Джини должен быть обвешан золотом, усыпан бриллиантами, ходить босыми ногами по хрустящим зеленым купюрам. Но а в итоге? Ни одна сумма не покроет дыру в душе без этой улыбки. Минхо готов отдать все до копейки, потому что лично ему эти деньги и не были нужны, и уж тем более он не готов платить за этот успех своей маленькой семьей. Он лишь хотел благодаря деньгам сделать своего омегу счастливым, но счастливым Хенджина могли сделать совсем другие вещи… Минхо любил Хвана всепоглощающе. Его любовь была так сильна, неизмерима. Если бы кто-то смог заглянуть внутрь него, то узнал, что он буквально состоит из молекул этой любви. Любви к человеку, который до сих пор не может поверить, что его вообще могут действительно любить. Спонсором всех бед выступил отец Хенджина, когда сначала на стороне от папы крутил роман, завел себе вторую семью и бросил их ради нее, переехав от семилетнего сына и мужа в соседний многоквартирный дом. Он больше никогда не поддерживал общение с собственным ребенком, проходя мимо него на улице и делая вид, что не знает этого маленького омегу, пока Бёль не оправился, не взял себя в руки и не переехал вместе с сыном подальше. Спонсором всех бед этого конченого альфы сегодня — Минхо. Никто об этом не знает, но сдержать себя было сложно. Первое, что сделал Ли, когда узнал обо всем, — нашел ублюдка и разбил ему нос. Гораздо позже, когда уже имел деньги, а значит и власть, он перекрыл этому неудачнику любую возможность улучшить свое финансовое состояние. Ненавистное лицо значилось во всех базах как ненадежное. Ему не дадут хороший кредит, не возьмут в хорошее место на работу, ему даже породистого песика не доверят. И эта пародия на человека даже не знает, от чего же ему так не везет. И нет, Минхо никогда не было стыдно. У него ни разу не екало, он не на секунду не сомневался, и ему плевать на всех, кто мог бы его за это осудить. Минхо любит Хенджина. И теперь он обязательно покажет ему, как сильно. Альфе до сих пор без разницы на официальный брачный статус. По его мнению — это не то, что может дать какие-то гарантии. Но он готов жениться на Джини 1000 и 1 раз с соблюдением законодательных норм всех стран и по правилам всех богов, чтобы не осталось нигде места, где бы они друг другу не принадлежали. Минхо не начал испытывать тяги к детям. В нем не проснулся отцовский инстинкт. Даже животик Джисона никак не повлиял на него. Минхо не начал мечтать о детях… но Минхо хотел детей от Хенджина. Ли не представлял себе в томлении детский смех, но едва сдерживался от мыслей, что по земле будет ходить их смешанная кровь, высшая форма их любви. Он с благоговением представлял себе милую пузатую булку, которая станет еще нежней после рождения их общего малыша. И уже сейчас, даже не имея никакого родительского инстинкта, он ощущает этого ребенка как самую большую драгоценность в их жизни. — М… — замычал сладко Хенджин, поворачивая сонное личико к нему. — Любимый, ты чего, даже не спал? Альфа отставил бутылку на пол, с улыбкой укладываясь легкой поступью в мягкую, все еще влажную постель, чтобы разбросать по покрытому испариной телу свои поцелуи. Вопрос омеги бросает его мысли в философию, и он не собирался путать или обманывать, напротив, он лишь захотел быть честен с собой и с Хваном, с улыбкой прошептав то, что давно было в его голове. — Нет, родной. Оказалось, я только недавно наконец проснулся.