Безмолвием разделены

- Яша, так нельзя! Николай, взмахивая руками, носился, точно тигр в клетке по всей комнате. - На него раньше смотреть невозможно было - так сиял, а теперь - с каждым днём тусклее, вот-вот и погаснет! Яков, уловив момент, схватил Гоголя, усаживая его к себе на колени, обнял крепко, жилку на виске губами успокаивая. - Тише, Ника, тише! Не ярись, сердце моё - прошептал он. - Как ты Пушкину поможешь, если даже со своими силами справиться не можешь? - кивнул он на тёмную дымку, беспокойно мечущуюся по углам, пуская по комнате заунывный гул. Гоголь выдохнул, виновато-смущённо, резко повернулся к Тьме, хлеща себя антрацитовыми прядями по щекам, зыркнул, пуская по лицу угольные жилки, и та смиренно развеялась. Яков тут же сделал глубокий вдох - хоть он ныне и был кровь от крови, смоль от смоли сей сущности, но человеческого в нём было больше, и к столь бурному смешению миров ещё не привык. Меж тем, его душа спрятал от стыда своё лицо в ворот пальто, и Гуро начал успокаивающе гладить его по голове - Николай, после осознания себя, достиг так много в познании Тьмы в столь короткий срок, что не мог не испытывать досаду, когда сила выходила из-под контроля. Но ведь и у него, и у Тьмы была причина - Пушкин, их кумир и наставник по делу творческому и охотничьему, погибал. Губил сам себя, а вместе с тем - и близких, что чувствовали неладное, да как помочь - не ведали. Уже некоторое время Пушкин забирал себе самые сложные случаи и самые опасные охоты, с болезненной лихостью расправляясь с любой нечистью и нелюдью, решившей полакомиться людом русским. С каждым днём всё сильнее проступала сквозь смуглость кожи болезненная бледность, всё ярче - лихоманные блики в глазах, тоже мертвенно-запавших. - Яша… он же так сгорит. Совсем-совсем. - тихо-тихо, неверяще, как ребёнок у ложа покойной матушки, прошептал он. - Не сгорит. - выдохнул Гуро, обнимая его. - Кто ж позволит погаснуть нашему светилу? И в этом он даже не лукавил. Естественно, Яков Петрович не собирался вразумлять Пушкина. Читать морали и проповеди самодурному поэту? Увольте, уж лучше снова, за мавкой в Пекло! Но… Кто сказал, что спасать Пушкина следует ему лично?

***

- И что за срочность привела Вас ко мне, Яков Петрович? Гуро покачал головой, одновременно цокая языком - на Вы, да ещё и полным именем, к давнему соратнику и другу его любезный шеф обращался лишь в особо скверном расположении духа. Последний таковой случай был, помниться, когда во время наводнения он сутки кряду спасал людей, попутно истребляя иноземных мёрландов, решивших на чужой стороне полакомиться человечинкой. - Скверно выглядите, Ваше Высокопреосвященство. - без церемоний и разрешений садясь напротив, Яков упёр трость в пол с тихим стуком, кладя на неё ладони, потянулся, на прогиб: - Разве можно так себя не ценить? Бенкендорф бросил на него взгляд поверх очередного доноса - цепкий, пытливый, серебром по ободку радужки горящий. Тьма внутри Якова Петровича встрепенулась, одновременно сладко и жутко: у всех Тёмных, как урождённых, так и переродившихся, было своё, особливое отношение к Свету и его детям. С одной стороны - несомненно, враг, изначальная противоположность, а с другой…Беззаветная жертвенность, ранимое благородство и абсолютная преданность светлых не могла не манить, не чаровать, не завлекать, точно губительное свечное пламя - мотыльков или болотные огни - грешные души. А уж такой свет, что таился в сущности Александра Христофорыча… Яков Петрович и ранее безмерно уважал своего начальника, а уж после второго рождения не мог не проникнуться к нему боязливым восхищением и братской нежностью. Граф выдохнул, откладывая в сторону, к прочим, бумагу, устало потирая переносицу. Моргнул пару раз, посылая из-под ресниц рассеянные серебристые лучи, встряхнулся, позволяя себе мгновение честности: - Грань кадриль выплясывает: нелюдь, Тёмного почуяв, в стаи собирается, думает, опять Тёмное время настанет. Яков, поддерживая, кивнул - всё это ему было известно, как по личным ощущениям, так и по орденским отчётам, точно также, как и ведомо - не бывать этому. Коленька, и бывший причиной смуты с другой стороны, мир ни захватывать, ни разрушать не собирался, только обрести собственное место в нём - рядом с любимым и друзьями. Но не все в это верили, ждали, думали, когда же Тьма своё возьмёт. Яков накрыл Слова, обдавшее сердце теплом. Эх, неведомо им, что Тьма своё уже давным-давно забрала и вернула! Не было причин у Тёмного бесноваться. Наоборот, Гоголь долгом своим считал усмирять тех, кому на месте, за Гранью, не сиделось, обтачивая хищные зубы о собственные кулаки. У него жизнь только-только началась, какая война?! - Ясно. - кивнул Гуро, вставая и стискивая трость, перекатом, с пятки на носок, сделал пару шагов ближе, нависая над столом. - Но разве это причина самолично надрываться? Будь всё настолько плохо, Вы бы Общество-с созвали-с, не так ли? - ухмыльнулся Гуро, щедро рассыпая тёмное лукавство по всему флёру. Знал: не было такового, всё штатно, всё спокойно. А всё потому, что службу сверх надобности на себя взвалил сам глава. Бенкендорф нахмурился, с поличным пойманный, потянулся за следующей бумагой, делая вид служебный, то бишь, по Петру придурковатый, уязвленный дружеским упрёком. А потому - взгляд отведший, чем Яков Петрович и воспользовался, задирая рукав выше: “Глаголом жгу…” - успел прочесть он, перед тем, как Тьма спешно свернулась дымным комом внутри, лишь бы уберечься от льющегося со всех сторон света. Яков сломился в поклоне, жмурясь до слёз, позволив себе проморгаться и поднять взгляд, лишь когда гул пламени сменил тихий шелест крыльев. Впрочем, когда зрение прояснилось, и оных не было, лишь злющий - куда там всем чертям и демонам вместе взятым, точно архангел на пороге Содома, Бенкендорф, упрямо поджимающий губы. - Яков, объяснись. - Да что объяснять-то! - всплеснул тот руками. - Алекс, на тебя уже смотреть страшно, дурак ты ветхозаветный! Сердце кровью обливается, на вас глядючи. Бенкендорф дёрнул челюстью, берясь за перо и чинно опускаясь - опрокинутый стул, следуя немому приказу, встал на место, угольные следы от дланей на подлокотниках снова обернулись древесиной. - Ну так не смотри. Вот у тебя, Коленька, так за ним и при… - “Глаголом жги сердца людей” - так, вроде бы, в стихе сказано было. - Яков с хлопком упёр ладони в стол, чуть ли не рыча. - Себя не жалко - так мальчишку пожалей! Сгорит - из пепла поднимать будешь? Треснуло. Граф моргнул, смотря на алые чернила, облившие ладонь из сломленного порывом очина. Длань мелко-мелко, лишь в золотистой солнечной пыли заметно, тряслась, а вслед за нею и Бенкендорф. Яков Петрович сглотнул, царапнул столешницу, охваченный одновременно виной и довольством - кому, как не ему знать, что для таких, как они, всего ужаснее? От кого, как не от него, друга и брата по охоте, этот удар получить всего больнее? А затем кабинет заполнил звук: мерный, на одной ноте, неправильный, душу скребущий : Бенкендорф каркающе, хрипло, точно чахоточный с сорванным кровавым кашлем горлом, смеялся, схватившись за собственную грудь. Алое на тёмном мундире оборачивалось багрянцем, словно тот руками пытался срастить дыру в груди - ещё немного и сквозь пальцы проклюнутся белёсые ошмётки рёбер. - Не подниму, Яша! - сквозь безумный хохот проговорил тот. - Вперёд сгорю! - и уже другим, низким, с грани человеческого соскальзывающим, голосом произнёс: - Думаешь, это я - ханжа и тиран, явного не зрящий? Я - деспот, морожусь? Нееет… Серебро очи уже не полнило - хлестало светящимися дорожками слёз из глазниц, с дымком прожигая кожу до костяной черноты. Ярче - светились лишь Слова, уже пропалившие себя к свету сквозь ткань. Бенкендорф, улыбаясь, поднял руки, на клеймо указав. - С сильного - много и спроситься. Ко мне мир ещё строже, я не то, что пойти - помыслить против своей души не могу. - словно в подтверждение, на его челе, шеи, туловище и конечностях возникли ртутные обручи оков, удушая, усмиряя, пока парой секунд спустя, Бенкендорф просто не свалился с тихим стоном на стул. От осознания у Якова подкосились колени. Кое-как нащупав кресло, сел в него, касаясь колко ноющего виска. - Вот же… сумасшедший писака! - прорычал он. Это не Алекс, в силу строгости нрава и собственного долга держал Пушкина поодали, изводя. Это Пушкин, шельма кудрявая, их обоих убивал!

***

- Право, не думал, что это войдёт у меня в привычку… - послышался мурлыкающий, звонко-недовольный голос. Пушкин замычал, плотнее накрываясь подушкой - охота вышла славной, хоть и вымотала изрядно, особенно нервы, которые пришлось лечить любимой жжёнкой. Возможно, превысив меру в пару раз, но на то она и любимая! Воспоминание, следом, угольком опалило за грудиной, заставляя сердито засопеть - не потому ли и любимая, что… В ковёр, вопреки логики, звонко ударила трость. Голос, знакомый смутно, злорадства полный, с мнимой ласковостью протянул: - Пушкин, вставайте, пьянь Вы бессовестная! А то ведь, я не откажу себе в удовольствии окунуть вас в колодезную воду. Саша завозился, оборачиваясь к говорящему тылом, ещё и в порыве сонного презрения оный почесав, пробормотал, что гость непрошенный (ещё и слишком громкий) может доставлять себе какое угодно удовольствие, лишь бы его не трогали. Голос хмыкнул, а затем ещё более радостно произнёс: - Ну, как скажете! Одеяло в тот же миг, вместе с телом, стало невесомым. Пушкин расслабился, посчитав это признаком возвращения Морфея, причмокнул губами… А зря. За лодыжку цапнули. Не схватили - именно цапнули, бессовестно и хватко, сминая кожу острыми коготками. Перевернули, потрясли, заставляя в ужасе раскрыть глаза, позволяя увидеть за миг до тьмы обод ведра и отражённую в воде ухмылку. Саша забулькал - рот заполнила вода, ледянущая, аж зубы засвербило. В горло дальше, правда не пошла, да и вытащили быстро, заставляя захлёбываться уже воздухом. - Очухались? Ну право, умылись - и даже на человека похожи стали! Отдалённо, правда, но как говориться, с паршивого барана - хоть шерсти клок! Пушкин отдышавшись, стёр ладонью воду с лица, обернулся на голос и прошипел: - Гуро! - Яков Петрович, собственной персоной. - кивнул незванный, одной рукой закидывая в рот морошку, а другой - поигрывая тростью, вальяжно рассевшись в его любимом кресле. Перевернул оную в пальцах и поэта следом, перевернуло тоже, с удивительной для этого подлеца бережностью поставив на ноги. Пушкин нахмурился, осматривая негодяя. - По какому праву вы… - Как минимум - по праву сильного. - Гуро прицокнул, провёл кончиком языка по зубам, точно из воздуха доставая щепу, чтобы добраться до застрявшего в зубах ягодного зёрнышка. - Право, Александр Сергеевич, амулеты хоть изредка перезаряжать надо, а то, подозреваю, упыри к вам не захаживают исключительно из пиетета перед вашим литературным даром, а не охотничьим. Только когда тот отбросил шепу, за ненадобностью, в сторону, Алесандр её опознал - не щепка, а игла из небесного железа - дар бахчисарайского багуча, один из сильнейших его оберегов. Пушкин прислушался - остальные и вовсе молчали, хотя при одном лишь шаге любой нелюди за его порог - и череп от трезвона должен был обернуться набатным колоколом. Гуро оскалился сыто, пока ещё человеческими зубами. Только Тьма за зрачками была слишком хищной и живой. Пушкин мельком огляделся в поисках собственной трости, но таковой, как и прочего орудия, под рукой не оказалось, лишь улыбка Гуро стала шире. - Я к Вам, вот по какому делу, Александр Сергеевич. - мужчина перекинул ногу с ноги обратно, вставая. - Имеется у меня одна теория, и Вы - её главное доказательство. - оскал его стал совсем уж пагубным, Пушкин дёрнулся в инстинктивном порыве добычи уйти от клыков хищника, да не успел: Гуро схватил его за руку, дёрнул вверх, задирая рукав. На лице его возникло предвкушение грядущего триумфа, чуть подпорченное досадой, когда взгляду предстала чистая кожа. Гуро схватился за вторую руку, её обнажая. Моргнул. - Не понял. - искренне признал он. Пушкин сердито засопел, подвешенный в воздухе невидимым хватом. Гуро же наново оглядел предплечья - Слов не было, но связь душ - чувствовалась, чуть ли не ярче взволнованного тока крови. Нахмурившись, следователь, усилием воли опустил руки поэта ниже, изучая их, чуть ли не внюхиваясь в кожу. Пушкин замер, даже дыхание стараясь себя не выдавать. Замер и Гуро, а затем потянул с его пальца перстень - тот самый, с сердоликом, талисман. - Не смейте! - вскричал Пушкин, силясь сжать кулак, но Гуро лишь посмотрел на него строго и зло, рывком снимая украшение. По левому предплечью тут же зазмеился серебристый иней - Гуро даже своей победой насладиться не успел, волна сдерживаемой артефактом силы была так велика, что его смело к стене. Вслед за ним рухнул и Пушкин на колени, прижимая руку к груди, к сердцу, чьё биение, вспомнив, заново попыталось подстроиться под чужое. И холод душу опалил - благостный, светлый, точно рассвет зимним утром. Мороз и солнце, почти как в детстве, только ярче, ближе. И свет, в сердце потаённый, и уютный морозец, точно острый взгляд, заставляющий скулы рябиной рдеть, и сладость уст, долгожданная, вымоленная, заветная… Он… Он и забыл, насколько же это… Опасно. Гуро встряхивается, оправляя алое пальто, одним щелчком сжигая с него сор. Право, везёт же ему на подобные полёты! Впрочем… На необычных Предназначенных - тоже. Пушкин продолжал стоять на коленях, баюкая руку, со слезами на глазах - невозможно их сдержать, когда столько любви разом, столько нерастраченной нежности душу омывает. Но его вины это не искупляет. Гуро смотрит на руку с заинтересованной гадливостью, косится на перстень в ней - точно на необычайно редкую ядовитую гадюку. - Значится, Безмолвием балуетесь, Александр Сергеевич? - с прирыкиванием спросил тот. - То-то вся нелюдь от Вас шарахается - для неё эта штучка хуже, чем ладан для черта! Гуро в бешенстве, в почти зверином неистовстве, хоть показывать это и не собирается, дабы не сорваться, не придушить бессовестного поэта. В Безмолвии Слов нет. Всё обрывается, блекнет, изничтожается. Гуро лично наблюдал нескольких самоубийц, что за осквернение связи поплатились жизнью - ну не любил мир, когда с его дарами столь скверно обращались! Но люди - слишком упрямый род. И готовы поломать не только свою судьбу, лишь бы не отказываться от того, чего смогли добится своей жадностью. Но нет худа без добра: и те, кто в Безмолвии выживали, становились полностью невидимы для большей части нежити и нелюди. Нет связи душ - и нет души, и тело, её лишённое, ничто иное, как ходячая падаль.На такую пакость и самый голодный упырь не позариться. Даже сам Гуро, не знай точно, что она - есть, должна быть, вовек бы не почуял, не догадался. Хотя сам, естественно, никогда бы на такое не пошёл. Его Слова, его судьба, его Коленька - величайшая награда и гордость, его мрачноликая драгоценность. Однако ж… Это ж как надо любить этого повесу и лжеца, чтобы даже через годы Безмолвия родство душ такую силу имело? Гуро поднял заплаканное лицо кончиком трости, брезгливости не скрывая. - Будь моя воля - я бы Вас тотчас пристрелил, как бешеного пса. - процедил он. - Дабы поветрием своим смертоубиственным других не заражали, да дурным примером. Только вот, знаю я, что Вы, наоборот, только рады тому будете. - оскалился он. Чуял - Пушкин каждым словом, каждым шагом Костлявую на свидание звал, да та, в отличии от него, кокоткой не была, знала, кому на самом деле должно стоять за его плечом. Пушкин закашлялся, чувствуя, как трость перестала пережимать горло. - Так что, грех на душу брать не буду, сами его влачите. Только вот… Времени не осталось: грохнули двери, распахиваясь настежь, да прозвучало, одновременно на два голоса: - Саша! - Яша! Бенкендорф и Гоголь, друг-друга опознав, почуяв, опомнились, потупились, смиряя стихии, что их окружали ободом, грешно-святым ореолом, снова начав походить на людей. Гуро, миг полюбовавшись, через силу повернулся к Пушкину, произнося: - Если Вы продолжите жертву играть, однажды кто-нибудь Вас в жертву и принесёт. Гуро отворачивается, кивает Бенкендорфу, кидая в него перстень. Граф ловит его не глядя, морщится, и Яков видит, как вены загораются изнутри в исконном порыве сжечь ересь, но тот сдерживается, опознав талисман. Поэтому, Яков Петрович подходит к Гоголю, покаянно склоняет полуседую голову на его плечо, но не успевает даже слова сказать, как слышит крик: - Не подходите! Не касайтесь меня! Бенкендорф, наклонившийся, чтобы вернуть перстень, замирает, окаменев. А в лице его, в глазах, такая мука, какую Гуро видел лишь единожды - у Коли, когда тот сквозь пламя на его смерть смотрел. Бенкендорф кладёт перстень на пол рядом с качающиймся из стороны в сторону Пушкиным, а затем медленно, мелкими рывками, точно автоматон, выпрямляется, болезнено-остро. Смотрит ещё миг, а потом по-военному щёлкает каблуками, поворачивается на носках, кивает Гуро и Гоголю и выходит прочь, взмахом руки закрывая дверь. Слышатся шорох перьев, а затем, по тому, как легче становится дышать и глаза не режет, Яков понимает - ушёл. Пушкин тут же цепляет проклятый перстень на руку, падает на бок, дыша загнанно и тяжело, дёргаясь, точно припадочный, сворачиваясь в клубок подрагивающей от тоски и боли плоти. Гуро снова хочется его придушить - за ту лёгкость, с которой тот предал его друга и себя в очередной раз, и пальцы стискивают трость, но… На предплечье, на Слова, наполняя их теплом, ложиться рука. Коля. - Яков Петрович, Вы идите, а я… - Гоголь сглатывает, кивая на поэта, улыбаясь только половиной рта. Чувствует беспокойство за Бенкендорфа и полностью его разделяет. И за что Гуро такое счастье досталось? Яков вздыхает, клонит лоб к чужому, соприкасая на миг, но кивает, отступая опосля: - Не терзай себя чужой глупостью. Коля улыбается, и Яков отступает в угол, вновь уходя по теням. Теперь Гоголь точно справиться.

***

Гуро не знает иного существа, настолько хорошо себя контролирующего, как Бенкендорф, но и на старуху бывает проруха, а на графа - выцветающий на глазах до воды херес. Протянутую к нему рюмочку он подхватывает, с лёту ту поглощая, жмурясь от приятной, неземной прохлады, на несколько секунд сохраняющейся даже в его вулкановых жилах. - А теперь, друг мой ситный, поведай, почему твоя родственная душа так себе жилы рвёт, лишь бы тебя не ощущать? Найдись бес, достаточно отчаянный, чтобы на него посягнуть, продал бы себя не думая. Бенкендорф моргает, силясь выгнать из глазниц сплошную, адулярово-молочную белизну. - Да ты сам уже ответил, Яков, того и не зная. Не по чину мне обычного человека в сердцах иметь. Гуро хмурится, а после, докумекав, тянет, забирая лафитник. - Иди ты! Так он и вправду Пророк?! То-то Гоголь так к Пушкину тянулся - чуял одну, ясновидческую породу, старшего по проклятью веданья. - Да. И силы притом редкостной, раз собственную смерть так точно предвещал. Яков Петрович снова брови сводит. Смерть-то тут причём? - А разве ты не обязан… Бенкендорф улыбается, болезненной нежности полон, редкой по злости степени бессилия. - Обязан и исполняю, только… Уж не ты ли сам, на себе этот закон знаешь? И Гуро знает, вернее, вспоминает, накрывая Слова ладонью: Смертный с Бессмертным связан быть не может. По крайней мере, покуда сам таковым не станет. Ему самому пришлось заживо сгореть и в Тьме переродиться. Гуро не ропщет, не противился, такова судьба была, только Колю было жаль одного оставлять, своей смертью столько боли причинив. Но разве Свет окажется к своим чадам менее милосердным? - Так что ж ты тянешь-то?! Александр тупиться, взгляд в сторону отводя, низко, точно сами стены голос обрели, произнося: - Один Оракул - один дар. Став Пророком всецело, Пушкин поэтом быть прекратит. - А для него, писаки запойного, это даже хуже смерти… - Гуро сжал трость, вскакивая с места под кривую, безобразную в своей человечности, ухмылку Бенкендорфа. - Его стихи силу имеют едва ли не большую, чем предсказания. - выдыхает совершенно влюблённо, потерянно, граф. - Как я могу лишить его всего? Лишить семьи, призвания, славы, жизни, хоть взамен другую даруя - безвременную и любви истинной, хоть и единоликой полной? Гуро хмурится, не зная, что ответить. Их с Гоголем случай иной, их встреча - лишь начало общего пути, они друг в друге лучшее раскрывали, разжигали, а не гасили. Однако… нет, должно быть что-то ещё, что-то… Что-то, из-за чего сам Бенкендорф рядом с ним угасает со дня на день. Что-то, что мучает его, изводит настолько, что муки бессмертной сущности на человеческом облике отражаются изнурением. Яков Петрович сглатывает, залпом выпивает ещ одну рюмку, хрипло спрашивая: - Как давно Пушкин должен был умереть? Бенкендоф улыбается ещё шире, цедит, не раскрывая губ, признаваясь точно в смертном грехе на исповеди. - Семнадцать лет назад.

***

- Я не знаю, как он до сих пор держится. - выдыхает Саша, дуя на чай. Блюдце на его ладони чуть ли не ходуном ходит, рябь чайная едва пальцы не заливает, но Пушкин на это внимания не обращает, как и на собственную дрожь. - Как это серебро не выело изнутри, чернью не покрылось. - шёпотом продолжает он перед глотком. Гоголь губы поджимает, уточняя: - О чём Вы? Пушкин жмурится барсом, ерошит кудри на макушке, плечами передёргивая. - Уж Вы-то меня понять должны, Николай: нет ничего более противоестественного, чем продлевать жизнь мертвецу. Он смеживает веки, и Гоголь начинает чувствовать, как сквозь золотистый ореол проступает метка обречённости - ранней, непреложной, смерти. Слишком ранней для поэта, разменявшего четвертый десяток. Гоголь рукой ведёт по воздуху, не касаясь, очерчивая, шепчет восторженно: - Как ему это удалось? Пушкин шипит, не скрывая застарелой, обиженной до едкости горечи: - Талионом. Око за око, жизнь за жизнь. Ну а поскольку его жизнь ему не принадлежит… Николай охает прикрывая ладонью рот. То-то не чувствует он в графе недруга, исконного противника - уж слишком близко тот к черте подошёл. Свет в нём есть, и много, но чем дольше тот поддерживает существование Пушкина, тем сильнее выходит из-под чужой воли. Он как наяву видит, как тлеют, покрываясь иссиня-чёрным инеем перья. И с каждым разом, с каждым шагом, как смерть проходит мимо скрытого за крылами поэта - те всё темнее. - Будь моя воля - давно бы пулю себе в висок пустил. - усмехается Пушкин. - Только этого мало, он же за мной и в Ад сойдёт, да ведь, если меня выпустят, то его - уже нет. Не вынесут, одних моих грехов на двоих - с головой. Он склоняет буйную голову, причитая. - И ведь хуже всего - я этому только рад. Я жить хочу, Коля! Жить, а не существовать! И ему - это лучше всех известно, только… Не могу я позволить, чтобы оно ещё и его лишилось. - Саша, о чём ты? - Гоголь склоняется ближе, уже ничего не понимая, но вникнуть пытаясь. - Какое ещё “оно”? - Человечество, Коля. Че-ло-ве-че-ство. - по слогам цедит тот, вскакивает, начиная метаться по комнате вновь. - А оно-то здесь причём?! Пушкин замирает, рача: - Потому что он его хранит.

***

Гуро покачал головой, стискивая Коленьку крепче. - Мда. Вроде, и глупость несусветная, а вроде и вправду, дилемма серьёзная…- он вздохнул, складывая подбородок на плечо Гоголю и цыкая языком. - Светлые! Как нагородят, как сами себе проблем насоздают… - Свет без жертв не может. - с потаённой яростью прищурился Николай. - Хотя, я в толк не возьму, как Александр Христофорович в принципе может пасть. - поневоле, представив себе столь вопиющий, столь причудливый искус, оскалился он. Пусть виделись они только раз, но Гоголь такой мощи, такой исполненности и приверженности Свету ни у кого не видел. Предательство при такой верности и казалось, и чувствовалось полнейшим абсурдом. - Точно также, как Пушкин - разорвать связь, никак. Это в принципе невозможно. - твёрдо сказал Гуро, поднимая его кисть и целуя кончики пальцев, вызывая короткую, но улыбку. - Верно. Слова - не ошибаются. Просто их смысл не всегда можно понять прямо… - голос стал его вкрадчивее, вдумчивее, и Гуро вскинул голову. - Душа моя, неужто придумал? - Да. - улыбнулся Николай. - И если Пушкин - действительно такой сильный Пророк, а Бенкендорф так чтит правила, то у нас точно всё получится. Особенно если… Словам не доверяя, Гоголь поднял ладонь, творя призыв. Гуро, увидев его задумку, хмыкнул. - Однако. Не думал, что это и так использовать можно!

***

- Яков Петрович, я очень надеюсь, что повод, по которому Вы меня потревожили, действительно важный. - произнёс, не глядя на него, Бенкендорф, продолжая облачаться. Штатные сапоги для езды верхом вполне подходили, а вот китель пришлось снять, чтобы движения не сковывал и скорость не крал. Ему нужно быть быстрым, очень быстрым, чтобы успеть. Ну, Пушкин! Процитировать бы его самого, да перед Надеждой Осиповной совестно! - Смертельно. - пообещал Яков, даже радуясь тому, что его друг так занят, но вскользь ранясь о чужое доверие к себе. Остатки совести, даже его же смертью до конца не умервщлённые, пытались в нём восстать из пепла, но смолкли, стоило сделать шаг, на ходу вытаскивая из кармана его опасное сокровище. Тёмное чутьё Николая не подвело: едва змеиный обруч оказался на чужой шее, как Бенкендорф захрипел, падая на колени. Тени, ранее даже самые дальние углы не смевшие занимать, тут же расползлись по кабинету язычками тёмного пламени. - Я-... Як-ков… - едва слова выдавливая, головой мотая, чтобы сознание не потерять, прошелестел тот. - С-сними… - Извини, Алекс. - развёл полами Яков, подталкивая его в кресло. Тело графа начало трясти от холода. - Не могу, иначе ты точно его спасёшь, и тем - погубишь. Глаза Бенкендорфа расширились, поблекли, но силы его оставили, и он обмяк. Яков вздохнул, кивнул, позволяя теням себя охватить, делая шаг назад и оказываясь рядом с Колей. Средь тёмных стволов, на белом снегу их лишь слепой не заметит, но прочие присутствующие слишком увлечены собственными делами. Что ни говори, а смерть людей завораживать во все времена будет. Выстрел вспугнул с ветвей редких птах, и лишь когда солнечный флёр чужого гения, пусть на секунду, на миг между ударами сердца поблек, сменяясь снежным серебром, Гуро позволил себе выдохнуть, стискивая ладонь Коли. - Неужто, вышло? Или самим доделывать придётся? - уточнил он, видя суету вокруг Пушкина. Николай прикрыл глаза, вглядываясь, почти сразу качнувшись к Гуро, крепко его обнимая, пряча лик. - Нет. Как человек он уже умер. Только телу нужно время, чтобы это осознать. Некоторое время, пока поэта груили в двуколку, они молчали, а затем Яков хрипло, боязно хохотнул. - Алекс нас убьёт. - Нет. - улыбнулся ему в грудь Коля. Голос его, вопреки горю, был радостным. - Да и не сможет, слишком добр и счастлив будет. Поворчит, побесится, но Саша его успокоить сможет. - Твои слова, да… - Яков и сам бы смолк, не поминая всуе, да Гоголь первее успел, поцелуем уста смыкая. От ласки и сердце тёмное забилось чаще, и Слова горячее стали. Да и не только они… - Они уже у него, Яша. Как и все прочие. Он же сам их для каждого, лишь его, единственно верные, выбирает. Нужно только научиться их читать. - он повернулся в чужих объятьях, через расстояние ловя полный боли, но и благодарности взгляд Пушкина. - Но даже если сам не можешь, всегда найдутся друзья, которые могут прочитать их вслух.