evolution, kill the gene

Стена его последнего пристанища обрушилась за секунду. Виктор медленно приоткрыл глаза. Среди развала камней и облака пыли возвышался Джейс, истрепанный весть знает какими лишениями; вонь пота и кровавых мозолей почти выветрилась из коммуны, но на самом-то деле, так всегда и пахла эта отравленная земля. — Спускайся. И голос прозвучал так незнакомо. Ни просьбы, ни мольбы — почти приказ. Удивительно, что так Джейса Талиса раскололо не властью данной, а властью взятой. Вестник спустился вниз, касаясь босыми ногами острых осколков. Крови бы все равно не осталось, но он отметил это чувство — боли без боли, каждый раз удивительное для все еще человеческой природы его сознания. Он знал, что за пределами хрупкого пристанища пасть бессмертного чудовища разверзлась над его детьми. Это должно было произойти. Он и сам когда-то был его зубами и когтями, только что в блаженном неведении. Зловонное дыхание зверя, пульсируя, раскалывалось по Ущелью, как теплый бриз над кораблекрушением. Но Джейс замуровал их здесь, и пока чудовище изнутри не расколет скорлупу — чудовище снаружи остается призрачным будущим. — Ты изменен. — бесцветно отметил Вестник, — это удивительно. Я будто могу ощутить тепло собственного прикосновения к тебе, но этого никогда не случилось. Откуда ты пришел? Сломанные кости и содранные ногти; Джейс не мог отсутствовать дольше, чем Виктор помнил — пусть тот и оброс, как волк. Многое в нежных детях Пилтовера может измениться; дети Зауна либо умирают, либо теряют все лишнее, как лишнее теряет мраморный столп, превращающийся в скульптуру. Виктор видел, что Джейс хотел бы ему ответить, но слова подкатывались к его губам и умирали с тяжелым выдохом, истаивая в уголках запекшейся кровью. — От тебя, — наконец, он вдохнул, — к тебе и от тебя. Ты всё поглотишь, так что это правда. Сквозь пыль стал пробиваться запах статического электричества; молот, тянущий руку Джейса вниз, выбросил искру. Вестник коснулся заросшего лица Джейса кончиками пальцев — остро, колко, и в памяти Виктора призраком на воде проявилось воспоминание об этой колкости на коже; тело не отозвалось. — Просто посмотри. — Джейс прикрыл глаза с видом побежденного, уставшего человека. — Проще… сделать обновление. Он почти что зарылся лицом в сухую ладонь, позволив себя коснуться и увидеть. Виктор бы сказал, что это ощущалось странно, но правда была в том, что этот опыт лишь каталогизировался в памяти Виктора, как невозможный: они смотрели на друг друга, Вестники, единые на протяжении всей ткани реальности, и Джейс между ними был не больше чем проводником. Вестник показал ему опустошение. Все алгоритмические вариации из этой точки отсчета приводили к одному и тому же. Серебристым лучом между ними скользнула презрительная ирония — условия совершенства, заложенные людьми, приводили к их уничтожению. Алгоритм запускался вновь и вновь. Вестник чувствовал, как каждый поворот колеса выжигает из них ещё немного жизни, но смотрел и смотрел на бесконечные варианты будущего, отличающиеся незначительными переливами. — Хватит. — Виктор смахнул ладонь с лица Джейса, и на грязных волосах остались переливающиеся следы. Почему-то это вызвало мягкую улыбку. По чему Джейсу оставалось тосковать? — Ты не смог досмотреть, — сказал он почти тепло, насколько в нем тепла осталось, — что ж. Еще есть способ заставить хекстек работать. Не все потеряно. Вестник хочет быть уничтоженным, — Виктор прищурился. Раздался далекий гул — приближался зверь. — Мы совершили ошибку… я. Я был неосторожен и тороплив. Можно только начать с начала. Он не говорит, но и так ясно — начать должен кто-то другой. Кто-то сильнее нас. Кто не был в пасти зверя. И если зверь поглотит и их, кто-то должен будет повернуть колесо снова, не оглядываясь на прошлое. — Есть способ иначе стабилизировать аномалию Вестника. Он рассчитал. И сказал, что ты сам не сможешь увидеть — не выдержишь смотреть на самого себя. Виктор, — он что-то сказал, но Вестник отдалился во внутренний покой. Что же с ними стало; титрация прошедших событий не могла точно сказать, где был потерян квант человечности, после которого не было пути назад. Вестнику было бы омерзительно. Ошибки совершил не он, а его высокомерный, несовершенный создатель, годный лишь на то, чтобы быть для них матрицей. Вестник стал лучшей версией, возможной из их генетической предопределенности — почему он должен был отвечать за это? — Виктор, — холодный голос вернул его в пристанище, — зачатие. Он несколько очнулся от перегрузки собственными рекурсивными запросами. Взглянул на себя и них снова — пыль, наконец, осела, и внутри расколотой сферы повисла искуственная, дрожащая тишина. Это выражение лица Джейса не откликалось в памяти Виктора. — Это достаточно очевидный шаг в развитии твоей теории, на самом деле — и ты согласился, что это сработает, — но почему-то чужой человек заговорил знакомым голосом. — Закрепление мутации в следующем поколении. Резонанс ваших митохондрий. Высвобождение энергии при делении клеток даст тебе гораздо больше, чем какие-то кровопускания, это настоящая эволюция, — и так, нота страсти в нем, как раньше. — Организм, не нуждающийся в агументации хэкстеком. Наконец, — Джейс сделал тяжелый шаг навстречу и положил руку ему на плечо, — настоящее, чистое совершенство. Виктор заорал от ужаса, черными иглами вспоровшего каждую его клетку, но Вестник не дал ему проронить ни звука. — Я не знаю, могу ли… — Можешь, — тончайший след пота и жира остался на его коже, когда Джейс переместил руку на его живот, не дав укрыться за тканью, — это ведь всего лишь корпус. Под лиловой оболочкой скрывались тяжи синтетических мышц, растягивающиеся и сокращающиеся вокруг его пластичного ядра, атавистически защищая несуществующие органы. Виктор хотел сказать, что не готов к такому, он не просил делать с его телом это, но Вестник ответил: — Я не делал этого, но раз я уже знаю, что смогу, должно получиться. В конце концов, данные для того, чтобы сформировать репродуктивные органы уже находятся в моем генетическом коде, надо только отмотать некоторые процессы назад. Всё же, как я понимаю, — он отвел глаза, сжалившись над собой, — партеногенетического размножения не выйдет. — Нет, — сухо выдохнул Джейс. Когда он взял на себя ношу рассказать по-человечески, что его тело дошло до точки невозврата и доктора рассматривают паллиативные опции, Джейс так не звучал. Вот сейчас, наконец, он научился вести себя на похоронах заживо. Виктору этого не хватало. — Так преодолеть теломеразный предел не выйдет, и резонанса, нужного для твоей стабилизации, тоже не получится — с таким же успехом ты мог бы попытаться достичь сингулярности из хэкскора. Всё это только приводит к одному результату — бесконечному воспроизведению взрывчатки. Джейс осторожно снял голубой покров с его головы. — Реализация генетического кода должна быть организована от хэкскора. Но сам материал, для стабильности — не должен быть поврежден… Я имел в виду, что ты был мертв. Ошибки считывания… — Это ведь не должен быть обязательно ты. Виктора окутало кислым запахом разложения и пота — отчетливая вонь, которую порождает гниющая органика на ржавеющем металле, тающая в друг друге на дне химического болота. Этим пах мир, из которого Вестник прислал ему Джейса. Весь мир — молчащий сплав стали и мертвой плоти. То, что предлагал ему Джейс, не могло быть хуже. — Не должен, — Джейс не отступился. — Но ты не захочешь, чтобы это был кто-то другой. Вестник не успел заставить его замолчать: — Это правда произойдет вот так? — и Виктору хотелось самому смотреть в лицо человеку, который предлагал ему малую и окончательную смерть. — Глупо уже притворяться, что я об этом никогда не думал. Ты — тоже. — Я бы сказал, что мне жаль, чтобы тебя утешить, но это было бы ложью, — Джейс почти что пожал плечами. — В конце концов, все приходит к тому, что вершина нашей с тобой работы — наша близость. Разве этого недостаточно? Месть не заставляет себя ждать — Вестник кладет руку себе на живот и чувствует, будто внутри него лопнула нить и пролилась кислота. В нос дает странный запах — ни о чем другом, кроме как о женщине, чья менструация неожиданно началась во время двенадцатичасовой смены на заводе, Виктор подумать не может. Он не пролил крови, но уже сможет зачать; в каком-то смысле это почти непорочно. — Это может быть больно, — Джейс ловит его под предплечье и усаживает на белый пыльный камень, — я рядом, я держу тебя. Он удерживает. Вестник смотрит вглубь себя, внутрь скрученных хромосом, перебирает руками избыточный код, исправляя ошибки на бегу; единственный фолликул зависает под куполом матки, он зависает под куполом скорлупы, он един в самом себе, и гладкая промежность расходится стерильной расщелиной с пугающим звуком плоти, раненой без оружия. В мире проходит всего лишь секунда, пока длится агония его трансформации. Это отнимает очень много сил, и Виктор повисает на подставленном под спину предплечье. — Они подступают, — он тянет носом воздух, — пожирают друг друга. Скоро скорлупа треснет. Нам не нужно много времени, — Джейс нависает над ним, — как только случится зачатие и начнется клеточное деление, тебе будет достаточно подумать о том, каким должен быть мир. А каким он должен быть? Во внутреннем покое Виктор истаивает, сливается с космической радиацией. Джейс смотрит на него с ожиданием, слегка с опаской. Кто этот человек? Виктор знает, что нетронутость его ДНК аркейном — неправда, но Вестник не остановится. — Ты можешь посмотреть. — сухими губами отвечает Вестник на незаданный вопрос. Раздеть его легко. Джейс осторожно откинул в сторону ткань, как будто распаковывал хрупкий механизм. Это не могло быть ещё дальше от правды. В белом свете кожа Вестника выглядит как слой изоляции, аккуратно вспоротый ножом: нежные складки почти полупрозрачные, влажные от смазки. Вестник нанизывает белковые цепочки в букет феромонов. У них не так много времени. Композиция молекул, вызывающая непреодолимое возбуждение у человека, пахнет как горелая резина. Внутри становится тепло; наверное, так чувствует себя разогревающийся мотор. Джейс касается его пальцами, призраком движения выдавая, что кто-то нежный, тот, кто был бы с ним нежен, когда-то был здесь; он удивлен тем, что ничего не происходит. — Я не обязан получать удовольствие от этого. — голос Вестника звучит сухо. Ладонь Джейса накрывает его. — Но ты можешь. Это Виктору хочется удовольствия; Виктор его получает. В конце концов, это его тело. Переподключившиеся и заново проросшие за милисекунды нервные окончания в его вульве гораздо чувствительнее, чем могли быть. То, что выгибает Виктора, словно мост над Рубиконом, является чистым удовольствием. Темная лиловая жидкость пачкает пальцы Джейса. Пока тот возится с собственной одеждой, Вестник отдает ему время мелкой суеты и позволяет себе мгновение созерцания. Что с ним? Как мог бы он чувствовать все эти вещи, не воображая их как умозрительные концепции плотского удовольствия, а на самом деле — желая проникновения, оплодотворения? — Что останется от меня? — Виктор в полудреме поднимает руку к его лицу. — А есть ли разница, — Джейс поднимает голову от его живота, — если я люблю тебя любым? Виктор не отвечает. Когда он чувствует растяжение собственных мышц, появляется боль — не такая, как от мгновенно выросших органов, не от сломанных костей; никогда ему не хотелось преследовать, догнать боль, чтобы получить ещё. Джейс, или кто-то, пришедший с его лицом, окутывает его запахами настоящей живой плоти, и на поверхности кожи кислит и кипит химическая реакция, высвобождающая тепло. Джейс внутри него. Он внутри себя. Виктор переворачивает его на спину бедрами одним движением. Джейсу больно от удара, но Виктор это знает, не чувствует — поднимается белая пыль, поднимается запах; как будто кто-то пролил кровь в молоко. Далеко за пределами Ущелья, Зауна рычит зверь. Виктор разорвет его пасть руками. Звук синтетики, движущейся против потного тела, напоминает скрип тяжелых мехов. Виктор мог бы продолжать так бесконечно, без усталости, выпивая электрический потенциал с чужой кожи. Волосы на бедрах Джейса стоят дыбом. Движения внутри — невозможные, идеально ритмические, идеальные по частоте для оптимального времени наступления разрядки. Вестник может отсчитать уровень электрического потенциала до наступления собственного оргазма. Виктора успокаивает счет. Джейс следует за ним — ему больно держать Вестника за мышцы бедер, но он не отпускает. Нужно ещё минут пять. Пока Вестник ускоряет волнообразные движения эпителия, Виктор сворачивается на груди Джейса. Он бы хотел так — тяжело дышать, чувствовать, а не знать. Внутри него ускоряются сложнейшие биологические каскады, и он бы не хотел знать об этом ничего — но такова судьба мужчины прогресса. — Побудь со мной, пока я здесь, — Виктор просит, впиваясь пальцами в мягкие плечи. Джейсу больно, но он не двигается — складывает ладони на его пояснице и мелко дрожит. Во внутреннем покое он истаивает. Джейс не прощается, успевая раствориться- Скорлупа трескается от идеального белого света.