до заката далеко

      

Я хотел бы остаться с тобой

Просто остаться с тобой

      Зря за руль сел — понимает Паша, перепутав педали на первом же перекрёстке — чего не случалось со времен досаафовской автошколы. Позади раздраженно, без перерыва сигналят, пока он не трогается с места, с трудом осознавая, где сейчас едет. Слепят фонари, Паша едва различает сигналы светофоров, дёргает головой, как нелепый китайский болванчик, и не может никак проморгаться. Получасом ранее следователь из него всю душу вытряс — допрос ощущался, как сделанная самому себе лоботомия ржавым шилом и отбойным молотком. Паша увидел Фому возле входа в кабак — тот, кажется, как раз собирался зайти внутрь, но обернулся, когда Паша громко позвал его, и, на беду, замер у крыльца. Вряд ли хоть кто-то из ныне живущих смог бы предугадать молниеносное появление серебристого форда, водитель которого ударил по тормозам и открыл огонь, расстреливая Лёху, стоявшего живой мишенью. Его было не спасти, даже если бы ранения в грудь и живот оказались каким-то чудом совместимыми с жизнью, но последняя пуля не оставила ни единого шанса, разнеся ему полголовы. Едва ли восемь часов прошло с того момента, как Паша увидел его в том заброшенном здании — и вдарил по лицу, вложив всю накопившуюся боль и обиду — от несправедливости, от того, что оплакивал Фому, будучи уверенным, что тот погиб по его, Пашиной, вине. А надо было обнять — Паша так скучал, и знал, что Фома — тоже. В Пашиной трещащей голове оглушено бьются Лёшины слова «Давай, может, хоть обнимемся?». Уже некого — изуродованное тело забрала труповозка, остались только алые разводы на асфальте как напоминание, кого Паша в очередной раз потерял. В свою квартиру он вваливается, удивительно аккуратно не запнувшись о порог, закрывает дверь и разувается, сминая задники. На ходу тащит через голову куртку — хочется доползти до холодильника и початой бутылки на его дверце, нажраться до тошноты и забыться — эта мысль замирает вместе с Пашей, когда он, освободившись из курточного плена, оглядывает свою кухню. Горит свет у вытяжки и возле раковины, на столе тарелка и водка. Пашину усталость как рукой снимает, он бросает куртку на пол и включает верхний свет. Никого нет, кроме него и одинокого помидора с куском хлеба на тарелке, и рюмки рядом, и ни единого предположения, кто же такой смелый к нему пришел. Паша достает пистолет и, беззвучно ступая, идет по коридору — замирая на пороге в спальню: в комнате темно, на кровати различим только силуэт спящего, в белой рубашке. Паша чувствует себя, словно в плохой сказке — «кто ел из моей чашки, кто ложился в мою постель и смял её?». Вопросов больше, чем ответов, и Паша включает свет. Судорожно бьющееся о рёбра сердце словно подпрыгивает и замирает где-то в горле, выбивая последний воздух. Паша думает, что, наверное, тоже умер возле «Трёх кабанов», потому что на его кровати Фома прижимает ладонь к глазам, морщится из-за резко изменившегося освещения, приподнимается на локте и оглядывается на Пашу.              — Руки, — сипит Паша не своим голосом. — Руки подними!       — Тихо-тихо, всё хорошо, — Фома послушно поднимает руки и встает с кровати. — Убери ствол.       — Разбежался, — по спине у Паши течет пот, лицо противно липкое. Мелко сводит руку с оружием, когда Фома тихонечко, шажок за шажком подходит к нему так близко, что дуло пистолета упирается ему под ребра.       — Это я, Паш, — на выдохе, шелестяще говорит он. — Всё в порядке. На кухне Паша подставляет голову под кран, остужая плавящиеся мозги — он как будто попал во временную петлю, в которой Фома воскресает, его убивают, и он снова оживает.       — Нет, я, конечно, понимал, что мое возвращение мало кого обрадует. Понимал, что меня попытаются грохнуть, — Фома сидит, положив руку на стол, смотрит в окно — но в одну точку, долго не моргая, прежде, чем перевести взгляд.       — Но чтобы так. Сходу, — он качает головой с каким-то детским недоверием. — Не ожидал.       — Там у кабака кто? — Паша вылезает из раковины, встряхиваясь, как мокрая собака. — Кто холодный? — все еще с пистолетом в руке, идет за спиной у Фомы к холодильнику в углу и подбирает брошенное возле него полотенце, вытирает лицо, голову. Лёха не отвечает сразу: кладет обе руки на стол, сцепив пальцы. Горбится, роняет голову на секунду и сразу выпрямляется.       — Таскал его всегда с собой на такой вот случай, — негромко отвечает он, повернув голову вбок, к Паше. — Похож, да? Паша знает, что от него ждут хоть какой-то реакции, но ни слова, ни мысли не идут; он может пока слушать, но не говорить. Фома истолковывает его молчание по-своему.       — Паш, он знал про риск. Знал, на что идёт, и за это он получал огромные деньги, — Фома раскатывает букву «р», словно это важно сейчас и покойнику это поможет. Паша стоит, привалившись к холодильнику, смотрит на Фому и выдает наконец:       — А ты — это точно ты?       — Не понял вопроса, — голос у Леши поразительно ровный, ни капли удивления.       — А как мне тебе верить? Ты кто такой? Тебя как зовут? — Паша сверлит взглядом чужой затылок. Фома откидывается назад на стуле, снова поворачивает голову вбок. Говорит через паузу.       — Алексей Леонидович.       — И сколько у тебя двойников, Алексей Леонидович? Фома дергается раздраженно — Паше годами с болезненной точностью удается несколькими фразами найти границу, где заканчивается чужое терпение и очень быстро утрачивается контроль.       — Чего ты от меня хочешь, Паша? Тебе нужны доказательства? — в ответ ему тишина, Паша молчит опять, сам не зная, что ему вообще может быть нужно. — Какие доказательства я могу тебе привести, м? Фома наклоняет голову вниз, оглядывает себя. — Рубашку снять? Посмотришь на следы от пуль, — рукой показывает себе на грудь. — которые Веня оставил?       — А давай, — вдруг говорит Паша за его спиной, голос у него тусклый, невыразительный. — Снимай, посмотрю. Несколько томительно долгих мгновений Фома не двигается и молчит. Паша думает — встанет и уйдёт, или, по крайней мере, назовет дураком. Совсем не ожидая, что Фома чуть отодвинет стул и встанет из-за стола, начиная расстегивать рубашку от воротника вниз, все еще спиной к Паше. Паша не может видеть, но знает, что его пальцы замирают на последней пуговице, а потом Фома продевает и её через петличку, чтобы неожиданно злым, рваным движением сдёрнуть рубашку с плеч и повернуться к Паше лицом.       Он всегда был в прекрасной форме — Паша не смог достичь такой даже в пору постоянных упорных тренировок с Семенчуком. Накладывалась и генетика — перешедшая по наследству склонность к полноте; и плохой сон, и существование в постоянном стрессе, и питание, которое с большим трудом можно было назвать здоровым. По всем пунктам Фома выиграл только с генами, остального тоже хлебнул сполна, и всё равно он другой совершенно: широкоплечий, со стройной талией и сильными, плавно перекатывающимися мышцами. Шрамы на его груди выглядят неестественно, неправильно, словно круглые белые нашлепки на светлой коже, свидетельства серьёзных ранений, оставленных чужой жестокой рукой, напоминания о пережитой боли.       — Ну что, посмотрел? — из оцепенения Пашу выдёргивает голос Фомы, который буквально выплёвывает следующий вопрос. — Нравлюсь? На виске у Фомы отчаянно бьётся жилка, он стискивает рубашку в кулаках. Паша протягивает руку медленно, давая Лёше возможность отступить, но тот не делает и шагу назад, стоит оловянным солдатиком, когда Паша касается его — не шрамов, кладет ладонь на грудь прямо над сердцем, ощущая его ритмичный стук и то, как вздымаются ребра на каждом вдохе. Окно приоткрыто, на кухне прохладно — к ночи температура на улице прилично снижается, — у Фомы гусиная кожа, волоски на руках стоят дыбом. Паша забирает его сжатые кулаки в свои руки, и осторожно, по одному разжимает пальцы Фомы, словно сведенные судорогой, и накидывает рубашку ему на плечи, расправляет воротник, как будто тот имеет значение прямо сейчас. Это не попытка согреть — а вернуть их на равные позиции, чтобы Фома не стоял перед ним, полураздетый, вынужденный унизительно доказывать, что он — это он. Паша мысленно ругает самого себя — идиот, как будто это одному ему здесь паршиво. Вряд ли Леха еще перед кем-то так раздевался.       — Извини, — собственный голос с первых букв звучит, как воронье карканье, Паша откашливается. — Извини, я не должен был. Фома чуть улыбается, словно только этого и ждал. У него печальные, усталые глаза, как у человека, который видел абсолютно всё и ничему уже не удивляется. Паша его обнимает так, как должен был сегодня утром, как мечтал все два года — но мог только касаться холодного надгробия, — не до конца еще приняв мысль, что Фома перед ним живой, из плоти и крови, а не улыбающийся с фотографии, пересеченной в углу черной лентой. Паша вообще никогда не обнимает долго, словно это время подотчётное, и за каждую секунду объятий придется отписываться, но в это мгновение, пока Фома прижимает его к себе в ответ, можно закрыть глаза и представить, что всё случившееся было страшным, долгим кошмаром; что Фома не умирал, а Паша не учился жить дальше без него. Что они стоят сейчас в старом Лёшином офисе или в прежнем кабаке. Может быть даже в том самом дне, когда Фома презентовал ему машину в единоличное пользование, светясь от радости больше Паши. Или в маленьком номере гостиницы по дороге в деревню Лёшиной крестной: естественно, у каждого была снята отдельная комната, но разве могли они ночевать порознь там, где не было лишних глаз и ушей. Это воспоминание Паша нон-стоп прокручивал в голове мучительными, одинокими ночами после похорон: тесная кровать, не рассчитанная на двоих здоровых мужиков; Лёша, умудрившийся удивительно аккуратно уместить свои почти два метра роста рядом с Пашей — на Паше и даже под ним на самом деле, они не спали почти в ту ночь. Повезло, что были единственными постояльцами на этаже, водитель Фомы не в счет, наутро он благоразумно изображал слепоглухого и немого. С тех времён так много воды утекло, что прошлое и настоящее роднят только сами Паша с Фомой. Лёша чуть отодвигается, сжимает Пашины предплечья, обводя большими пальцами кожу в одном ему понятном узоре.       — Выпьешь? — спрашивает он, и вопрос — как и голос Фомы — не вяжется с тягучей, вязкой патокой в его глазах и тем, как осторожно он наклоняет голову ниже, Паша чувствует его дыхание на своих ресницах.       — Да я уже, в кабаке твоём, — бездумно совершенно говорит Паша, плывущий от чужого взгляда и собственного осознания, что, чем бы в итоге это не закончилось, единственный вариант, который ощущается правильно — отпустить себя и отозваться на столь долгожданный поцелуй. Фома с аккуратной щетиной чуть колется, но не обжигает кожу, волоски на его лице мягкие — в отличие от Паши, который после пары дней без свидания с бритвой обрастает, как кусачая щётка. Он давно ни с кем не был — во всех смыслах, — и касаться другого человека странно, а понимать, что это Фома — где-то на грани фантастики, и от Паши все еще несет с трудом пережитым днём, он продолжает чувствовать острый, железистый запах крови — двойника, как выяснилось, — и тащить это с собой в ночь и в постель совсем не хочется, — как и выпускать Фому из своих рук, но тот буквально Пашины мысли читает и бормочет ему в губы:       — Иди, я подожду. Моется Паша торопливо, растирается мочалкой, вылив на себя треть бутылки с гелем для душа, только бы перебить всё остальное, что должна унести вода — которая делает свое дело, слегка расслабляя забившегося под горячий поток Пашу. И все равно он вылезает из ванны к нервозности и тупым сомнениям: одеваться глупо, в полотенце — нелепо, и в спальню Паша идет в одних трусах, в глубине души боясь, что Фома окажется какой-то потрясающей галлюцинацией, вывертом больного подсознания. Но тот вполне себе настоящий: так и не разделся полностью. Паша вдруг понимает, что хочет сам. Фома целует его, не встречая и малейшего сопротивления, Паша покорно подаётся навстречу, отвечая взаимностью чужим губам. Проводит по сильным мышцам живота, очерчивая их пальцами, и замирает на ремне, вслепую разбираясь с пряжкой, потом — с пуговицей и молнией на брюках Фомы — тот, ведомый Пашиными руками, вышагивает из одежды — и садится на край кровати, утягивая Пашу к себе на колени. Жадно вылизывает его рот, мокро и глубоко, Паша ощущает на языке привкус водки. Глаза у Фомы шалые, от возбуждения почти чёрные. Он пьян, и Паша пьян — но не выпивка тому причиной, а их откровенная близость, дающая волю самым потаённым желаниям, кружащая головы. Паша запускает жадную пятерню в Лёшины волосы, притягивает за затылок ближе к себе: у него есть шрам и там — двенадцать швов, неделя в нейрохирургии; Лехе накануне исполнилось двадцать четыре, и на разборку с карельской братвой, попутавшей берега и что-то забывшей в их районе, он тогда собирался на кураже. Ни один из карельских не выжил, а Фома потерял своих троих пацанов. Об этом и он сейчас вспоминает, дергается недовольно, сбрасывая Пашину руку ниже, запрокидывает ему голову, прихватывает зубами подбородок, целует в шею, под ухом. Паша ёрзает, сжимает коленями Лёшины ноги. Поцелуи — это хорошо, но недостаточно, и хочется ближе, а не через два слоя ткани — Фома легко его приподнимает, избавляя их обоих от белья, и от такой простой, ненамеренной демонстрации силы Пашу перехлестывает возбуждением до темноты перед глазами. Он поддает бедрами, проезжаясь членом по стволу Фомы — тот стонет низко и подхватывает Пашу под ягодицы, собственнически сминая кожу под пальцами, притягивает к себе вплотную. Паша касается его лопаток и замирает там, водит кончиками пальцев справа — Фома тогда убрался с мотоцикла, чудом ничего не сломав, но кожу снял знатно, в крови было всё — в шестнадцать лет ни про какую защиту, да даже про куртку мотоциклетную они не задумывались, — и Паша тащил его на руках до больницы, нёс какую-то чушь, пытаясь отвлечь — и винил себя, потому что рулил он и неправильно прошел поворот. Но молодость, глупость, и на Лёхе все зажило, как на собаке — на мотоцикл он снова сел, едва успев выписаться, и хвастался шрамами — девчонки на них охотно велись. Паша, видя это, злился, и сам себе не мог объяснить, почему — с годами дошло, конечно. Паша понимает, что залип, когда даже вякнуть не успевает, а Фома сильным, быстрым движением выворачивается и роняет его на спину, прижимая к кровати всем собой, и давит на грудь, не позволяя двинуться.       — Хватит, Паш, серьёзно, — взгляд у него вмиг становится тяжелым, Паша словно смотрит в дуло заряженной винтовки.       — Да что не так? — он дёргается, но держат крепко.       — Думаешь, я не понимаю? — Фома сильно нажимает ему на ребра слева — шрама там нет и не может быть: когда надо было отбить бандита Попова у своего же конвоя, Паша был в бронежилете, а Леха стрелял холостыми. Это более, чем доходчиво. Что он тут, в самом деле, словно проводит переучёт шрамам Фомы, инвентаризатор хренов. Паша думает — неплохо бы и здесь извиниться, есть ведь, за что, но снова просить прощения словами — сложно, лимит исчерпан, и он тянется к Фоме единственной свободной частью тела — головой и немного шеей, предлагая себя в качестве извинения. Лёша понимает, как не понять, Паше разговоры через рот никогда не давались легко. Просто Фома отходчивый и прощающий Семёнову почти всё и без скандалов.       — Смазка у тебя где? — Лёша, задыхаясь, отрывается от его губ, сжимает Пашино бедро в непосредственной близости к паху, ведет по тонкой коже вверх, намекая.       — Здесь, щас, — хорошо еще, не приходится далеко идти, потому что до возвращения Фомы Паша успел забыть, что член к нему приделан не только для справления физиологической потребности, поэтому сейчас словно заново открывает некоторые стороны себя, и первое прикосновение хорошо смазанных пальцев приносит за собой такую феерию ощущений, что заставляет сдавленно замычать и прикусить ребро ладони. Фома через секунду мягко убирает его руку от рта, растирает вдавленные следы от зубов.       — Не надо так, — просит он. — Хочу тебя слышать. Лицо у Паши горит — и от дикого смущения, и все-таки натертое щетиной Фомы, — но едва ли это имеет значение. Паша все еще не полностью осознает, что Лёша рядом, ближе некуда, — не в могиле, не на асфальте возле кабака, изуродованный автоматической очередью, — целует его, пусть и колется, и губы Пашины саднит, и то и дело Фома чуть царапает его живот короткими ногтями пока гладит везде, докуда достаёт, проходится по плечам, по шее — прикусывает прямо под кадыком и над ключицами, сжимает бока, лижет широко ребра, мягкий живот, ведет носом по дорожке волос к паху. Паша с ума сходит от рваных, прерывистых ласк, Фома непоследователен совсем, и предсказать, где его руки окажутся в следующий миг, не удается никак. Пашу он накрывает всем собой, словно одеялом, и не повернуться, не шевельнуться, и Пашина выдержка утекает сквозь пальцы, когда на его член, стиснутый между их животами, в очередной раз ложится Лёшина скользкая ладонь, которой он едва-едва двигает вверх-вниз, пространства не хватает для чего-то большего. Но перевозбужденному Паше достаточно и этого, его удовольствие целиком и полностью зависит от чужих рук; он дрожит, поджимая пальцы на ногах. Фома так славно его касается, не переставая при этом целовать, но в самый последний момент сжимает член у основания, всем телом, словно живая губка, впитывая Пашин разочарованный стон — а он ведь был так близко!       — Что ты со мной делаешь… — выдыхает Паша ему в самое ухо и, не удержавшись, прикусывает мочку, отпуская мгновенно, и возвращается к губам — Фома прихватывает его самого за нижнюю, лижет мелко и вдруг чуть отодвигается так, чтобы смотреть глаза в глаза.       — Люблю, Паш, — отчетливо выговаривает он, но голос у него не выше шепота — ощущается, как сон, и, если это так, Паша не хочет просыпаться. Ни в одном из снов, которые он видел, начиная с того проклятого дня на даче, они не делили постель, Фома не держал его лицо в своих больших ладонях, а Паша не гладил его по плечам, их ноги не были переплетены, они не старались прижаться друг к другу еще больше, сильнее притираясь. Никогда до этого они не были настолько близки, никогда в жарком сумрачном мареве Фома не говорил «люблю», которое пронес с собой через года. Даже после того, как всё, что между ними было — что бы ни было, — казалось, окончательно и бесповоротно погибло вместе с Вениными пулями, но сейчас Пашу посещает отчаянная надежда, что всё только начинается. Ответное Пашино едва различимое признание оседает на губах Фомы, но Паша не сомневается ни на миг — его услышали. У Лёши меняется взгляд, как по щелчку: больше никакой дурманящей пелены и откровенной похоти на дне зрачков — глаза у него ясные, с искрящимся блеском; губы трогает улыбка — впервые за весь день искренняя, не вымученно-напряженная. Паша прикасается к этой улыбке пальцами, обводит припухшие губы Фомы, стараясь как можно четче запомнить его, счастливого и нежного. Каждое Лёшино движение становится плавным, тягучим, он никуда не торопится и не позволяет Паше спешить — и Семёнову невероятно хорошо, он стонет под прикосновениями Фомы — на радость соседям, но ему мало, хочется еще — сильнее, жестче. Паша, дурной от ласки, думает, что в своем теперешнем состоянии согласился бы и на большее, хоть бы и без смазки, и по слюне бы дал — но он знает прекрасно, что Фома так никогда не поступит с ним, не причинит вреда — и, к Пашиному счастью, Лёша понимает его желания и сейчас думает на пять шагов вперёд.       — Давай-ка, вот так, на бочок, — бормочет он, и от срывающегося жаркого шёпота Паша вздрагивает, поджимая живот, от пупка до паха его облизывает таким острым возбуждением — хотя, казалось бы, сильнее некуда. Его член дёргается в руке Фомы, выплескивая ему на пальцы естественную смазку вдобавок к искусственному лубриканту. Фома чуть нетерпеливо подталкивает Пашу, побуждая скорее повернуться; Семёнов послушно переворачивается на правый бок и длинно выдыхает в попытке хоть немного сбить градус ощущений. Это не помогает, конечно. Фома проталкивает руку ему под грудь, легко прижимает к себе, словно игрушечного, и сгибает колено, закидывая на Пашу ногу — Паша пользуется этим, чтобы коснуться его приятных твердых мышц — и почти незаметной взгляду, но ощутимой под пальцами отметины от ножа на бедре. Этот день они оба помнят, как и тех пацанов с соседнего, Невского района, не знающих, с кем связались. Фома был в синих штанах с белыми лампасами — потом они были черными от крови, тяжелыми и вымокшими, со штанины текло, и Леху штопали практически наживую, хромал он потом долго. Паша думает, что мог бы часами водить пальцами и губами, и языком по коже Фомы, обводя каждый шрам, составляющий летопись не только исключительно Лешиной жизни, но и их общей судьбы, до странности случайно связавшей сопливых младшеклассников в районной спортшколе, выросших — и доросших до майора полиции и криминального авторитета. Паша снова теряется в своих мыслях непозволительно долго, и Фома негодующе ворчит, его зубы сжимаются на выступающей трапециевидной мышце с таким явным намерением оставить свою метку, что Паша только охает от легкой боли, смиряясь с необходимостью надеть завтра рубашку, скрывая след воротником. Он не может думать ни о чем больше, Фома сжимает его всем собой, как вторая кожа, и толкается членом между Пашиных бедер, проезжаясь упругой головкой по промежности, задевая мошонку. Паша до боли выворачивает шею, пока не находит губы Фомы — Леха удивительно многозадачен, пусть у него и не сразу выходит синхронизировать всё: свои толчки, движения правой руки на Пашином члене, и он еще успевает отвечать на поцелуи. Левой же рукой Фома вообще оказывается везде — мнёт Пашу, как пластилинового, сжимает его грудь и прихватывает твердый сосок, перекатывая его между пальцами. Паша едва может дышать, дёргается беспорядочно, пытаясь не то отстраниться, не то податься ближе к Фоме, чей член время от времени упирается между Пашиных ягодиц, скользя по расселине дальше. Лёша сильнее зажимает его ноги между своими, вынуждая еще больше свести бедра. Паша стонет громко, перегруженный ощущениями из-за чувствительной до боли кожи — у Фомы словно не две руки, а восемь минимум, как у индийского божества. Хотя ему самому тоже тяжко, он то и дело замирает, подрагивая, прихватывает зубами кожу на Пашином загривке, целует влажный затылок, пытаясь отвлечь самого себя. Надолго его не хватит, и Паше хочется лечь к Фоме лицом, увидеть его в момент наивысшего удовольствия, но тот прижимается щекой к виску, не позволяя повернуться, и толкается между Пашиных бедер сильнее, резче, стискивает его в своих руках. Кончает Лёша с очередным глубоким толчком, Паша не видит — чувствует теплую липкость на своей коже — и чужую дрожь. Но Фома не останавливается ни на миг, не переставая водить рукой по Пашиному члену, размазывает свою сперму и смазку, и от одного этого осознания Паша тоже кончает, все-таки прикусывая пальцы — не свои, Лёшина ладонь неосмотрительно оказывается поблизости от Пашиных зубов. Паша так разнежен, приятно уставший и мокрый от спермы, смазки и бог знает чего, с липнущими друг к другу бёдрами. Простыня под ним влажная и хорошо еще, хватило ума сбросить на пол одеяло. Вырубиться и просто спать в обнимку не выйдет, но и подняться сразу не выходит; они лежат, лениво ласкаясь, пока Фома не отпускает его, оставив напоследок ощутимый укус чуть ниже седьмого шейного позвонка, и увязывается следом за Пашей, не желая оставаться в одиночестве, и они топчутся на коврике в ванной вдвоём, кожа к коже. Про душ, естественно, сразу забывается: Фома вжимает Пашу поясницей в раковину и снова целует, мнёт в ладони ягодицу, прихватывает бедро изнутри — Паша тоненько скулит ему в рот. Между ног у Паши все горит, и он жалобно стонет, когда Фома опять касается его члена, давит на головку и трет ее пальцами по остаткам смазки, и это практически больно на грани с самым острым удовольствием, у Паши было такое однажды в молодости, во время сеанса у тату-мастера: делали дракона на боку, неприятном месте, и ощущения наслаивались друг на друга ровно до того мига, пока сильнейшим из них не стало возбуждение. В тот момент это было неловко, несмотря на невозмутимость мастера — опытного, привыкшего к подобным вещам, и, может быть, поэтому дракон стал последней Пашиной татуировкой. Сейчас стесняться некого, но Пашу — затроганного и залюбленного, с ног до головы в следах от пальцев и губ, — коротит до искр, ему много, очень много, он поджимается весь — зная при этом, что Фома отпустит, прекратит всё, стоит Паше только попросить.       — Лёх… Лёх, я не могу больше, — взмаливается Паша — это ещё не просьба остановиться, новую близость тоже хочется запомнить, — просто сомневается, что его действительно хватит на второй раз. В своих мыслях он звучит гораздо увереннее, но Фома явно намерен доказать степень Пашиного заблуждения в собственных возможностях: он глуховато рыкает «можешь» и несколькими отточено-правильными движениями выбивает из Паши второй оргазм практически насухую, его член едва выплескивает несколько белых капель в ладонь Фоме. Ноги у Паши ватные, мышцы дрожат, и стоит он только потому, что Лёша его держит.       — Че это было? — спрашивает Паша, глотая согласные: его так размазало, что языком шевелить тяжело.       — Не знаю. Захотелось, — легко признается Фома, расслабленный и мягкий, гладит Пашу по спине, уже без намека, целует в нос, в щеку. Моются в итоге по отдельности — Паша думает, что просто вырубился бы, пойди они на третий заход; на кухне он жадно пьёт воду прямо из фильтра, ожидаемо обливаясь, и по груди, расписанной укусами-метками, течет. К его возвращению Фома успевает перестелить кровать, сбросив все залитое смазкой и другими — телесными — жидкостями постельное белье на стул, но сам не лёг — сидит в одних трусах и поднимает голову, как только Паша заходит в комнату.       — Не выгонишь? — негромко спрашивает он и смотрит мимо, поднимает свою измятую рубашку с пола, но не надевает её.       — С ума сошел? — у Паши аж находятся силы возмущаться, потому что какое «выгонишь», но также быстро приходит понимание, как все это выглядит для Фомы — который последний раз засыпал и просыпался вместе с Пашей так давно, что это, кажется, было в другой жизни. То, как Лёша держится за несчастную рубашку, вдруг наводит Пашу на совершенно безумную мысль. У него в шкафу уже почти год лежит нетронутая футболка прямиком из Лондона — продавец ошибся с размером, а Юля не проверила, на ярлыке гордо выбито 3XL, — и такая желанная вещь с символикой Пашиного любимого Манчестер Юнайтед ютится на полке позади. Паша добывает футболку из зип-пакета, встряхивает ее, в который раз жалея, что выглядит в ней, как утонувший в мешке котенок, и протягивает Фоме.       — Держи. Тот недоверчиво забирает футболку себе на колени и смотрит так, точно она может испариться от прикосновения.       — Чего ты? Рубашка мигом оказывается забыта, Паша откладывает ее подальше и садится рядом с Фомой — тот водит бережно пальцами по воротнику футболки, разглаживая складки, обводит края нашивки с номером.       — Глупо вышло, в том магазине сменились сотрудники, и заказы перепутали. Я потом уже узнал, они звонили, извинялись. А толку-то, тебе подарок испортили.       — Ничего не испортили, — возражает Паша, думая, что глуп был только он, предполагая, что футболку прислала Юля. Да она знать не знала ни Пашиного любимого игрока, ни номера, под которым он играл — а уж то, что Паша мечтал об игровой майке две тысячи восьмого года, скорее всего и не догадывалась. И вряд ли бы купила что-то такое, даже если бы стояла напротив магазина. Но Фома знал — единственный, как сейчас Паша понимает, знал.       — Спасибо, Лёх, — Паша гладит его по плечу и лопатке, удовлетворенно обводя насыщенно-красные следы, которые сам же и оставил, перекрыв шрамы; Фома большим котом ластится под его руку. — Надевай, и спать ляжем.       — Не жалко? — Лёша накрывает своими пальцами Пашину ладонь на своем плече, трется щекой, добирая ласку.       — Чего? Футболки для тебя? Надевай, не дури, — фыркает Паша, но возмущается, конечно, не всерьёз, не может просто — только не когда Фома так доверчиво смотрит в глаза. Естественно, на нём футболка сидит, как надо. По-другому и быть не может. fin.