сингулярность

Вспомни, Лэйн.  Вспомни.  Всегда одна. Всегда брошена. Непринятый обществом гений. И гений ли? Кто ты, Лэйн?  Свет или тьма?  Человек или несостоявшееся отродье?  Чей шёпот ты слышишь в голове изо дня в день? Какую истину он глаголет? Чего так яростно пытается от тебя добиться? Принятия или отречения?  Кто ты, Лэйн? Кто ты в этой очередной истории, сотворённой кем-то свыше человеческого понимания?  Герой или антагонист?  Какая миссия тебе отведена? Точно ли спасение павшего мира? Или реквием дотлевшего праха, прощальное фламенко на сгнивших костях земной коры?  Вспомни-и-и.  Кем ты была, Лэйн? Кем стала? Кем хочешь закончить?  Будешь ли ты лежать в груде останков, когда Земля превратится в одну сплошную братскую могилу, где никто не будет опознан и никто не будет оплакан? Станешь ли всего лишь одной из непрожитых судеб? Без имени, без номера, словно никогда не зачатый эмбрион, эфемерное нечто, что могло случится в миллионе параллельных реальностей, но не в этой.  Какого финала ты ждёшь, избранная Лэ-эйн?  Ведь ответ уже давно выжжен на твоих жилах.  Осталось лишь вспороть и прочитать. Это же твоя главная миссия?  Ищи-и-и.  Вспомни-и-и.  Кто висел на цепях, истерзанный и скованный, а кто держал плеть, рассекая чужую плоть, вырывал сухожилия, сплетая из них кресты порока и греха?  Кто же ты? Мученица или палач? Чья черепная коробка ждала клинка, а чья ладонь была его орудием? *** — Исповедуйся, заблудшая душа, покайся праведнику, дитя моё, позволь мне очистить тело грешное и душу тёмную твои, — звучит из тьмы осипший глас, здесь нет свидетелей, нет виновных и непричастных, её исповедь услышит лишь транспарантная живопись на витражах и её личный священник, знающий одновременно всё и ничего.  Лэйн сглатывает скупую слюну, поднимает взгляд вверх — туда, где больше не обитает Всевышний, к которому взывали столетиями молитв. Даже боги падают, так от чего же ей пытаться выстоять? Ради чего? Или может наоборот, вопреки?  — Я согрешила, отче, и не смогут быть отмолены грехи мои. Моя душа, моё тело, мой разум — они больше не мои. Они принадлежат ему. По моей собственной воле, я следую его шёпоту, подчиняюсь ему, поклоняюсь. Я не жажду прощения, отче, я жажду истины.  Слышится шорох перьев, скользящих по мрамору, она не отводит глаз от куполоподобной пустоты, пестрой и вычурной, как сама вера — симулякр, фальшиво-пышный фасад деградировавшей духовности. — Что есть истина, а что ложь, павшая душа? И готова ли ты к тем ответам, к которым так отчаянно стремишься? — Его рука уже на шее, издевательски-медленно касается без прямого прикосновения, лишь облизывая ледяным ветром исступлённо бьющуюся артерию, в которой течёт жизнь.  Где-то вдалеке слышится вой солдат, которых по лоскутам рвут на части, стальной голос генерала в рации «Ещё трое — двухсотые. Приказ: без отступлений. Заходите с левого фланга», здесь человеческая жизнь больше не стоит ни гроша, ты либо боец либо утилизированный ресурс.  — Я готова к тому, что он хочет мне дать, отче. Его устами глаголет истина. Он есть жизнь и есть смерть, он свет и он тьма, я его дитя, его мессия, рупор его парадигмы и я должна исполнить предназначение.  И в тот самый миг, когда её признание повисло в воздухе, наполненном озоном, кровь на клинке, что ещё не успели облизать псы войны скатилась по лбу, расскраивая череп, открывая запретный сакральный зал, где плоть и дух уже давно утратили и без того скупые границы. — Ты не в его власти, дитя моё, ведь ты целиком и полностью принадлежишь мне, каждая артерия, каждая жила, каждая клетка твоей кожи, каждый жест, взгляд, эмоция, каждая высказанная и не произнесённая мысль отданы мне. И только мне решать что с ними делать, растерзать или воскресить.  Ладонь скользнула вниз, ниже основания шеи, поглаживая позвонок за позвонком, как органист по клавишам давно заброшенного хорала. Струи дрожи, не смываемые стыдом, не сдерживаемые разумом, стекали вдоль хребта, как сожжённые письма исповеди, которые никто не стал читать до конца. — Сможешь ли ты отобрать меня у него, отче-е-е? Сумеешь ли доказать, что он не имеет надо мной власти?  Тьма не требовала позволения — она уже жила в ней. Она не ломала ворота — она входила, как давно забытая хозяйка. Его присутствие растворялось в её коже, прорастало в сухожилиях, пульсировало между бёдрами, в самой сердцевине греха, где всякая мораль уже давно сгнила, уступив место голой и неприкрытой сути желания.  — Я отмолю каждый твой грех, даже не совершённый, я исповедую каждую часть тебя, принявшую его тьму, словно он твой владелец, я искуплю твою вину сам, моя павшая душа, лишь для того чтобы наполнить тебя тьмой заново, пустить свою грязную, аморальную и порочную любовь тебе по венам, заставить твоё сердце циркулировать мою истину по всему телу, я проникну в тебя, я заполоню тебя собой, оставлю на подкорках твоего сознания только одну сингулярность — себя.  Пальцы — то ли её, то ли его, а может, и вовсе несуществующие — смыкались на изгибах тела, как псалмы, вплетённые в плоть. Там, где икона кончалась, начиналась животная литургия, покрытая тонким слоем пота и отчаянного безумия. Не ради наслаждения — ради истины. Ибо боль, сжатая в ободке запретного удовольствия, была тем же откровением, той же аксиомой, которую она так жаждала понять.  Он проникал в неё без тела, но с сущностью, и каждая клетка отзывалась на него, как святыня на осквернение, как орган на неведомый аккорд, выжатый из неё до последней капли. Его шёпот — теперь уже внутри неё, вибрировал сквозь дыхание, сквозь толчки сердца, сквозь вкрадчивые спазмы мышц, что сводило в иступлении. — Забу-у-удь, Лэйн. И вспомни.  Не было страха. Не было стыда. Была лишь благоговейная покорность, не рабская, но избранная — сознательная, выстраданная, как жертвоприношение на своём собственном алтаре. Её бёдра раскрылись, как тайны древних манускриптов, и, когда он вошёл в неё без имени и без облика, только с сущностью и волей, Лэйн поняла: это и было таинство. Не плоть ради плотской радости, но единение, воплощение контракта, присягнувшего небесам и аду одновременно. И в момент высвобождения, когда всё — и время, и смысл, и сама она — схлопнулось до точки, до единичного импульса, пронзившего её как молнию, не осталось ничего, кроме оглушительной тишины внутри. Ни имени, ни прошлого, ни будущего — лишь слияние с чем-то константным и заведомо правильным. И в этом миге, обнажённой до сути, Лэйн поняла: не она принадлежит себе, но её сущность давно уже стала его пустым сосудом. И не молитва, но откровение сорвалось с её губ, шёпотом, что не был её голосом: “Fiat voluntas tua.” Да будет воля Твоя.