Я пришел за тобой...

      — Нет, я не понимаю.       — Не утруждайся, мы все это знаем.       — Тэхен!       — Ну что? Я не виноват, что он слегка туговат на мысль.       — С головой у тебя туговато!       — Подойди и скажи мне это в глаза!       — А ну успокоились! — Резкий удар по столу заставил Тэхена и Чимина сесть на свои стулья и обижено скрестить руки. Другие же братья смотрели на них с упреком, но сказать при маме хоть слово не решались. Ее длинные красные ногти цокали по стеклянной столешнице, а суровый взгляд был прикован ко всем сыновьям одновременно. Как ей это удавалось, не понимал никто.       — А теперь повтори, Чимин, что тебе не понятно?       — Ты сказала, что родители Ахен придут завтра на обед. Это же… Ну… Это же просто обед?       — Ты идиот, Чимин? — сказала мама, вздернув бровь вверх.       — Так и я о чем! — вклинился в разговор Тэхен с усмешкой на лице, но получив от Джина пяткой по ноге, решил от комментариев воздержаться.       — Родители Ахен — крупные инвесторы в Корее. Просто обедать ты будешь с друзьями в столовой. А здесь должен сделать все, чтобы они вышли из этого дома с датой вашей свадьбы в голове.       — Но, мам! Мы с ней виделись всего лишь два раза! Она чавкает! И постоянно говорит про эти дорамы! Это невыносимо! — Чимин вскочил со стула и активно зажестикулировал руками с целью усилить весь свой спектр негодования.       Женщина на это лишь облокотилась на спинку стула и устало прикрыла глаза. Растить четырех сыновей непросто. Иногда это сравнимо со стадом баранов, которые разбегались в разные стороны, а затем вопили что есть мочи, чтобы их нашли и покормили. И желательно разными блюдами одновременно — с учетом диеты, убеждений и лунного календаря.       Она уже двадцать пять лет «работала» пастухом, стараясь вырастить что-то путное. Параллельно строила бизнес, стирала носки, договаривалась с учителями, судилась с провайдером и спасала кота, который опять застрял в сушилке. Но здесь проблема иная. Бараны упрямо не хотели идти на случку. Каждый возомнил себя представителем элитной породы, и не дай бог намекнуть на продолжение рода — взвоют хором, как будто их женить пытаются не на девушках, а на бегемотах.       — Если тебе не нравится, как она ест — ешь отдельно! — отрезала она не открывая глаз. — Не нравятся дорамы — полюби! Или научись переживать молча как взрослый человек. Мне, честно, плевать, Чимин. Она сделала глубокий вдох, мысленно посчитала до пяти, вспомнив последний свой отпуск в 2003 году, и добавила спокойнее: — Я не буду еще и ваши вкусовые войны улаживать. У меня своя армия — это холодильник, счета и налоговая. У них, кстати, драмы покруче.       За столом повисла неловкая тишина. Старший все еще бурчал под нос, средний строил оскорбленную мину. Второй — средний — тихо жевал макароны, пока никто не отобрал, а четвертый исподтишка снимал все это на телефон для будущего документального фильма «Выжить в семье Ким».       — И уберите потом за собой! — бросила она в пространство, вставая. — Я — мать, а не Золушка. У Золушки хоть принц в итоге был, а у меня только вы и стиральная машина на грани нервного срыва. Как же я ее понимаю…       И ушла на кухню, громко включая чайник как финальный аккорд семейной симфонии.       Хосок внезапно выдернул телефон у Тэхена и влепил ему подзатыльник.       — Да за что?! — возмутился тот, потирая голову.       — За длинный язык. Когда перестанешь паясничать за обеденным столом?       — Я не паясничал. Я говорил правду, — буркнул Тэхен, косясь на телефон.       Джин, наблюдая за их спектаклем, обреченно вздохнул и как старейшина стада взял слово:       — У нас задача крайне проста. Нам нужно сойтись с теми, с кем говорит мама. Это даст хороший рывок бизнесу, свяжет нас с нужными людьми, а через пару лет можно культурно развестись и жить как душе угодно — хоть с бегемотом, хоть с коллекционером марок.       Чимин в этот момент жадно доедал макароны, периодически попадая не туда и давясь, чтобы между кашлем успеть прокричать:       — Я — нет! Ни за что! Я не пойду ни на какую показушную свадьбу!       Хосок повернулся к нему с видом победителя.       — У нас с Джи все устроено. Уже и ресторан забронирован, и приглашения напечатаны. Мой вам совет: познакомьтесь с девчонками поближе. Девушки не кусаются. А если и кусаются, то, поверьте, бывает даже приятно.       Все трое синхронно скривили лица. Настолько синхронно, что мать из кухни машинально выкрикнула:       — Кто скорчил рожу — будет мыть посуду!       Джин же спокойно продолжил, как будто это не его жизнь сейчас обсуждается как бизнес-план:       — Вот какой у нас итог. Хосок справился — молодец. Я тоже, как говорится, на пороге счастья. Чимина мы как-нибудь… женим. Как-нибудь. С уговорами. И шантажом. А вот ты! — он указал ложкой на Тэхена, словно обвиняя его в государственной измене. — Ты когда перестанешь творить вот эту чушь и сходишь хоть на одно свидание?       Тэхен лениво оторвал взгляд от потолка и пожал плечами.       — Ну не могу я без любви любить богатую. Не знаю, как вы это терпите. — Дальше, перейдя на шепот, добавил: — Мама, конечно, после того, как папа выгреб все ее деньги и сбежал с массажисткой, немного… хм… перекосилась на почве выгодных браков. Но вы-то чего ведетесь? У нас что, ромком, где все кончится танцем на свадьбе и «любовь пришла после подписания контракта»? Так не бывает!       — Ага, — хмыкнул Хосок. — Только у нас скорее не ромком, а трагикомедия. Или фарс. С макаронами. — И повернувшись к Чимину, закатил глаза. — Доедай уже скорее. Мы тут серьезные вещи обсуждаем.       Чимин в ответ ткнул палочками в воздух.       — Я просто мечтаю, чтобы мне не нужно было строить из себя обольстителя и обманывать девушек, признаваясь в вечной любви. Я их боюсь!       Тэхен рассмеялся, встал из-за стола и, шагая к лестнице, бросил:       — Волка бояться — девственником остаться.       — Но я не собирался иметь волка! — возмутился Чимин.       — Имей, не имей — а трахнуть придется, — философски изрек Тэхен и под общий смех братьев быстро взбежал по лестнице.       Хосок покачал головой, усмехаясь:       — Вот же поэт без стыда и совести.       — Скорее, без фильтра, — буркнул Чимин, подцепив последнюю макаронину. — Но иногда он чертовски прав.       Тэхен жил в большой семье, напоминающей скорее миниатюрную тюрьму — один надзиратель и четверо заключенных под стражу. Проще говоря: с мамой и тремя братьями.       Семья была шумная, но крепкая. Все жили хорошо: работали, учились, росли, дышали, спали, ели, писали. Иногда даже думали. Казалось бы, идеальная ячейка общества.       Если бы не одно «но».       Мамина политика в вопросах личной жизни была железобетонной — всех сыновей женить исключительно на состоятельных и перспективных партнершах. Без вариантов. Без любовей. Без влюбленных глупостей, соплей, драм и прочей «ерунды», как она выражалась.       — Деньги не портятся от слез, — говорила мама, поправляя очки и щелкая по планшету, где хранились досье на потенциальных невест.       Сами по себе парни не были голодранцами. Мамин бизнес хоть и рос медленно, но уверенно процветал. Старшие — Джин и Хосок — постепенно врастали в его недра и уже почти готовы были взять на себя управление. Хосок с цифрами обращался, как с детьми в яслях — строго, но с любовью. А Джин… ну, он просто умел убеждать. Даже холодильник закрываться перед ним не смел.       Но все же факт оставался фактом: мамин лозунг «пустоты от чувств легко заполняемы шелестящими купюрами» был не обсуждаем.       — Любовь придет, когда квартира будет на три спальни, — говорила она.       — А если не придет? — однажды спросил Чимин.       — Тогда включи счетную машинку, она заживляет раны сердца, — отрезала она и захлопнула ноутбук.       В общем, при всех внешних благополучиях дом стоял на пороховой бочке, где каждый новый взгляд, слово, жест могли быть восприняты как «угроза инвестиционной стабильности».       Особенно страдал от этого Тэхен. Он не был романтиком в классическом смысле, но и продаваться как породистый скакун на аукционе, не горел желанием.       Тэхену было восемнадцать, и его разум, а главное, врожденный бунтарский характер, категорически отказывались подчиняться маминым «стратегическим установкам». Он не собирался быть очередной клеткой в ее таблице Excel. Ему хотелось жить, черт побери, а не дожидаться одобрения по плану жизненного инвестирования.       Он поднялся к себе, бросив на бегу братьям что-то вроде: «Мусор выкину сам», и захлопнул дверь спальни. Просторная, аккуратная, со строгими шторами, которые он так и не удосужился заменить на нормальные. Расстегнул воротник рубашки и пошел в душ смывать усталость, раздражение и, желательно, всю семейную стратегию до последней запятой.       Горячая вода чуть не обожгла, но это было даже кстати — лучше проснуться, чем снова думать о будущем, которое ему подбирали как свадебный костюм.       Он вышел из ванной, вытирая мокрые волосы полотенцем, и на автомате толкнув дверь спальни, чуть не умер от неожиданности.       На краю кровати, пригнувшись и сложив руки на коленях, сидела чья-то фигура.       — Ебушки-воробушки! — выругался Тэхен, дернувшись так, что полотенце чуть не соскользнуло с бедер. — Какого черта ты здесь?!       — В смысле «какого чёрта ты здесь»? — возмутился Чонгук, не двигаясь с места. — Ты сам сказал: «Приходи, если сможешь». Вот. Я смог.       Тэхен, все еще держа полотенце на бедрах, уставился на него с выражением смеси ужаса и восхищения.       — Через окно?!       — Ты не обсуждал условия конкурса, — совершенно серьезно ответил Чонгук, пожимая плечами.       — Чонгук, блин! Еще никто не спит! Ты вообще нормальный?       — Зато я романтичный, — фыркнул тот и в два шага оказался рядом.       Тэхен сделал шаг назад, наткнувшись спиной на шкаф, а потом так и застыл, когда губы Чонгука накрыли его — мягко, тепло, с привычной нежностью. Он даже глаза закрыть не успел, все произошло слишком быстро.       Поцелуй был коротким, но нахальным как сам Чонгук.       — Не злись, пирожочек, — сказал он, улыбаясь как кот, стащивший рыбу с окна. — Я принес цветочки.       Из-за спины он вытянул мятый, но старательно собранный букет ромашек, перевязанный черной шнуровкой от ботинка.       — О Боже… — Тэхен закатил глаза. — Ты же просто псих. Я просил тебя по-нормальному: не рвать на маминой клумбе цветы! Она за это может кастрировать! Я замахался выносить мусор ночами, чтобы выкинуть завядшие букеты! — Тэхен возмущенно надул ноздри и сжал губы. — Ты никогда не думаешь головой!       — Ну, ты же меня таким и любишь, — подмигнул Чонгук и вдруг стал совсем серьезным. — Можно я останусь? Только на ночь. Только в углу. Или в ногах. Или на тебе. Или в тебе. Где скажешь. Но только… можно?       Тэхен вздохнул. Сердце уже бешено колотилось, а голос предательски дрожал.       — Закрой окно, Ромео. И потише. Мама тебя пристрелит, если услышит.       Чонгук расплылся в счастливой ухмылке, аккуратно закрыл окно и бросил цветы на прикроватную тумбочку.       — Будет весело, — шепнул он, прячась под одеяло.       — Будет жопа, — буркнул Тэхен, стягивая с себя полотенце, выключая свет и залезая к нему следом.       В бунтарстве Тэхена, несмотря на весь его пафос и напускную дерзость, мелким шрифтом значились два важных пункта.       Первый появился в одиннадцать лет, когда он случайно забрел не в ту раздевалку, увидел слишком много и в довесок нашел чей-то забытый телефон с открытым порно. Мужским. С того дня все встало на свои места. В прямом и переносном смысле. Он понял, что гей. Без лишней драмы, слез и долгих самокопаний. Просто факт. Как любимый цвет. Как нелюбовь к сельдерею.       Второй пункт сформировался куда позже. Лет так в семнадцать. Уже больше года к нему намертво прицепился соседский парень Чонгук. Младший. Заряженный. Как батарейка-энерджайзер в теле аниме-протагониста, только в жизни. С того самого момента как Чонгук его однажды увидел на школьной сцене в роли травмированного принца в местной постановке, у него, похоже, щелкнуло.       Сорвало все тормоза, настройки и, кажется, даже базовую социальную адекватность.       Тэхен пытался игнорировать. Потом злился. Потом читал лекции про личные границы. Потом дрался. И в какой-то момент сдался. Потому что Чонгук не просто приставал. Он ухаживал. Заботился. Помнил, какой Тэхен пьет чай, когда у него болит горло. Знал, какие носки он терял чаще всего. Приносил втихаря шоколадки после ссор с мамой. Слушал, когда Тэхену плохо, и молчал, когда Тэхену нужно было просто, чтобы кто-то сидел рядом.       А самое страшное — все это стало взаимно.       Но ведь сказать это — все равно что подать маме на подпись заявление об отчислении из жизни. А Тэхен, как ни крути, маму свою все-таки боялся любил.       Вот и жил в балансе на грани: снаружи — дерзкий и колючий, а внутри — хрупкий секрет, имя которому «Чонгук».