And I have known a glory of great suns/И познал я славу великих солнц

— Ты сильнее меня, — говорит Елена. Это не вопрос, но Боб отвечает, будто это он. — Нет, — говорит он. А затем добавляет: — По крайней мере, не эмоционально. Елена смеётся. Ещё месяц назад, а может и меньше, смех Елены во время их секса заставил бы Боба броситься прямо с Башни — поступок, который не убил бы его самого, но, вероятно, унёс бы жизни многих других. Потому сейчас настоящая удача, что её веселье больше не вызывает в нём страха. Она просто счастлива, восседая на нём, и принимать её радость — такое естественное чувство, что хочется разжечь его сильнее, заставить её смеяться снова. Или кружить большим пальцем по клитору, доводя до вершины наслаждения. Любой болван с приличным достоинством и минимальной сноровкой справился бы с этим. И Боб оказался именно тем счастливым болваном. — Но физически, — выдыхает Елена с улыбкой, плавно покачиваясь на нём. Бобу не верится, как часто он теперь видит её улыбку; в голову приходит безумная мысль, что ему выпало счастье видеть её улыбающейся чаще, чем всему остальному миру вместе взятому. — Ты гораздо сильнее, — продолжает она, с восхищением оглаживая его руку. Ладонь скользит по груди вниз, пока не накрывает его кисть, сжатую в кулак, за исключением большого пальца, всё ещё ласкающего самую чувствительную точку её тела. Боб на грани. Елена, кажется, восхищённая его предполагаемой силой, сжимается вокруг него, и он понимает, что ещё слишком рано, но… — Знаешь, мне известны десятки способов убить мужчину, — произносит Елена, и эта мысль, похоже, тоже делает её счастливой. — Но я не могу придумать ни одного способа убить тебя. — Нет, думаю… думаю, ты нашла способ, — хрипло отвечает Боб. — Елена, я сейчас… — Даже не смей. Мгновение она выглядит изумлённой, словно Боб действительно может разочаровать её. Конечно, он не может этого допустить. Поэтому он переворачивает их, и теперь Елена оказывается под ним. Подмять её оказывается легко, хотя Боб и не до конца понимает, как такое возможно. Елена в восторге от этого, и он так же не вполне осознаёт почему, разве что твёрдо знает: всё, чего она хочет от него, он отдаст с радостью. Одной рукой Боб прижимает обе её руки над головой, действительно фиксируя — Елена проверяет хватку, на пробу пытаясь освободить запястья. Обвивает ногами его талию, пяткой вжимаясь в поясницу, словно пытаясь принять его глубже — будто возможно проникнуть в неё ещё глубже — и так тонет в освобождении, выдыхая его имя сдавленным всхлипом. На кратчайший миг Боб испытывает сожаление. Ему хочется иметь более изящное имя, не звучащее как выдуманное прикрытие для чего-то зловещего. Но затем и он достигает собственной разрядки, утонув в пульсирующем жаре её тела, и все мысли исчезают, кроме одной — что это больше удовольствия, чем он способен вынести или заслужить. После Боб дрожит, обессиленный, в нём не остаётся стальной хватки, чтобы удерживать Елену, но всё в порядке. Её не смущает его слабость. Иногда на его глаза наворачиваются слёзы, и это тоже её не тревожит. Её ласковые пальцы перебирают его волосы, губы нежно целуют, а между поцелуями звучит его имя и признания: «Никто никогда…» и «Только ты». Понятно, что речь идёт о близости. Над ним проводили эксперименты, эти эксперименты наделили его невероятными способностями, и одна из них — дарить Елене Беловой лучший секс в её жизни. Планка наверняка невысока, учитывая её прошлое, но Боб и этому рад. Безмерно рад.

***

— Держись позади меня, Боб. Боб часто вспоминает тот склад, где всем им суждено было сгореть заживо — как они едва познакомились, но первым порывом Елены было защитить его. Миниатюрнее, моложе, и, хотя никто тогда не догадывался, гораздо уязвимее к ранениям, она всё равно оттащила его себе за спину, встала между ним и опасностью. Для Боба этот момент стал откровением. Его личное: «Никто никогда…» и «Только ты». В мечтах он представляет, как заслоняет её собой. Его тело надёжнее щита Уокера, прочнее бионической руки Баки, но он грезит о её защите не в сражениях. Ему видится, как в зимнем лесу он укрывает её так, чтобы она не видела и не слышала, как умирает другая девочка. В комнате, где дети собирают оружие, мерещится, как уводит её прочь, как они убегают вместе. А когда она совсем разбита, пьяная на полу в ванной — как поднимает её на руки, укладывает в постель, заставляет выпить стакан воды. В целом, это неплохое занятие для ума, пока руки заняты повседневными делами в Башне. Он меняет древесную стружку в клетке морской свинки на флисовую подстилку, о которой узнал на форуме r/guineapigs. Наполняет поилку зверька, кладёт свежий салат, готовит себе смузи из случайной смеси ингредиентов, большинство из которых принадлежит Уокеру, и ждёт, когда Елена вернётся домой. Елена, которой теперь спасение не требуется. Жизнь героини ей к лицу. Публичность ей к лицу. Перед камерой она всегда безупречна. Боб наблюдает, как точными движениями она наносит макияж, как аккуратно заплетает отросшие волосы в скромную косу. Её красота заставляет оборачиваться даже пресыщенных ньюйоркцев. Для фотографий она не улыбается, но плохих снимков практически не бывает. Возможно, она инстинктивно чувствует выигрышные ракурсы, но, как и многое другое, её позирование, по мнению Боба, результат тщательной работы — того, во что вложено столько усилий, что кажется абсолютно естественным. Власть тоже ей к лицу. Она наслаждается своим влиянием на Валентину, хотя, насколько Боб может судить, использовала это влияние только для… трудоустройства. Для себя, Алексея, Эйвы и Уокера. Работы, которой можно гордиться, штаб-квартиры, ставшей домом. Она завязала и, благодаря финансовой составляющей славы и богатства, полностью увлечена дорогущими безалкогольными коктейлями. Боб знает это, потому что однажды она пригласила его поужинать в модное место, где требовалось небольшое состояние, чтобы просто поесть, и подшучивала над собой за заказ того, что по сути было соком за двадцать долларов. Но ей нравился этот напиток с его изысканной подачей, и она настояла, чтобы Боб тоже сделал глоток, сказала, что это позволяет ей чувствовать себя псевдо-утончённой, а это лучше, чем быть по-настоящему утончённой, не так ли? После вопроса в её глазах мелькнула странная неуверенность, робость, которой он не мог от неё ожидать, словно она — в золотых висячих серьгах и мягком кожаном пальто — не выглядела именно тем, кем лишь притворялась. Боб заверил, что не желает знакомства с по-настоящему утончёнными людьми. Он хотел бы притворяться утончённым вместе с ней до конца своих дней. Боб задумывается, когда у неё появится настоящий возлюбленный. Пытается представить, как будет выглядеть такой мужчина, и в воображении возникает молодая версия Баки; кто-то, с кем у неё больше общего. А может, у неё будет девушка? Тогда перед глазами встаёт образ Кэрол Дэнверс, ведь это должен быть кто-то… кто-то по-настоящему необыкновенный.

***

Уже час Боб сидит в своём любимом кресле за книгой, стащенной из комнаты Баки — малодушная попытка не листать бесконечные снимки Елены от папарацци в телефоне. Внезапный шум извещает о возвращении команды в Башню. Едва скинув ботинки, Елена забирается прямо к нему в кресло. Её миниатюрная фигурка отлично умещается рядом, прижавшись к его боку и закинув ноги к нему на колени. Громким заявлением о том, что умирает с голоду, она даёт понять, что ужин должен появиться сам собой, без её участия и без его. Алексей вызывается готовить. Эйва предлагает заказать тайскую кухню. Тактический костюм Елены пропитан запахом пороха. На Бобе красуется безразмерная толстовка с эмблемой Мстителей. Странно, но её совершенно не смущает, что остальные догадываются об их близости. Никогда не смущало. Однажды она покинула общую гостиную, таща его за собой с объявлением всем присутствующим, что они идут «нетфликсить и расслабляться». В другой раз она собиралась на приём в платье цвета безоблачного неба — тончайший голубой шёлк — и Боб не смог отпустить её, не преклонив колени перед этим небом, не скользнув пальцами внутрь, не доведя до исступления языком. Шёлковое одеяние смялось после их страсти, времени на исправление не оставалось, но она лишь рассмеялась, гордая своим распутством, или слишком яркая, чтобы такая мелочь могла её омрачить. Кулинарные таланты Алексея скорее мечта о себе как об отце, способном приготовить ужин для дочери, чем реальность. Победа остаётся за Эйвой — заказ оформляют в «ЛамЛам». Боб вызывается забрать еду сам. Елена возражает, но сон уже сморил её так крепко, что ему удаётся выскользнуть из-под её тёплого бока. В ресторане к общему заказу добавляется содовая с юдзу и синим чаем-анчан — красивый напиток с бумажной трубочкой, стилизованной под бамбук. Ожидание затягивается — место пользуется популярностью — но еда не остынет так быстро. К моменту возвращения в Башню Елена успевает принять душ и переодеться. Фирменная толстовка и спортивные штаны точь-в-точь как у него. Босые ноги. Поцелуй прямо в губы и прощение за самовольную отлучку — подарок с газировкой всё искупил. Остальные подтрунивают над медлительностью Боба, сетуя на отсутствие особых напитков для каждого, но Башня и так ломится от запасов газировки, с которой у них рекламный контракт. Боб указывает на холодильник, где он выстроил банки не по цвету или вкусу, а по изображениям на боку. Для себя он взял малиново-лаймовую с портретом Елены. Хороших тайских ресторанов в Нью-Йорке хватает, но «ЛамЛам» завоевал их сердца благодаря фантастически острому карри с куркумой и пад-таю в сеточке из яйца — маленькое изящество, которое почему-то впечатляло даже таких бывалых людей. Боб бывал в Таиланде. Все бывали в Таиланде, кроме Уокера, который явно переживает по этому поводу, поэтому тему раздувают специально, хотя у Боба в запасе лишь поверхностные туристические впечатления, а у остальных — какие-то обрывки знаний, свойственные наёмникам. Боб поддерживает разговор о Чиангмай и северной тайской кухне, потому что любит чувствовать себя частью чего-то, хотя во время поездки пребывал под кайфом и мало что помнил. Запнувшись на провале в памяти, он на мгновение выпадает из реальности, но Елена подхватывает жареный пельмень палочками и ловко подносит к его рту. Он машинально принимает угощение, и вкус возвращает его в настоящее. Никто не обсуждает сегодняшнее задание — возможно, оно прошло неудачно. Боб не спрашивает до поздней ночи, пока Елена не приходит в его комнату, оставшись с ним наедине. — Пустяковое дело, — отмахивается она. — Кто-то прикарманил оружие, которое не следовало, мы вернули. Она стягивает толстовку через голову, выскальзывает из штанов, оставшись в одном белье. Боб понимает — этот жест для него, приглашение прикоснуться, осмотреть её тело, как он любит делать после возвращений. Он благодарно проводит руками по каждому изгибу, не находя ничего страшнее старого синяка, никак не связанного с сегодняшним происшествием. У него мелькает мысль — не отвлекает ли она его, предотвращая дальнейшие расспросы? Странная догадка, необоснованная; у него нет причин не верить ей. Иногда в сексуальном подходе Елены к нему проскальзывало что-то от её профессиональной тактики при столкновении с особенно сложной целью — вызов, который не вызывал сожалений, поскольку избавлял от скуки. Так случилось и в первый раз — Боб едва осознавал происходящее, кроме жгучего желания большего, когда она опустилась перед ним на колени, принимая его в рот. И сейчас повторяет то же самое, словно стремясь доказать, как быстро и умело может довести его до исступления. Но, как и тогда, она вскидывает взгляд, полный ожидания. И, как и тогда, сердце сбивается от нужды в её глазах, и ему становится жаль заставлять её ждать того, что ей требуется: похвалы или нежности, а может, и того, и другого — чувств, переполнявших его до краёв, которые он пытается передать, обхватив её лицо ладонями.

***

В Башне звонит телефон — стационарный аппарат, о существовании которого Боб едва догадывался. Пустой дом отзывается эхом на настойчивый звон, пока тот не обрывается сам собой. Спустя несколько минут трель возобновляется. Боб решает проигнорировать, но вздрагивает, когда следом пиликает его мобильный. Мэл. Интересуется, когда Эйва сможет посетить детскую больницу — запрос поступил именно на неё. В крайнем случае подойдёт Елена или Баки, при самом неблагоприятном раскладе — Алексей, но ни при каких обстоятельствах не Уокер. Почему Мэл обратилась к нему, остаётся загадкой, но Боб точно знает — если не случится экстренного вызова, Эйва свободна по четвергам и пятницам до обеда. В эти дни она иногда приглашала его на завтрак в любимое австралийское кафе. Эта привычка долгое время вводила Боба в заблуждение относительно происхождения девушки, хотя на деле она просто обожала местный флэт-уайт и яичные завтраки с авокадо. Получив инструкции для передачи, Боб судорожно ищет бумагу для записей — указания кажутся простыми, но собственной памяти он не доверяет. Вернувшись домой, Эйва изучает неровный почерк Боба и признаётся, что рада запросу из больницы. Она знает не понаслышке, каково ребёнку чувствовать себя пленником собственной болезни, мечтая лишь об одном — вернуться в большой мир. Боб заверяет, что именно поэтому выбор пал на неё, а после секундного колебания заключает девушку в объятия — её взгляд словно просил о поддержке. Эйва обнимает его в ответ, ощутимо реальная и крепкая. Через неделю Мэл снова звонит. Требуется подобрать кого-то для первой подачи на матче «Янкиз». Разумеется, русских просить не стоило, Баки тоже отпадает — если только Боб не жаждет выслушать многочасовую тираду о «Лос-Анджелесских (бывших Бруклинских) Доджерс». Уокер для такого мероприятия подходил идеально: ура-патриотизм и спортивный энтузиазм в одном флаконе. Голос Мэл звучит слегка безумно, вызывая беспокойство, но подобные вопросы лучше решаются при личной встрече. Боб заверяет, что Уокер будет в восторге. Так и оставляют, когда позже Боб сообщает время и место. Уокер задумчиво произносит вслух — интересно, удастся ли уговорить бывшую жену привезти сына на игру? Боб, не задумываясь, обещает, что Мэл найдёт для них билеты. Тут же Уокер осекается: «Нет, глупости, конечно они не приедут». Тогда Боб предлагает самому позвонить бывшей супруге. Оливия — так её звали — вежливо интересуется, как поживает Джон. Признавшись в ограниченности своих наблюдений, Боб всё же рассказывает: теперь Джон в команде, а значит, дела идут лучше, чем могли бы. Оливия отказывается тащить малыша из Атланты в Нью-Йорк ради бейсбольного матча, но обещает посмотреть трансляцию. И Боб, и Уокер воспринимают это как неожиданную победу, отмечая её торжественным «дай пять». Боб уговаривает Елену отправиться с ним на бейсбол. Она изображает недовольство, но притворно. Тёплый вечер, задиристая атмосфера трибун, размеренный ритм игры — скучноватый, но умиротворяющий. Уокер покупает им попкорн, карамельные орешки и две бейсболки, себе — ничего. Настаивает, чтобы надели купленные кепки: «Теперь вы нью-йоркцы, да и Барнса это позлит». Так и делают. С этого начинается, а заканчивается созданием рабочего аккаунта для ведения онлайн-календаря каждого члена команды. Мэл выдаёт Бобу MacBook Pro и почту mailto:bob@newavengers.com. Заставляет заполнить ворох документов, в результате чего раз в две недели на его счёт должны будут падать деньги, а по почте приходит карточка медстраховки. Однако только после напоминания о необходимости выбрать накопительный пенсионный план Боб осознаёт — его официально трудоустроили. Эйва тщательно выбирает мероприятия для участия; Мэл скрупулёзно фильтрует публичные появления Уокера; Елену и Баки берегут для особо значимых событий, хотя Боб знает без подсказок — этого никогда не следует признавать вслух. Календарь Алексея пестрит событиями. Отец Елены с равным энтузиазмом соглашается на открытие очередного хот-дог киоска или презентацию нового пешеходного перехода. «Пусть ходит, — говорит Елена, — ему это приносит радость». Мэл называет Боба «спасителем» и «божьим даром» — корпоративный жаргон, означающий минимальную компетентность, достаточную для облегчения её рабочей нагрузки. Боб не знает, о чём говорит тот факт, что ему проще найти общий язык с международными наёмными убийцами, чем с деловитой и амбициозной Мэл, но она ему нравится. Нравятся её частые звонки, придающие ощущение полезности. Нравится, как она иногда приезжает из Вашингтона, занимает редко используемый конференц-зал, называет его «военным штабом» и приглашает Боба планировать поездки команды, разбирать сотни запросов, перетасовывать блоки временных обязательств в календаре, будто фигуры в тетрисе, пока композиция не обретает завершённость. Бобу приходит в голову спросить Елену, не надавила ли она на Мэл через Валентину, чтобы та взяла его на работу. Любопытство, не более; в сущности, ответ не имеет значения. Если и надавила — это лишь проявление заботы, как и ко всем, кого она ценит. Мэл не выглядела недовольной ситуацией. А если нет — значит, всё сложилось благодаря отчаянию Мэл и каким-никаким достоинствам самого Боба. Плохого варианта не существовало, однако вопрос явно задел Елену за живое. — Я не знала, — отрезает она. — Прости. Даже не подумала об этом. Я ужасная подруга, — выпаливает, выскальзывая из кресла, которое они делили. — Что? Нет, — Боб тянется к ней, возвращая к себе на колени. Видеть её невозмутимой перед дюжиной вооружённых мужчин или острозубыми существами неизвестного происхождения — привычное дело, отчего нынешнее смятение кажется почти комичным. Он успокаивающе проводит рукой по её волосам, бережно касаясь пяти серёжек в правом ухе. — Неправда. Ты лучшая… лучшая из всех. — Нет, Боб! Я дрянь. Знала, что так будет. Что мне известно о здоровых отношениях? — Вероятно, больше, чем мне. — Именно! Значит, я обманула тебя, заставив верить в хорошие отношения. Ты просто не знаешь, как бывает иначе. — Не думаю, что дело в этом. — Мы всегда говорим только о моей работе. — Потому что у меня нет работы! То есть не было раньше. И потому что в тебя стреляют, тебя бьют и гоняют на службе. Я беспокоюсь. — Это не оправдание. — Вполне себе оправдание. Елена хмурится: — Иногда я думаю: что случится, если они заберут тебя? — Кто? — Плохие парни. Если запрут в ящик снова, закопают в хранилище снова. Но я думаю об этом эгоистично. Думаю: что случится со мной? Снова начну пить? Перестану заботиться о себе, перестану жить? Боб никогда не рассматривал возможность вновь оказаться запертым в ящике, и мысль, что Елена об этом размышляла, слегка тревожит. Но одновременно кажется романтичной. Так они встретились. — Ты справишься, — заверяет он. — Ты героиня. И не останешься одна. У тебя теперь есть команда. — Нет, Боб. Я НЕ справлюсь. Но я найду тебя. Я решила. Просто… как это называется?.. сровняю землю, пока не найду. — Перероешь. Перероешь всю землю. — Да, именно. — Ну вот, значит, всё продумала. — Нет, — отрезает Елена сердито, словно Боб заманил её в ловушку. Но, похоже, теряет нить проблемы или осознает, что сама её придумала — умещается обратно, прижимаясь щекой к его груди, и просит ещё раз включить видео, где Уокера побила маленькая девочка, оказавшаяся инопланетянином-оборотнем. Но всё равно забавно.

***

Зарплата Боба — не бог весть что, конечно, но по сравнению с прежними скудными заработками кажется манной небесной, вполне достаточной для обновления гардероба. На роль советчика по шопингу Боб выбирает Баки. Отчасти потому, что альтернативы в виде Алексея или Уокера ужасают: ни один из них не блещет вкусом, когда дело касается женщин, и под их руководством Боб рисковал бы одеться ещё хуже, чем сейчас. Но главная причина кроется в том, как Баки держится с Еленой. Он всегда выдвигает её на позицию лидера команды, одновременно направляя в этой роли — ненавязчиво, будто невзначай. Если уж Бобу предстоит примерить амплуа романтического героя, такая же деликатная поддержка пришлась бы весьма кстати. Баки мгновенно прозревает истинные мотивы и догадывается — Боб собирается пригласить Елену на свидание и хочет выглядеть при этом достойно. Боб, разумеется, не выпаливает прямолинейное: «Я решил стать настоящим парнем Елены. Я, Боб Рейнольдс. Ни тебе, ни Кэрол Дэнверс она не достанется» — это прозвучало бы странно. Вместо этого он произносит: — Мы решили притвориться светскими людьми. Баки медлит, осмысливая сказанное. — Ага, — кивает наконец. — Звучит в самый раз для вас двоих. И с ноткой ностальгии добавляет: — Раньше я обожал выводить девушек в свет. — Ничто не мешает и сейчас, — замечает Боб, вспоминая бедняжку Мэл, которая бросила бы все дела и примчалась из Вашингтона не то что на поезде — на частном самолёте, лишь заслышав намёк на двойное свидание. Увлечение Мэл Баки едва ли можно назвать разумным, но Боб недостаточно лицемер, чтобы отговаривать её от неразумных надежд, питая собственные. Баки качает головой: — Это было в другой жизни. Теперь кажется выдуманной легендой. Но идём, — он ободряюще хлопает Боба по плечу, — я ещё помню, как это делается. А Роджерс, поверь, был случаем посложнее твоего.

***

— Не слишком забивай себе голову, — советует Баки после возвращения в Башню. Это ответ на вопрос Боба — понравится ли Елене русская кухня или он рискует пробудить неприятные воспоминания? — Существует всего два варианта для романтического ужина с девушкой: вы пьёте вино во французском ресторане или итальянском. Всё. Список исчерпан, — безапелляционно заявляет Баки. Эйва, материализовавшаяся сквозь стену и мгновенно влившаяся в беседу, одаривает Баки пристальным взглядом: — Какой же ты грустный старикан, — в её интонации столько язвительности, что эту фразу можно занести в личный рейтинг самых убийственных подколок. — Вино мы пить не будем, — уточняет Боб. — Знаю, — мягко кивает Баки. — Просто фигура речи. — Могу порекомендовать безумно романтичный аргентинский ресторанчик в Ист-Виллидж, — вмешивается Эйва. — Будто кусочек Буэнос-Айреса: живая музыка, свечи, крошечные столики — и это плюс, потому что сидеть придётся в приятной тесноте. Баки не сдаётся: — Ты только подтверждаешь мою точку зрения. Он быстро находит меню подходящего заведения на телефоне и зачитывает вслух: — Ньокки, равиоли, карбонара… Способность Баки начинать фразу с изысканной светскостью, а заканчивать зачитыванием названий пасты с ярчайшим нью-йоркским акцентом Боб мысленно записывает — отличная история, чтобы потом рассмешить Мэл. Эйва полностью игнорирует Баки и просит Боба показать купленные вещи. Ситуация до боли напоминает примерку в магазине: приходится удаляться в ванную, переодеваться и выходить на инспекцию. Впрочем, наряд Эйвой одобрен настолько, что она даже признаёт — пусть Баки и был никудышным конгрессменом, но талант у него определённо есть. Смущённый перспективой превращения личного дела в групповой проект, Боб прячет обновки в глубине шкафа и откладывает романтический ужин до следующей недели. В назначенный вечер, стремясь избежать лишних встреч с обитателями Башни, Боб прямиком из комнаты спускается в вестибюль и пишет Елене просьбу тоже спуститься. В ответ приходит лаконичный большой палец, и спустя несколько минут двери лифта распахиваются. Елена окидывает Боба взглядом, восклицает: «Боже! Куда мы идём?» — и тут же отступает обратно в лифт. Растерявшийся Боб не успевает среагировать, и двери закрываются, унося Елену прочь. Не самое удачное начало вечера. Поднявшись на следующем лифте к её этажу, Боб стучит в её дверь, зовёт по имени. — Переодеваюсь! — доносится из-за двери. — Сейчас выйду! Боб меряет шагами коридор. Самое обидное — на нём даже не строгий костюм. Просто одежда, которая впервые сидит как положено, подчёркивая фигуру, да волосы уложены и зачёсаны назад. Появляется опасение, что у Елены сложилось неверное представление о ресторане, выбранном скорее за уютную камерность, чем за роскошь. Хотя она и так выглядела сногсшибательно. Как всегда. Наконец Елена появляется — в чёрном платье с лёгким мерцающим отливом. Увидев Боба в коридоре, она решительно сбрасывает туфли на каблуках, подтягивает подол платья выше, видимо, чтобы обеспечить свободу движений, и в следующий миг буквально запрыгивает на него. Боб не ожидал такого, но инстинктивно подхватывает. Её ноги обвивают его талию. Елена притягивает его голову к своей шее, и на дикое мгновение Бобу кажется, что сейчас она свернёт ему шею — он видел, как она проделывала это с другими. Но вместо этого она шепчет ему на ухо: — Можем успеть по-быстрому? Я уже вся мокрая. — Господи, прямо здесь? — выдыхает Боб, одновременно потрясённый и невероятно возбуждённый. — Нет, — нетерпеливо отвечает Елена. — Неси меня в комнату. Из коридора — в спальню, где, почти не раздеваясь, обнажив лишь самое необходимое, они занимаются любовью в той же позе. Держать Елену прижатой к стене для Боба не составляет труда. Она не то чтобы невесома — скорее лёгкая, абсолютная противоположность их непростому бремени. Ему нравится, как её жадные губы находят его, как всё её тело обвивается вокруг: ноги вокруг талии, руки на плечах. Хватка такая цепкая, что на секунду закрадывается мысль — может, это она держит его, а не наоборот? — Дело не в одежде, — произносит Елена. — А очень похоже, что именно в ней, — возражает Боб. — Ладно, — соглашается Елена. — Возможно, сейчас дело в одежде. Но я люблю тебя и в уютных свитерах, и в пижамах не по размеру. Совершенно не готовый к признанию в любви, Боб теряется, завороженно глядя на переливающуюся ткань платья Елены. Чёрное, но не совсем чёрное. Кажется, если всматриваться достаточно долго, проступят звёзды. Страшно даже представить, что он может разрыдаться прямо в это платье. Елена тянет его за волосы, и Боб поднимает взгляд, в который раз недоумевая, как с таким выразительным лицом ей удавалось быть успешной шпионкой. Сейчас в нём читаются одновременно раздражение и уязвлённость, и Боб поначалу не понимает причины. Но её черты смягчаются, словно разглядев что-то в его взгляде, и фраза, которая могла прозвучать как приказ, звучит невероятно нежно, когда Елена прижимается лбом к его лбу: — Не останавливайся, Боб. Он подчиняется ещё до того, как с её губ срывается шёпотом «пожалуйста», пронзающее насквозь.

***

Они опаздывают на свой заказанный столик, но беда невелика — радушная официантка находит место для влюблённых у барной стойки, где подают полное меню. Устроившись вдвоём в этом уютном уголке, Боб обнимает Елену — его ноги обрамляют её стул, а ладонь покоится на бедре. Пальцы легонько скользят по ткани платья — от колена к бедру и обратно, пока Боб, словно пробуя почву, произносит: — Я люблю тебя и в форме Мстителей. — Ещё бы, — отзывается Елена. — Я выгляжу в ней круто. — Точно, — соглашается Боб. —  Супер-круто. Изучая меню, Елена интересуется, приходятся ли ему по вкусу ньокки. Боб кивает — конечно, приходятся. — И ещё, — добавляет он, осознавая всю неуклюжесть и бесхитростность своих слов, но не в силах остановиться. — Я люблю тебя всегда. Ну, в принципе. Постоянно. — О, знаю, — светло улыбается Елена, поднимая взгляд. — Я тоже тебя люблю. Ты делаешь каждую частичку моей жизни лучше. Возьмём ассорти из оливок? В памяти Боба есть пробелы. Это часть его сущности. Но, кажется, невозможно забыть, если бы Елена когда-то прежде говорила о своей любви. Такое просто не стирается из воспоминаний. Возможно, именно Елена что-то упустила? Может, ей кажется, будто признание уже прозвучало раньше — с обеих сторон? Или для неё это естественный способ выражать чувства? Такая лёгкость кажется правильной. Есть что-то утешительное в мысли, что огромность его переживаний может быть для кого-то обыденностью. Боб решает, что его замешательство от будничности признания Елены не так уж важно. В конце концов, она эмоционально гораздо сильнее — неудивительно, что порой эта разница проявляется. Главное — теперь ясно: она любит его. И, что ещё удивительнее, верит в его любовь. — Всё, что пожелаешь, — отвечает Боб, имея в виду оливки, но на самом деле — всё вообще.