Песнь LXXII. О том, как славный Фаэтон в Святую Землю уходил

      Давным-давно, когда не покорились человеку ещё горы высокие, океаны бездонные, небеса далёкие, свет белый совсем иным был: крепкие замки во полях высились, чудные плоды земля из чрева своего взращивала, ужасные монстры и чудовища в пещерах тёмных от всего света прятались, по ночам простой люд стращая. Не сменились с той поры только сами люди: есть среди них досель и тираны кровавые, и мудрецы многоумные, и крестьяне беззащитные, и герои отважные.       О героях доблестнейших, о рыцарях подлинных сказ сегодняшний я и буду держать, коль позволите мне вам о подвиге петь и любви несчастнейшей историю рассказать.       Со времён Соломоновых не явилось на свет ещё того, кто бы в силе и смелости, мудрости и добродетели поравняться мог бы с героем моим, славнейшим из рыцарей эпохи той далёкой — Фаэтоном, Сыном Тысячи Солнц наречённым. Он, солнцекудрый и златоокий, разил мечом своим верным, Солнечным ветром названным, падаль разную: одолел он и чародея подлого Чанду-Бенду, и злоумного ирода Кадавра обезглавил, и несчастную деву от одержимости дьявольской освободил, и много прочих славных поступков совершил, о коих десятки песен повсюду сложены.       Моя же — иная совсем — на сюжет, в веках потерявшийся и людьми забытый, ибо нет в нём злодея свирепого и битвы отчаяннейшей, только боль героя несчастного, о покое совсем позабывшего. Началась она у водопада безымянного, где с добрейшим из своих сотоварищей, Миром прозванным, отдыхал после подвига славного — победы над химерой трёхглавой, о которой бард Вард мелодичнейший и красивейший стих свой пропел.

***

      Не блестит солнце яркое на небосводе бескрайнем, не играют лучи юркие с травой изумрудной, не мерцают блики шаловливые в толще воды родниковой. Грустна природа вокруг, будто несёт в себе скорбь великую, равной которой ещё отважный Мир не видал. Озирает он снова и снова взглядом неуверенным пейзаж безрадостный, чуя сердцем добрейшим что-то неладное.       — Отчего-то сегодня земля так грустна, — говорит он, спиной дуб могучий подперев. — Странно-то, мой товарищ. Быть может, мы химеру не добили, и оттого долина вся страдает и кручинится?       — Вздор, — меланхолично отвечает Фаэтон. — Ты отрубил ей три главы, я сердце выжег ей и крыл лишил.       Герой мой, храбрый Фаэтон, смурнее неба был сегодня. В глазах его синеет лёд, взгляд пуст – в нём тяжесть отреченья. Тусклы начищенные латы, и златокудрая глава понуро вниз опущена.       — Друг мой, что с тобой? — обеспокоился Мир. — Не ранен ты? Тебе не дурно?       — Я цел и невредим, — кивает рыцарь. — Меня мой меч и щит от яда схоронили.       — Тогда чего ты грустен так? — Мир подле друга своего садиться, стараясь заглянуть в его бездонные глаза. — Быть может, это по твоей тоске светило яркое скорбеет? Неужто, грустен ты от того, что не сам химеру одолел?       — Не говори мне слов таких, — Сын Тысячи Солнц главу свою поднимает, чтобы товарищу в глаза смотреть. — Ты мою дружбу оскорбляешь. Мне честь и радость с тобой биться. Нет наслажденья выше для меня, чем, встав с тобою рядом, в единый бой пуститься. Ни поцелуи девы милой, ни благодарность короля, ни похвала наставника мне не заменят твоего плеча.       — Прости, право, прости меня! Я не хотел лгать на тебя! Тогда, чего же ты грустишь? Неужто трофеи наши скудны?       — Мне не нужны трофеи вовсе, и если бы обычай не велел тащить мне все эти награды, то я б вернулся налегке, без лишних сум и дорогих камней.       — Как без наград? — Мир удивлён, ко лбу широки брови сводит. — Как же тогда ты будешь чтить даму сердца своего? Как ей докажешь силу любви своей?       И озадачил Фаэтон же друга своего! Но вы на Мира не серчайте: он рыцарь правильный и оттого беспамятно влюблён в прекраснейшую даму, имя чьё уст его не покидает без придыханья восхищённого. В другой песне вам споют, как после сего славного похода, Мир деву сердцу милую излечит химеры кровью и с позволенья короля супругом станет для принцессы Александры. Пройдут года, и сам корону он наденет, но не о том история моя.       — Любовь моя, — печально повторяет Фаэтон, снова глаза понурив. — Я оскорблю объект свой обожанья этим чувством.       — Ты бредишь, друг мой, право! — товарищ его задорно ободряет. — Ты среди всех рыцарей первейший! Смелей тебя нет в мире никого! Ты столько чудищ сразил и подлых магов, что нет на всей земле такого уголка, где бы никто тебя не славил! Твоя любовь — награда для любой девицы, а та, которой ты всю свою службу посвятил — почтеннейшая дама, которой мы должны быть вечно благодарны.       — Останови свои сладкие речи! — надрывно, как взмолившись, крикнул в изнеможенье Фаэтон. Смотря в глаза ошеломлённые товарища, дополнил скупо. — Душу травишь... Не мил я любви моей, каким бы я героем не был.       — Хм... какая странная девица, — затылок чешет Мир обескураженно. — Будь девой я, я б не сдержался пред твоим очарованием.       — Будь девой ты, была бы проще жизнь моя, — губами шепчет Фаэтон.       — Чего? — товарища он не услышал.       — Я грешен, говорю. И чувство моё срамно, грязно. И не под стать тому великолепию, в которое влюблён я, порочить его грехом этим пред миром целым и пред Богом.       — Ты лжёшь на самого себя, и в том твой главный грех.       — Не знаешь ты картины всей, товарищ.       — А мне она и не нужна! Я знаю, что ты добрый человек! Нет в сердце твоём пылающем места для греха. И чувство твоё светло и прекрасно, к кому бы ты его не обратил. Нет греха в том, чтобы любить кого-нибудь, пускай и страстно. Ты ведь хороший человек! И всё у тебя будет хорошо, всенепременно!       Молчит храбрейший рыцарь, лицом товарища любуясь. Сердце его бурлит беспокойно, тяжёлый отбивая ритм. Тает отреченья лёд в лазоревых глазах, когда прозрачная слеза стекает по щеке обритой.       — Ты не волнуйся так, товарищ мой, ведь я тебе помочь бы мог. На то ведь и нужны друзья: дай мне трофей свой — лучший из возможных — и я в любые города отправлюсь, найду даму прелестную твою, перескажу ей подвиги твои, а после и тебе слова её поаедаю. И ты поймёшь, что нет греха в этом.       Молчит протяжно Фаэтон. Ни слова, ни вздоха, ни шума не издаёт он, почти не шевелясь. Медлительны минуты и секунды в такой тяжёлой неприятной тишине. Так час прошёл, а может и минута — никто теперь не скажет точно. Встаёт внезапно Фаэтон, идя к ретивому коню.       Недолго думая, из всех своих трофеев он выбирает достойнейший — мантию златотканую, которую снял сам с короля эльфийского, известного вам, как Оберон. Нет среди всех живых людей или когда-то живших того умельца, что смог бы повторить сию тончайшую работу, которую талантливейшие из эльфов веками пряли непрерывно. Прекрасный экзотический пейзаж причудливой столицы украсил диковинку эту, подбитую мехом барса сребристого.       — Невероятен дар твой, Фаэтон, — кивает Мир, подарок принимая. — Как хоть зовут любовь твою?       — Я взял обет: вслух имени этого не произносить, чтобы не оскорблять любовь свою.       — Ну... — кивает тот, чужую клятву уважая, — быть может, ты хотя бы намекнёшь мне, где её искать?       — Это тебе.       — Что хочешь этим ты сказать?       — Я боле не хочу грешной любовью сердце искушать. Я думал, что умру вчера в химеры лапах, и смертью доблестной своей очищу сердце от грязи богомерзкой. Но жив я, как ты видишь. Я в Землю Святую направлюсь теперь и там очищу душу, за веру нашу славную воюя. Я дорожу тобой, но вынужден тебя оставить: не приказать уж сердцу моему. И я молю тебя, — герой колено преклоняет перед товарищем своим, — прими сей дар. Ты, разумеется, достоин большего, чем это, но это самое великое, что я имею из вещей. Мне бы пристало под ноги твои положить весь свет, но не способен я уж им владеть... Прости мне это.       — Прощаю, — обескураженно Мир отвечает. — Ну, то есть, ты вообще не виноват. И дара этого я не достоин, но я приму его.       — Ты большего достоин, и с тем нет смысла спорить, — храбрейший воин вновь на ноги встаёт. — Я до последней минуты жизни своей буду судьбу благодарить за то, что она меня наградила шансом с тобой рука об руку сражаться.       — Я тоже буду судьбе вечно благодарен за то, что она нас свела с тобой. Меня печалит выбор твой, но не могу не уважать его. Ты славный рыцарь. Ты, сотнями Солнц благословлённый, несущий во все концы свет истины, по-настоящему прекрасен. Прими и ты подарок мой, и если я тебе так важен, то обещай, что в точности наказ исполнишь мой.       — Пусть подо мной разверзнется земля и чёрт утащит в ад меня, если ослушаюсь тебя хоть раз.       Тогда Мир достаёт блистающие наручи златые. Песни прекрасные гласят, что он нашёл их степном замке, когда спасал принцессу Александру из рук бесцеремонного Рамона. Он отдаёт их Фаэтону, произнося строгий наказ:       — Носи их, воин славный, не снимая. И каждый раз, когда твой взор заметит их, слова мои простые вспоминай: сердце твоё наполнено огнём, ты свету Солнца яркого подобен, и оттого прекрасен и лик твой и душа твоя бессмертная.       — Клянусь, что будет так, что не ослушаюсь тебя, пока дышать буду способен.

***

      На том и спета песнь моя... Далече вы всё знаете и без меня. А коль не знаете, то вам в любой таверне споют о славном Мире-короле, с которым в земли процветание пришло, иль о бесстрашном Фаэтоне, разящем сарацинов златооким взглядом. Быть может, я и сам о том потом спою, но а пока прощаюсь с Вами, дражайший слушатель мой.