Masterpiece

Сергей великолепен. Если бы он был картиной, его выставляли бы в Лувре, огородив бархатным шнуром и накрыв бронебойным стеклом, дабы уберечь от вандалов, затесавшихся в толпу желающих на него посмотреть. Птица думает об этом, любуясь его разворотом плеч, стиснутыми кулаками, застывшим в благородном негодовании лицом. Он не заплачет как Тряпка, не закричит, как сам Птица, не швырнёт оземь что держит в руках — напротив, поставит так аккуратно и тихо, что уже от этого проберёт холодом, а уж если посмотреть ему в глаза — о, эти глаза, — то может остановиться сердце. Потому ли Птица всегда подходит со спины? Ну, конечно, нет. Сергей даже не знает, но Птица помнит: это он его придумал, а творцу не пристало бояться своего творения. Но, когда он делает так, заставая Сергея врасплох, всегда есть одно невозможно притягательное мгновение, когда он _не_зна_ет, чего ожидать. Подпустит его Сергей, позволит прикоснуться к себе, запятнать чернотой белизну одежды и совести, или выгонит, изругав. Или будет молчать, убивая этим вернее всех резких слов, которых Птица сам знает намного больше. Что сегодня? — Я тебя не звал, — говорит Сергей, но не шевелится, и Птица делает ещё полшага вперёд и льнёт к его спине, ведёт носом по шее, мурлычет вкрадчиво: — Не звал. Но я пришёл. Хочешь, разберусь с этими недоумками? — Нет. — Ладно… — Птица вздыхает притворно-разочарованно: ну конечно, нет. Сергей и не должен соглашаться ни на одну его идею, выходящую за пределы дома (и в пределах — весьма выборочно). — Тогда что мне сделать, чтобы ты перестал стоять таким памятником Зевсу-громовержцу? Его ладонь ползёт вниз. Сергей перехватывает её в сантиметре от своего ремня и, больно сдавив, разворачивается к Птице лицом. Меряет презрительным, но слишком тёмным для равнодушного взглядом. Цедит сквозь зубы: — Можешь перестать болтать. Для начала. — Хорошее начало, мне нравится, — ухмыляется Птица. — А что потом? Вместо ответа его толкают вниз, на колени, и он подчиняется, сдерживая дрожь ярости и восторга. Никто не смеет так обращаться с ним. Любому попытавшемуся он оторвал бы голову, и не факт, что только фигурально. Но Сергей — Сергей так ослепительно хорош, когда ведёт себя как сволочь, каковой и является, тщательно скрывая это под белоснежными латами благочестия… Так хорош, когда позволяет себе быть в этом и не только разоблачённым. Так хорош, что Птица готов смотреть на это, даже будучи мишенью, а не зрителем, вечно. В конце концов, Сергей — не более чем то, что он хочет видеть, и, значит, даже если сейчас не он задаёт глубину и ритм, контроль всё равно у него.