TWISTED FANTASY

      Утешение надежды живым.       На похороны пришло больше человек, чем рассчитывали родители покойного. Мебель из гостиной была вынесена в спальню родителей на первом этаже. В доме строгий порядок, в камине тлеют поленья. Отец берет кочергу и перемешивает дрова — возникает непроизвольная мысль замахнуться нагретой кочергой на всех присутствующих. Мужчина поджимает губы и ставит её на место. Короткие темные волосы матери убраны ободком с черной вуалью, скрывающей её заплаканные красные глаза. Их сын покинул этот мир таким молодым, оставив сердца своих родителей навсегда разбитыми и безутешными.       Безумная фантазия в шаге от воплощения.       Никогда еще в их доме не было столько цветов. Трагедия. Было невыносимо больно смотреть на тело в морге, но в гробе, когда родители окончательно осознали, что их сын будет засыпан землей, — это разбило их окончательно. И разделило. Только при гостях они выглядели безутешной парой. Уже на этом этапе они ненавидели друг друга. Муж хотел проткнуть грудь своей жены кочергой, а жена засунуть его рожу в камин в поленья, но вместо этого мужчина приобнял её за плечи, пока они стояли возле гроба. Отец хотел похоронить сына согласно религиозной похоронной церемонии, а мать… он так и не понял чего она хотела. Она хотела чтобы сын вернулся к жизни. Это невозможно. Она свихнулась.       Это тело пахнет тобой.       Раздается звонкий голос священника. Гости затыкаются, а те, кто был в другой комнате, прибегают в гостиную. Звучит сто тридцатый псалом. Молитва об усопшем. Сестра матери, тетя погибшего, снимает солнцезащитные очки и опускает голову, пряча взгляд красных глаз. Мужчины, а именно дядя, отец, двоюродный брат и двое друзей помогают поднять тяжелый лакированный дубовый гроб с внутренней белой мягкой обивкой. Смотреть на это было ужасно. Руки молодого человека сложены на груди, сам он облачен в темно-серый костюм в тонкую вертикальную белую полоску, глаза закрыты. Кажется, что его волосы стали чернее, но нет, он жутко бледен от посмертного макияжа. Щека зашита, чтобы придать приемлемый визуал на похоронах, второй шрам от подбородка уходит за воротник белой рубашки. Лицо и руки, единственные открытые участки кожи, сильно припудрены, чтобы скрыть синяки и замаскировать зашитые шрамы.       Моя голова полна призраков и сумасшедших идей.       Когда они выходят из дома, священник произносит антифон. Министранты вслед за этим хором исполняют пятьдесят первый псалом. Впереди процессии идет крестоносец, за ним священнослужители с зажженными свечами, священник идет перед гробом, а родные — сзади. Трагедия для их маленького городка. Оборвалась жизнь такого молодого парня.       Ты станешь моим полотном. Я начну жить с тебя.       Exsultabunt Domino. Не было никого, кто не знал бы о случившемся, кто не говорил бы об этом. Одна смерть — помешательство на ней всего городка. Даже те, кто не был знаком с Рики, говорили о нем; даже его школьные приятели, с которыми он плохо обращался, писали посты в соцсетях. Это возымело массовый эффект. Только ленивый не высказал сожаления. Все, кто находился на улице, присоединялись к процессии и снимали на камеру. Отец Рики желал, чтобы у него в этот момент оказалась раскаленная кочерга. Родные были на пределе. Гроб вносят в церковь и ставят ногами в сторону алтаря на приготовленную заранее подставку прямо в центре часовни, чтобы всем всё было видно. Сестра Сара уже ожидала процессию на балкончике на втором этаже, над часовней. Она садится за орган, поправляет длинную черную юбку в пол и заносит пальцы над клавишами. Произносится респонсорий.       Твоя израненная плоть станет моей вечностью, если ты скрепишь сделку поцелуем.       Солнечный свет искажается сине-зелеными церковными витражами. Орган все звучит и звучит, но лучше так, чем в тишине смотреть на Рики в гробу. Подготовка к реквиему. Догорают накануне зажженные прихожанами свечи. Родственники и гости, перешептываясь, занимают места на потертых деревянных скамьях, кто-то не нарочно ставит ноги на генуфлекторий. Жена вынуждает себя сесть рядом с мужем на первый ряд, закидывает ногу на ногу и складывает на колене руки в замок. Синий солнечный блик играет на щеке мужа. Как же она его ненавидит.       Может ли дьявол посетить храм?       Хисын появляется здесь так, словно был с самого начала, но среди гостей никто не может его вспомнить. Его красные волосы бросаются в глаза даже сестре Саре с балкона. Его руки в черных кожаных лакированных перчатках, сам он в строгом костюме, волосы находятся в легком беспорядке, прядки причудливо образуют красные рожки. Взгляд скрыт за солнцезащитными очками. Рядом с ним с одной стороны присаживается полная женщина лет сорока, сводная сестра отца Рики. Она, не зная правил помещения храма, вешает свою черную кожаную сумочку на скамью возле розария. Хисын делает вид, что смотрит вперед, но на самом деле украдкой следит за женщиной. Та со вздохом присаживается рядом и бросает на него беглый взгляд, полагая, что этот странный парень был другом Рики. Как же Хисыну хорошо от таких людей.       — Вы верите в воскресение плоти и вечную жизнь? — спрашивает он, обратившись к женщине, но так и не повернувшись в ее сторону.       — Простите? — женщина поворачивает голову в его сторону.       — Верите? — его тон заигрывающий, словно он собирается облачить некий порок своей собеседницы.       — Что за вопросы, — бормочет она и отворачивается.       Невкусно. Хисын облизывает нижнюю губу, хмурится и проводит большим пальцем по губе, словно попробовал что-то неприятное на вкус. Её душа такая пресная, хотя он не успел её попробовать.       Мать Рики оборачивается, когда органная музыка прекращается, и сразу же замечает его. Она, ее муж и бабушка Рики по материнской линии запомнили Хисына как владельца маленького похоронного бюро, ну и по его ярко-красным волосам. Настолько маленького, что работает там только он один.       Похоронное бюро находится в его доме. Его на вид заброшенный деревянный коттедж оброс городскими страшилками, придуманными подростками, которые якобы видели в окнах причудливые тени. Хисын с улыбкой и рукой на сердце клялся, что не пугал лично ни одного из них. Коттедж огражден небольшим деревянным забором высотой в метр, белая краска на нем давно облупилась. Некоторые окна заколочены снаружи досками, дорожка из камня поросла мхом, трава вымахала до пояса, но деревья и кусты высохли. Словно смешалась деревня, пустыня и джунгли на одном участке. Дом снаружи обвивал дикий плющ, даже проникал в окна. Никто не знал какой дом внутри. Никто не хотел проверять.       Мать Рики, увлекавшаяся последние месяцы эзотерикой, сразу же подумала о Хисыне. Местные обходили его и его дом стороной, но эта женщина, сидящая рядом с ним, из другого города и ничего о нем не знает. Он прибыл в их тихий городок три года назад, как Мефистофель, однако не зацепился ни за кого. Местные редко обращались в его похоронное бюро, в основном они выбирали бюро из больших городов, чтобы все было надежно. Никто не знает откуда он берет такие красивые гробы и делает всё за низкую цену. Поэтому все его и обходили. Поэтому отец Рики был удивлен выбором жены. Поэтому за этим последовали ссоры. Хисын наблюдает за ними с третьего ряда и маниакально улыбается.       Когда раздался телефонный звонок, Хисын свисал с потолка головой вниз. Это был не сон. Он мысленно возвращался в прошлое, словно пересматривал старый черно-белый фильм. Мебель в помещении, которое должно быть его кабинетом, старая, разодранная, перевернута. Хисын открывает глаза, когда вместе с телефонным звонком комнату наполняет запах горящих шин, железа, пожара. Шагая по потолку, он спрыгивает рядом с телефоном, провод которого был перерезан, и берет трубку.       Может попытаться покончить с собой?       Реквием завершается обрядом поминовения усопшего. Гроб с телом священник окропляет святой водой и благоухает ладаном. И просьбы-просьбы-просьбы о милосердии, во время которых Хисын громко зевает. Вот чем они оплачивают данную им свободу.       К Хисыну подсаживается молодая девушка в черной рубашке и черных джинсах. Поначалу Хисын даже не обращает на нее внимания.       — Вы были его другом? — тихо спрашивает она, подвинувшись ближе.       И тут уже Хисын поворачивает голову к ней, слегка опустив очки на переносице, чтобы она увидела взгляд его оранжевых глаз.       — У вас такой интересный внешний вид, — она пытается разбавить неловкость лестью.       — А у вас волосы грязные, — он поправляет очки и отворачивается.       Еще одно прощание. Мать подходит к гробу своего сына, становится сбоку и дрожащей рукой касается шрама на его щеке. Слезы замыливают взгляд, губы подрагивают, она вот-вот, уже на грани того, чтобы снова разрыдаться. Вуаль и приличное расстояние от скамеек неплохо скрывают её отчаяние. Отец Рики поднимается с места, останавливается у гроба на несколько секунд и только после уводит жену. Остальные подходят в порядке некой очереди. Хисын считывает выражение лица каждого: члена семьи, друга, подруги. И только после, когда священник хочет подойти к гробу, Хисын встает с места и берет две красные розы. Откуда они у него? Ни сидящая с одной стороны женщина, ни с другой девушка не могут вспомнить, чтобы у него вообще что-то было в руках или рядом. Подойдя к гробу, но нарочно встав спиной к алтарю, он поднимает взгляд на присутствующих.       Когда тело Рики впервые оказалось в его доме, лампочки на потолке начали трещать, а свет мигать. Просторная полупустая комната на втором этаже больше походила на пыточную: на стенах висели разные пилы, на столе в углу разложены ножи, наручники, края стола перепачканы чем-то красным. Хисын откинул челку со лба Рики рукой в кожаной перчатке. Тело было полностью обнажено, нижняя часть прикрыта белой простыней. Лампочки затрещали ещё громче, когда Хисын наклонился к нему и одними губами прошептал ему что-то на ухо, и тогда лампочки во всем подвале лопнули. Послышался хриплый вдох, словно от пробуждения. И шепот, не принадлежащий Хисыну, на неизвестном никому, кроме него, языке.       Хисын кладет в гроб две розы на грудь Рики, на сложенные на ней ладони, затем снимает свои очки, бросает взгляд карих глаз на мать покойного, а после наклоняется и надевает очки на Рики. Никто не понимает что происходит. Хисын наклоняется ещё ближе и нюхает его тело от шеи к груди, поднимается вверх и проводит языком по его подбородку. Он трогает уложенные волосы Рики, пальцем цепляет край рубашки и заглядывает под нее. Отец Рики поворачивается и строго смотрит на жену. Хисын выпрямляется, достает из кармана пачку сигарет и закуривает. Теперь это нельзя оставлять без внимания. Священник хочет что-то сказать и подойти, как Хисын неожиданно затыкает его одним взглядом. Мужчина неслышно шевелит губами и одну руку кладет на шею. Министранты в панике шепотом спрашивают что им делать и что происходит. Хисын затягивается дымом, снова наклоняется, но на этот раз пальцами давит ему на щеки, размыкая губы, и целует, выдыхая в него дым. Отец Рики возмущенно поднимается с места, быстро сокращает расстояние, хватает Хисына за руку и грубо выводит его из храма. А дым изо рта Рики не выходит. Хисын только смеется, оглядываясь на гостей, а потом в новом приступе смеха сигаретой указывает на мать Рики.       — Катись нахрен, чтобы я тебя больше не видел, — мужчина толкает его на ступеньки храма и после возвращается на процессию. Хисын затягивается дымом и выдыхает ему вслед.       Поднимается ветер. Ветки деревьев беспокойно покачиваются. Он спускается и выходит в небольшой сад с мраморным фонтанчиком в виде ангела, а рядом вся в цветах статуя фатимской божьей матери.       — Ну и чего ты так смотришь, сучка? — Хисын стряхивает пепел в фонтанчик. — Он тоже бедный мальчишка.       Он вспоминает его низкий чарующий шепот. Мать не верила в версию следствия, поэтому хотела лично все узнать, но все оказалось прозаично и стыковалось со следствием. Рики, как сам сказал, сел пьяный за руль, рядом была его девушка. Авария за городом. Он разбился насмерть, а девушка выжила и находится в коме. «Парализован, боль, всё красное, чёрное, ничего. Гарь, скрип, скрежет, нет крика, есть смерть».       Хисын приближается к статуе, опирается о неё рукой и становится на выступ, чтобы поравняться. Держась за её талию, он затягивается дымом и примыкает к ее губам. Наблюдавший за происходящим с гранитного крыльца храма мальчик на вид семи лет обхватывает свои плечи руками, чувствуя дрожь по телу. Он не понимает что происходит, но тревога охватывает его сознание и заставляет вернуться обратно в храм, будто бы он не должен был засвидетельствовать это богохульство.       Небо затягивают свинцовые тучи. Первые дождевые капли начинают постукивать по окнам. Погода портится так быстро, словно кто-то сегодня жутко разозлил господа. Гремит гром. Сверкает молния. Лампочки на втором этаже покачиваются из стороны в сторону, хотя все окна в доме закрыты. Ветер срывает с деревьев листья и уносит в маленьком завихряющем урагане. Хисын застегивает белый халат, похожий на медицинский, и закатывает по локоть рукава, вслед за этим надев чёрные лакированные перчатки. Снова сверкает за окном. Ливень набирает обороты. Статуя на территории храма выпускает изо рта дым.       Тело Рики лежит на процедурной кушетке в центре комнаты. Его глаза открыты и бездумно смотрят вперед, зрачки сузились и не реагируют на лампу с холодным спектром освещения над ним. Только на этот раз оголена только верхняя часть тела.       В окно прилетает газета и ударяется в стекло снаружи. Заголовок жирным большим шрифтом гласит: «Количество пропавших людей в регионе выросло. Если вам что-нибудь известно…» Ветер подхватывает газету и уносит. Хисын снова готов поклясться, что не имеет к этому никакого отношения.       Это помещение в отличие от остальных находится в относительном порядке. Шкафы стоят возле стен и по углам, стекла окон не треснуты, паркет очищен от мусора и пыли. Хисын распахивает дверцы шкафа, берет небольшую пилу, смотрит на неё и бросает через плечо. Берет нож — выбрасывает, берет молоток — все не то. Он находит небольшой скальпель и медленно поднимает его вверх, не отводя взгляда от лезвия. Сверкает молния.       — Если бы в моем мире были гении, я бы без сомнений к ним относился, — Хисын подходит к кушетке и на ходу делает глубокий надрез на сгибе локтя.       Темная кровь начинает медленно, но обильно стекать по предплечью, обтянутому перчаткой. О какой боли может идти речь, когда он дьявол? Хисын нервно несколько раз протыкает это место скальпелем, не удовлетворенный количеством крови. Теперь уже она сильнее льется на пол и пачкает белый халат. Скальпель падает на пол. Хисын поднимает голову, глядя перед собой, и начинает делать медленные неспешные шаги вокруг кушетки. Снова гром. В окно прилетают сорванные ветром с деревьев ветки. Вокруг кушетки сформирован круг крови. Насвистывая какую-то мелодию, Хисын одной рукой отодвигает кушетку и окровавленной ладонью в перчатке чертит пентаграмму. Лампочки вдруг начинают издавать шипящий звук. Хисын двигает кушетку в центр пентаграммы. Сверкает молния. Он делает шаг назад, в этот миг на секунду гаснет весь свет и зажигаются огоньки на каждом конце кровавой звезды на полу. Свет возвращается. На концах звезды появились красные зажженные свечи.       Гром приводит в беспокойство дежурного санитара в больнице. Она просто боится грозы и вздрагивает от каждого громкого звука. Девушка в палате, мимо которой проходит санитар, лежит неподвижно, её руки лежат ладонями вверх, лицо перебинтовано и изуродовано до неузнаваемости. В вене в сгибе локтя игла, от нее тонкая трубка, которая соединена с капельницей. Аппарат размеренно издает характерный звук. Пульс ощутимый.       В доме стало пусто. Мать Рики обеспокоенно ворочается в постели. Отдельно от мужа. Они не спешат разводиться, хотя мысленно уже все решили. Возможно проблема в грозе — она никак не может заснуть.       Молния. У Хисына в руках дефибриллятор, соединенный проводами с антенной на крыше. Дождь озлобленно колотит по стеклу, словно требует одуматься. На этот раз гром звучит так, будто не за горизонтом, а прямо здесь. Молния на секунду ослепляет из окна. Хисын прижимает дефибриллятор к груди Рики в этот момент. Мгновенная вспышка и всё электричество отключается, весь свет гаснет, кроме свечей на пентаграмме.       Электричество отключается во всем квартале, в том числе в доме родителей Рики. Мать подскакивает на кровати и садится на край, одной рукой пытаясь в темноте нашарить телефон на прикроватной тумбе. Отец продолжил спать, так ничего не услышав.       Больница снабжена резервным питанием, но именно в этот момент отключается аппарат, поддерживающий жизнь девушки.       Хисына отбрасывает назад от сильного удара. Он ударяется о шкаф и падает на пол, с полок в этот момент попадали какие-то инструменты. Поднявшись на ноги, он подходит к кушетке и щелкает пальцами перед глазами Рики, волосы которого обрели чистый белый цвет от удара молнии. Ничего. Дефибриллятор от сильного удара прилип к коже, так что Хисыну пришлось прямо отдирать его. Рики по-прежнему не подает признаков жизни.       Наступает клиническая смерть. Девушка умерла, не приходя в сознание.       Подняв с пола пилу, которую ранее сам же и бросил, Хисын обходит кушетку и переступает через другие брошенные им предметы, больше напоминающие орудия пыток. Как только он вешает пилу на крючок в шкафу, одновременно гаснут все пять свечей. Глаза Рики горят хищным оранжевым. Он поднимается, даже не оглядываясь. Смотрит так, словно все ещё мертв. Пока Хисын пытается в темноте переложить скальпели по местам, ожидания пришествия, Рики левитирует в нескольких сантиметрах от пола. Ноги и руки расслаблены, кожа всё ещё бледна, волосы неестественно белые, глаза горят оранжевым. Он медленно приближается к Хисыну со спины, и когда тот оборачивается, делает вид, будто не удивлен. Он чертов гений. Он все сделал правильно. Эта идея была обречена на успех. Сверкает молния, гремит гром, словно за окном рушится мир. Рики хватает его за воротник халата, поднимает и притягивает к себе, при этом выглядит злым. А может это не Рики. Хисын очень надеется, что там не он. Не он. Рики притягивает его к себе и целует так, словно знал его при жизни и сейчас больше всех на свете счастлив его видеть, хотя выражение его лица остается каменным. А когда он отпускает Хисына, тот тоже парит в воздухе вместе с ним.       Мать Рики слышит какие-то странные звуки на чердаке. Как будто что-то падает, ломается, пищит. Действительно писк? Сверкает молния. Гроза словно будет продолжаться всю ночь. Женщина находит телефон, включает фонарик, обувает домашние тапочки и выходит из комнаты. Потянув за веревку, лестница со скрипом опускается, а внутри только темнота, она будто поглощает свет от фонарика. Максимум, что там может быть, это залетевшая птица или мышь. Поднявшись по скрипучим ступенькам, она направляет фонарик вглубь чердака и видит, как две летучие мыши, непонятно как здесь появившиеся, ведь окна были закрыты, пищат и дерутся в воздухе.       Рики ударом прижимает Хисына к стене, хватаясь за него обеими руками и напирая с поцелуями. Наконец-то Хисын может почувствовать её через чужое тело и голос. Его Жизель. Её взгляд, но сильные руки он может ассоциировать только с этим по-идиотски умершим Рики. Он коленом разводит ноги Хисына и целует в шею, впиваясь зубами, как будто сегодня пролилось мало крови. Хисын отталкивает его и придавливает к полу, Рики с борьбой меняет их позиции, нависает сверху и одной рукой держит его запястья над головой. Молния освещает их одинаково бледные лица. Губы и подбородок Рики испачканы в крови, его кожа такое же белое полотно, как медицинский халат. Он снова целует Хисына, иногда прерывая поцелуй, шепотом повторяя: «Рики, Рики, Рики».       — Это его имя, да? — спрашивает Жизель низким голосом Рики. Хисын выгибается, пытаясь создать трение между их телами. — Рики? — вдруг спрашивает, но с другой интонацией. Словно там не Жизель. Словно там кто-то еще. — Это ты? — вкрадчиво спрашивает кто-то, продолжая удерживать Хисына. — А ты кто вообще? — возмущенно громко и еще более низким голосом спрашивает кто-то новый.       Получается, что Хисын вернул три жизни и поместил в одно тело? Он не успевает что-либо спросить или сделать, как Рики или тот, кто в нем, с новой силой и яростью впивается в его губы. И это точно не его Жизель. Рики трется об него через одежду, целует в губы, переключается на шею и снова возвращается к губам. Хисын стонет, подаваясь бедрами навстречу, но это не Жизель. Прямо сейчас его кто-то трахает через одежду, но Хисын вообще не против. Он сдвинутый по фазе, потому что голос Рики, низкий и сексуальный, вдруг буквально выбил землю из-под ног. Раньше он слышал его шепот, но его голос это нечто невозможное. Люди не могут так возбуждать. Даже мертвые. А Рики с выбеленными сверхъестественными силами волосами просто восхитителен. Он выпускает руки Хисына, подхватывает его за бедра и вбивается толчками. Как Хисын мог призвать нечто такое, способное уже так трахаться? А если… если без одежды? Не успевает он об этом подумать, как его самого очень быстро накрывает оргазм. Кто бы не был в теле Рики, даже если он сам, Хисын просто так его не отпустит. А оно не отпустит его.       Летучая мышь впивается в шею другой и загрызает ее насмерть. Женщина испуганно спускается по лестнице вниз.       Одной рукой Рики поднимает Хисына с пола, пинает кушетку и укладывает в центр пентаграммы, становится на одно колено и срывает с него халат. Их обоих ослепляет молния и возбуждение.       Она сильно любила его. Она цеплялась за него всякий удобный случай. Рики просто оказался рядом в нужный момент, вовремя дарил объятия, пока она переживала тяжелый период в жизни — смерть любимого дедушки. Рики никогда не был близок с Минджон до этого, вообще случайно узнал о её трагедии. Накануне перед смертью дедушки они пьяные мило болтали на балконе на какой-то вечеринке, было холодно и он снял с себя джинсовку, которую Минджон забыла вернуть. И обнимала по ночам, представляя Рики, потому что он вдруг стал её идеалом.       В коридорах колледжа она пыталась выловить его взглядом, пыталась вывести его на диалог, а для Рики это была просто пьяная болтовня, за которой не последовало бы ничего большего. Минджон следила за его соцсетями, писала в личные сообщения и видела его активность, но в сообщениях игнор. Это делало ей больно ровно до того момента, пока её дедушка, долгое время страдающий от Альцгеймера, не умер. Рики как-то быстро забылся, а самому Рики стало совестно, когда он узнал об этом. Он был ближе, чем просто рядом. Он не понимал, что играл с чувствами влюбленной Минджон. Он отвечал ей поздними ночами, не спал ради неё, шел с ней рука об руку по коридору, а когда Минджон брала его под руку, не имел ничего против. И когда все успело дойти до поцелуев в туалете? А после секса в машине Рики был вынужден предложить ей встречаться. Он не хотел, но чувствовал, что должен. Должен водить её в кино, дарить ей цветы, отменять встречи с друзьями ради нее, приглашать её на ночевки и делиться с ней своими футболками. Она держала его под контролем: где он, с кем сейчас разговаривал, кто была эта девушка и почему он смотрел на неё. Она следила. По ночам она приезжала к его дому, парковалась чуть дальше, подходила ближе и следила, стоя за забором.       Никогда Рики не искал постоянства. Ему нравилось быть холостяком, перебиваться короткими интрижками и обсуждать каждую с такими же недалекими друзьями. А Минджон было плохо, она даже глотала таблетки, чтобы покончить с собой, правда низкая дозировка вызвала только отравление. Рики не мог её бросить ни спустя месяц, ни спустя два, а друзья недоумевали. Пока все собирались на очередную вечеринку, Рики отказывался и приезжал к Минджон, его выражение лица было мрачными, голос безэмоциональным, когда она прижимала его голову к своей груди, а сам Рики хотел ударить её лицом об стену. Сколько можно страдать?       Родители были удивлены тем, что их сын так быстро нашел себе девушку и боялись, что он рано женится. Рики пытался их убедить, что все не так, но говорить правду не находил в себе сил. Друзья настаивали, чтобы он бросил Минджон.       Это был вечер пятницы, время близилось к ночи субботы. Рики привел на дружеские посиделки Минджон. Посиделки. Они пили, обсуждали девушек, пьяно глупо шутили и обсуждали всех. И та, кого они обсуждали больше всех, пришла с их другом. Было неловко. Все молча пили. Рики даже не разбавлял. Друзья предложили остаться, но Рики не собирался. Хватит с него. Вот-вот он готов бросить Минджон. Друзья пытались отговорить его садиться за руль, а Минджон вообще не соображала и обеими руками держалась за своего парня.       — Оставьте его уже в покое! Мы счастливы! — крикнула она им и за плечи помогла ему развернуться. Даже пьяные друзья были шокированы.       Рики сел на водительское, Минджон рядом. Вот-вот он бросит её, но сначала отвезет домой. Он уже представлял как это будет: он даже не поцелует её, скажет всё как есть, прямо, выскажет всё и не будет подбирать слова, скажет, что был с ней из жалости, а потом высадит её возле дома и уедет, заблокирует везде и попросит друзей не отвечать ей. С него хватит. Он случайно включает дальний свет, когда они выезжают на дорогу. Пребывая в своих мыслях, пока фоном идет пьяный монолог Минджон о какой-то ерунде, Рики не замечает сразу едущий прямо на них автомобиль и сворачивает. Резко. Машину заносит в сторону, в сторону деревьев, кустов, они переворачиваются несколько раз, никто даже не успевает ничего почувствовать.       Хисын расстегивает его брюки, отвечая на поцелуй. Рики стягивает с него брюки, пока Хисын трогает шрамы на его руках. Они усеяны по телу и похожи на сколопендры.       Мама Рики обратилась к Хисыну изначально не как в похоронное бюро. После звонка она сидела в его перевернутом кабинете, помешанная на возвращении сына к жизни, в черном платье в белый горошек ниже колена, солнцезащитных очках и черным зонтиком. Хисын сидел за уцелевшим столом, откинувшись на спинку стула. Одним пальцем он придвигает на столе какую-то бумагу женщине, рядом перьевая ручка.       — Будешь мне надоедать, высосу из него всю душу, — предупреждает Хисын, когда женщина подходит ближе, берет ручку и хочет поставить подпись, но слегка царапает бумагу. Хисын не подсказывает. Мать Рики сама протыкает лезвием ручки кончик указательного пальца и кровью ставит подпись.       Влажными от слюны пальцами Рики растягивает его и смотрит так, словно любил его всю жизнь. Хисын выгибается, пальцы на ногах поджимаются, когда он плавно входит в него, но пара секунд и уже резким толчком до упора. В глазах Рики происходят безумные перемены — от непонимания до сумасшедшего возбуждения. Он терзается в душевных метаниях. Дождь словно доходит до своего пика, идёт по нарастающей, ветер готов разнести весь город и стереть его с лица земли. Будто бы здесь произошло величайшее богохульство, разгневавшее господа. Хисын водит ладонями по его спине, пальцами очерчивая каждый шрам на его теле, выдыхает со стоном от каждого толчка, каждый поцелуй Рики оставляет такой же шрам на его бестелесной оболочке, но господи, как же хорошо. Человек никогда не заставил бы его так извиваться от удовольствия. В Рики было что-то еще, помимо трех человеческих душ. Определенно. На это было рассчитано. Их ослепляет вспышка молнии, только тогда гроза отступает. А Рики продолжает смотреть и трогать Хисына так, словно любил его веками.       Подписывая контракт, жертвы были осведомлены о том, что через тридцать три года Хисын заберет их душу. Не просто положит в сундучок душ, а высосет из них жизнь и оставит высушенную плоть. Как правило это мало кого останавливало, когда ими всеми двигало желание. Хисын — то самое кровавое перепутье на дороге жизни несчастных.       Начало двадцатого века. Дочь местного судьи в бежевом платье с коротким рукавом кружилась в танце с каким-то военным. Она единственная, кто пожелал у него свободу. Жизель подписала контракт в полночь, в тесной комнатке, в которой временно пребывал Хисын. В которую его впустила Жизель. Хисын способен войти в любое святилище, если в нем есть хотя бы один неверующий или сомневающийся. А они есть везде. Хисыну открыты все дороги, он мог бы вторгнуться в церковь и развратить каждого, но начал в этом городе с самого нежного цветка.       Жизель танцевала, держась за плечи незнакомого мужчины, кружилась босиком, шептала ему что-то. Хисын остался на празднестве, сидя за столом и следя за тем, как солдатик уводит Жизель куда-то. Рядом подсаживается девушка с короткими черными волосами, выглядящая гораздо больше по моде, чем Жизель.       — У вас такие очаровательные рожки, — она пьяно хихикает и тыкает пальцем в его волосы.       — А ты веришь в, — он ухмыляется, наклоняется и шепчет ей такое, отчего девушка прикрывает рот ладошкой и смеется. Его глаза на мгновение сверкают оранжевым.       В мире тысяча отчаянных и нуждающихся. Хисына не нужно призывать, он чувствует каждого.       Жизель полагалась на него, не как на исполнителя своих желаний, а как на мужчину. Он помог ей сбежать из дома от строгого отца, а сестрам в шкатулки поместил сколопендр и змей вместо украшений.       Она вышла из уборной с красными пятнами на платье, шее и синяками на руках.       — Как неловко, — громко говорит Хисын, вставая с места, — как вы так могли пролить на себя вино?       Они много странствовали по балам, светским вечерам, пропуск на которые им даже не нужен был. Жизель будет пятьдесят семь, когда Хисын заберет у нее жизнь. Он не испытывает к ней сильных чувств, но она. Она одержима им. Она желала его постоянного присутствия. И хоть женщина не способна доставить ему удовольствие, Хисын считал, что запомнит эту сладкую душу. Он предвкушал, ждал, вожделел, а потом Жизель в двадцать восемь умерла. В храме во время концерта, на который должен прийти какой-то мужчина, которого она ждала. Хисын был на соседней скамье, однако в тот момент невидимые силы сковали его руки и не дали двинуться с места. Он наблюдал за тем, как ее душа, сладкая и светлая, взмыла ввысь, как в сопровождении светлых огней её забирали небеса. Внезапная смерть, но она не должна была вознестись, не должна. Её несправедливо отняли у Хисына, а ведь контракт был подписан, желания были, но к сожалению кроме дьявола в мире еще есть бог.       Кто бы там ни был, Жизель была среди них. Рики тянет его за руку и они вместе бегут по потолку, бегут в соседнюю комнату, где по щелчку пальцев Хисына включается граммофон и песня с того самого бала прошлого века. «Под светом серебряной луны» Гаса Эдвардса. Хисын готов поклясться, что чувствует запах волос Жизель. Рики смело притягивает его к себе за талию, всё также находясь на потолке. Не её взгляд. Не её касания. Но её запах. Во взгляде сталь, пьяная злоба, усталость, но в касаниях маниакальность. Незнакомые души так желают Хисына, желают служить ему и принадлежать. Они кружатся-кружатся-кружатся в вихре танца, страсть связывает их, туго стягивает их тела невидимыми нитями. Дождь за окном постепенно успокаивается, рыдания природы не были услышаны. Слишком поздно ронять слезы.       Они целуются на полу перевернутой спальни. Рики сплетает их пальцы вместе и углубляет поцелуй. Они только начали. Разрушительная сила безумной любви только набирает обороты. В груди Рики мерцают три белых огонька.       Хисын должен вернуть его матери. Она продала душу ради этого, Хисын просто не в силах нарушить свои условия. Это ведь не шулерство? В любом законе можно найти лазейку. В этом теле не совсем Рики. Не только он. Желание не исполнено, нужно срочно что-то делать. Хисын обманул всех, настояв на воскрешении Рики именно сегодня, именно в это число и этот день умерла Жизель. Люди действительно рассчитывают на полную честность, подписывая контракт с дьяволом?       Это был Рики. Так он представился. Он поцелуями благодарил Хисына за освобождение от чего-то, целовал его, прижимая к столешнице, подхватил за бедра и целовал, слабо покусывая его губы. Говорил, что такого никогда не испытывал. Это была извращенная душа — чистыми обратно никто не возвращался. Рики грубо развернул его за плечо, прижал и взял сзади.       Минджон отличалась. Она висела на потолке в полной темноте и только оранжевые глаза прорезали тьму. Она была как тень, преследовала Хисына, где бы он ни был. Хисын выглядывал в окно ранним утром, когда было свежо после дождя — Минджон в теле Рики в жуткой перевернутой позе неподвижно сидела на дереве и неотрывно смотрела на окно. Хисын опускался на кровать, чтобы прилечь и погрузиться в воспоминания, но только он это сделал и устремил взгляд на потолок, как увидел её, неподвижную, скрученную всю, с неестественно повернутой головой и тем самым взглядом. Тогда Хисын устало вставал и шел на перевернутую кухню, чтобы побыть наедине с собой. Минджон на четвереньках ждала его на столе.       Жизель тянула его за руку к приключениям. Вернее, к чему-то ужасному. Её взгляд был наэлектризован, руки у неё постоянно дрожали. Они посетили какую-то студенческую вечеринку, на которой Жизель в спальне во время секса с девушкой насмерть закусала её. Пришлось незаметно сбежать. Или когда Жизель удивленно рассматривала игрушки в магазине. Они стояли мокрые после дождя, жуткие, пахнущие сладким разложением. Белые волосы Рики слиплись, но красные рожки Хисына мило торчали, как ободок. Жизель взяла какую-то синюю игрушку-монстряшку, пожамкала её пальчиками, а потом откусила ей голову.       Раздается телефонный звонок. Хисын в брюках и накинутой рубашке берет трубку.       — Мой сын, — начинает женщина.       Хисын вздыхает прямо-таки по-человечески и прижимает трубку к груди. Он сам дьявол, черт его дери, на что он вообще подписался?       Рики сбегает вниз по лестнице на мостике, выгнув спину, его глаза сверкают оранжевым, лицо ужасно перекошено и покрыто черными трещинами.       — Смотри как могу, — зовет он Хисына, в этот момент его голова переворачивается на триста шестьдесят градусов под отвратительный хруст шеи.       — Он не очень хорошо себя чувствует после возвращения к жизни. У него период адаптации, — Хисын говорит в трубку, а потом быстро кладет её, когда Рики убегает куда-то по коридору.       Если быть точнее, это похоже на воскресительный пубертат.       Они сидят на полу гостиной, пока за окном снова льет дождь, молния и гром. На маленьком стареньком телевизоре с двумя длинными антеннами крутят новости об исчезновении двух людей в соседнем городе. Хисын практически к этому не причастен. Это была Жизель. Он сидит на полу, гостиная погружена во тьму, кроме света телевизора. В углу комнаты на полу, поджав колени к себе, сидела Минджон, но происходит переключение на Рики. Это похоже на пробуждение. Все спят, пока активничает один. Рики поднимается с места, босиком шагает к Хисыну и садится рядом. Он скрещивает на полу ноги и укладывает голову на плечо своему дьяволу. Молния бьет в крышу дома, канал переключается на долгий тяжелый взгляд Минджон из тела Рики. Сзади слышится хихиканье Жизель. На шее поцелуи Рики.       При жизни Рики любил танцевать. Еще в школе он посещал танцевальную секцию и участвовал в конкурсах. Не смотря на частые тусовки с друзьями он не изменял своему увлечению и поддерживал себя в форме, учил новые хореографии. Он и сейчас пленен этим занятием, вскинув руки и кружась, исполняя импровизированный танец, поднимаясь по стене к потолку, закрыв глаза и пропуская через себя ритм. Любая музыка, совершенно не важно, от классики прошлого века до индастриала.       У Минджон тоже было хобби. Она любила вязать. При жизни она вязала себе носочки и свитера. Сидя в верхнем углу гостиной, Минджон пальцами вязала себе что-то из паутины, которую собрала по всему дому. Она поползла по потолку и набросила Хисыну на голову белую вуаль из паутины, пока тот смотрел в окно на проезжающие мимо машины.       Мать Рики продолжала названивать, даже приехала один раз. Пришлось разыграть сцену одержимости Рики, когда он был привязан к кровати и сильно трясся, все вышло из-под контроля, когда тело захватила Жизель, но так было даже лучше. Она высвободила руки, поймала птичку, залетевшую в дом, и откусила ей голову.       Все три души преследовали и донимали Хисына. Он снова висел на потолке, скрестив руки на груди и собираясь погрузиться в мысли, как его оплетает Жизель. Буквально. Прямо как змея.       Хисын сидит возле мраморного фонтанчика на территории храма, срывает с розы красные лепестки и бросает в воду. Минджон сидит на голове статуи божьей матери как горгулья.       Стоя напротив грязного пыльного потрескавшегося зеркала, Хисын поправляет свой пиджак и собирается выйти из спальни, как Рики хватает его за плечо, перехватывает за руку и бросает на пол с такой силой, что трещат доски. Хисын удивленно смотрит, как Рики опускается следом, разводит его бедра и впивается зубами в шею. Так больше не может продолжаться.       Хисын приводит Рики к матери прямо так, к порогу, громко стучится кулаком в дверь, одной рукой держа его за запястье. Как только дверь открывается, Хисын с силой толкает его матери в руки, захлопывает дверь и разворачивается. Дело сделано. Он прогуливается по вечернему полупустому городку. Погода днем была замечательная, но ближе к вечеру собираются тучи. Бог разгневан на этот город. Хисын поворачивает голову и видит взгляд Минджон в проезжающей мимо машине на заднем сиденье.       Оказавшись дома, он слышит топот по лестнице и смех Жизель. Хисын громко и сильно захлопывает за собой дверь, что сыпется штукатурка на его красные волосы. Война еще не окончена.       Гром. На кушетке привязана Жизель, в центре пентаграмма.       — Тебе мало? Хочешь еще кого-то? Давай! — кричит она.       Молния. Хисын прижимает к её груди дефибриллятор и… ничего. Жизель громко хохочет от щекотки и просит сделать так еще.       — О, что ты делаешь? — возвращается Рики.       Хисын сжимает кулаки, берет пилу и, задрав подбородок Рики к верху, начинает пилить поперек горла. Брызги крови попадают на его лицо. Отрезав его голову и положив ему на грудь, Хисын вздыхает и окровавленными руками потирает лицо, когда Рики продолжает говорить и напевать какую-то песню, а связанное тело дергается в танце. Хисын отводит взгляд к окну и в отражении видит взгляд Минджон.       Минджон сидит в углу кухни как паук. Хисын под ней становится на носочки и зажигалкой поджигает её волосы. Ничего. Белые волосы бесконечно горят, как фитиль, но ни одна мышца на её лице не дрогнула. А когда возвращается Рики, то начинает стучать себе руками по голове и тушить огонь, словно может сгореть. Он падает с угла на пол прямо в ноги Хисыну.       Отчаяние растет. Он с Жизель стоит за городом возле каменного заброшенного колодца. Хисын сбрасывает её туда и накрывает большим булыжником. Вот и всё. Он возвращается обратно и садится в машину, как сзади Рики хватает его за плечи.       — Давай еще, — шепчет он и облизывает за ухом.       Возле пентаграммы на втором этаже Хисын что-то шепчет, подняв руки на уровне груди ладонями вверх. Не получается избавиться от душ на земле — он отправит их в ад. В центре звезды возникает оранжевый свет, каждый из пяти концов загорается красным. Вот оно. С потолка за ним наблюдает Минджон.       — Спускайся, детка, — лукаво улыбается ей Хисын, подзывая рукой к себе. — Иди ко мне.       Минджон с жутким визгом прыгает на него, но, не удержав равновесие, Хисын летит в ад вместе с ней.       Возвращение болезненное, у него осталось слишком мало сил. Все ушло на возвращение. Терпение достигает критического уровня. Волосы Хисына растрепаны ещё больше, костюм местами обгорел, на коленях, локтях, воротник рубашки, галстук. Хисын, прихрамывая, выходит на дорогу, разводит руки в стороны, в этот момент его сбивает грузовик. Когда он открывает глаза, он оказывается в центре пентаграммы, а на потолке над ним Минджон.       Хисын подходит к краю моста, перелезает через ограждение и, снова разведя руки, сбрасывается в воду. Сзади за воротник рубашки его хватает чья-то рука. Всё на той же пентаграмме Рики прижимает его к себе сзади, через мокрую рубашку оглаживая его грудь и потираясь через брюки.       Взяв в руки скальпель, Хисын вонзает его себе в шею. Он отшатывается назад, как вдруг его хватает за руку Жизель, вынимает скальпель и бросает в стену. Острие вонзается в криво висящую картину, на которой изображен портрет какой-то семьи. И скальпель оказывается в глазу главы семейства. Хисын растерянно прижимает ладонь к шее.       Хисын заряжает пистолет, снимает с предохранителя, стоя возле окна гостиной. Рики сидит на диване, подперев ладонью щеку и наблюдая за ним. Выстрел в висок. Пистолет выскальзывает из руки и падает в ноги, Хисын падает следом. Рики заинтересованно поднимается, перепрыгивает через спинку старого разодранного дивана, поднимает с пола пистолет, крутит в руках, вставляет ствол пистолета в рот и нажимает на спусковой крючок. Упав на колени, Рики странно хохочет, потому что не может пока ничего нормально произнести, и показывает пальцем в рот, а потом пальцы вверх. Из того, что он сказал, Хисын понял только: «Давай еще».       Положив ладони на стену, Хисын бьется головой о неё. Кажется, что весь дом от этих ударов дрожит. Ники обхватывает его руками поперек талии, прижимает к стене и целует в шею. Ладони спускаются вниз и ложатся на ширинку брюк. За окном гремит гром. Хисын вздыхает, но поддается. Рики смачивает пальцы слюной и вводит сразу три, пока Хисын продолжает опираться ладонями о стену. И тогда Рики берет его у стены, как больше всего любит.       Его наказание. Себя не обманешь. Он должен был вернуть только Рики согласно сделке. Ему чертовски нужна какая-нибудь душа, ему нужно выпить из кого-нибудь жизнь. Он совершенно лишился своих сил.       Молния. Хисын поднимается на крышу. Капли дождя стучат по телу как свинцовые пули. Он хочет сброситься. Рики поднимается вслед за ним. Пошатываясь, Хисын оборачивается. Он спиной шагает к краю, пока Рики приближается к нему, в этот момент сверкает молния и одновременно слышится ужасный грохот. Молния попадает в Рики. Хисын останавливается. Сбрасываться с крыши или пока не стоит? Он слезает с края, подходит к упавшему Рики, на всякий случай ещё оглядывается и пальцами пытается прощупать пульс на шее. Мертв. Он действительно мертв.       Звонок в дверь. Мать Рики откладывает чашку с чаем на столик и поднимается с дивана. Они с мужем уже в процессе развода и успели разъехаться. Жить стало гораздо лучше. Осталось дождаться возвращения сына…       Хисын держит Рики на руках. Его волосы все такие же белые, глаза закрыты, одежда сильно обожжена. Руки безвольно свисают. Женщина высовывается на улицу, чтобы прикоснуться к бледной щеке сына и ощущает под пальцами мертвый холод. Набрав воздух через рот, она громко кричит, а для Хисына одно удовольствие наблюдать за её страданиями. Они немного наполняют его силой.