Summer & chocolate cookie

Лето никогда не начинается резко. Оно всегда подкрадывается. 

Через солнце на лодыжках, холодный лимонад, короткие шорты, в которых уже почти не чувствуешь тела, жаркий асфальт под подошвами кед. Через воду, слишком тёплую, чтобы по-настоящему освежить, и через лень, густую, как сахарный сироп, разлитую по всему телу.  Через первые капли пота на висках и липкие пальцы от расплавленного мороженого, которое тает быстрее, чем ты успеваешь его лизнуть. Лето — это когда кожа больше не кажется одеждой. Когда хочется ходить босиком и лежать на траве на спине, потому что не осталось сил, чтобы держать себя вертикально. Это когда всё замедляется, а чувства — наоборот. Летом любовь прорастает из ниоткуда.  Из взгляда, брошенного мимо.  Из смеха, который задержался в воздухе на секунду дольше, чем нужно.  Из касания — случайного, незначительного, как будто бы. Ни-Ки и Сону были всегда рядом. Не друзья детства, не соседи, не пара, даже не антагонисты. Они просто — есть.  Не потому что «друзья». Не потому что «влюблённые». Потому что иначе — никак не получалось.

Ветер и пыль: не соединены, но всегда в одном месте. Между ними ничего не было. И было всё одновременно.

Это нельзя было назвать связью. Нельзя было потрогать, объяснить или предъявить. Но это чувствовалось в паузах. В тишине, натянутой между словами. В моментах, когда один из них говорил «угу» не потому, что согласен — а потому что услышал дыхание другого и захотел остаться в нём. Каждое утро начиналось с мысли: он придёт сегодня? Каждый вечер заканчивался вопросом, который не произносили: а если бы я дотронулся?

All by the touch, you ripped my heart and all the keys.

Ни-Ки заметил, что лето пришло, не когда страница календаря сменилась на «июнь», и даже не когда солнце начало жарить стекла окон с такой яростью, словно за что-то мстило.  Нишимура понял это в тот самый момент, когда Сону появился в дверях его душной и выжженной солнцем комнаты со стаканом айс-американо в правой руке. Комната была неподвижной, как и воздух в ней — словно время в ней растекалось, как капли пота по позвоночнику.  Старенький вентилятор скрипел на подоконнике и гнал по кругу жару, только делая её более заметной. Ни-Ки сидел на полу, подперев спину подушкой, и медленно жуя лёд из стеклянной миски. — Спасение, — прошептал Рики. Сону, не говоря ни слова, прошёл к парню и протянул стакан «спасения», капающий холодными бусинами по тонким пальцам. Мгновение — короткое, почти незаметное — случилось. Мокрый палец Сону скользнул по костяшке пальцев Ни-Ки, когда тот принимал стакан. Неаккуратно. Не специально, но слишком ощутимо, чтобы это было просто неловкость. Сону слегка улыбнулся. Вежливо. Без подтекста. Почти что равнодушно. Но Ни-Ки всё уловил. Пальцы чуть дрогнули. В груди словно кто-то осторожно развязал тесёмку. Нишимура улыбнулся в ответ — легко, словно без усилий. Но внутри всё начало медленно плавиться, хуже льда в американо на солнце.

Даже в эту влажную и изматывающую жару я хотел бы держаться за руку. Просто, чтобы было. Просто… с тобой.

Они сели на кровать, прямо под вентилятор. Тот продолжал жужжать, расчесывая воздух, как расческой — спутанные волосы.  Ни-Ки лениво откинулся назад, раскинув ноги. Сону сел ближе, чем нужно было, но не настолько, чтобы это казалось странным. Настолько, чтобы тело ярко чувствовало присутствие рядом. Разговор возник, как пар над чашкой — сначала ни о чём, затем густой и тягучий. Сначала — о жаре. О том, что даже тень кажется липкой. Затем — о том, что в университете опять подняли цены на общежитие, и кондиционеры всё так же стоят, как билет в рай. О любимом мороженом — Ни-Ки выбирал манго, Сону — сливочное с кусочками шоколадного печенья. О моде на нелепо высокие кроссовки, из-за которых люди казались перекачанными роботами. О Чонвоне, который наконец признался в отношениях с каким-то таксистом, модельного типажа. О приложениях для обработки фото, в которых Сону разобрался быстрее, чем Ни-Ки успел спросить, как наложить фильтр. Смех случался между глотками кофе, мимолетными взглядами и тем, как колени касались и расходились, не задерживаясь, но всегда возвращаясь. Комната постепенно темнела. Жар не уходил, но становился мягче. Свет становился теплее, словно у него тоже кончалась энергия. В воздухе висел запах кофе, чуть размоченной пыли и чего-то сладкого, невидимого — лета, только начавшегося, ещё совсем неуверенного в самом себе. Ни-Ки не заметил, когда именно вечер стал поздним. Когда пальцы Сону стали медленно теребить край простыни, когда голос начал звучать тише, а слова — реже. Он просто почувствовал: всё завершается. Или должно было. — Мне, наверное, пора, — сказал Ким, не вставая. Но и не собирался уходить. Он повернулся, медленно, словно под водой, и склонил голову Нишимуре на плечо. Без разрешения и просьбы. Так, словно знал, что может.

А Сону можно всё.

Прошло несколько секунд, прежде чем Ни-Ки осознал, что Ким — уснул.  Настоящий. Усталый, с мягким тёплым дыханием в шею, со лбом, чуть касающимся острой ключицы. Рики не пошевелился. Не потому что боялся разбудить — не хотел потерять это странное, тёплое и тяжёлое чувство. Словно всё лето, молчание и то, что было «не сказано» — наконец нашло себе приличную, не точную, но форму. Голову на плече. Касание, не спрошенное. И доверие, которое случилось само собой. Сон Ни-Ки тоже проскользнул в комнату, сквозь гудение вентилятора, холод от последнего глотка айс-американо и медленный, вечерний покой.

I’ve got no ammo, ammo, ammo, ammo, ammo, and I hope you see.

Лето было странным. Абсолютно никакой привязки к конкретному месту. Сегодня — крыша жилой многоэтажки с видом на город, где антенны выглядели как обломки будущего, а асфальт плавился под стопами.  Завтра — поле с маками за чертой города, где трава царапала щиколотки, и в воздухе висел сладковатый запах пыльцы и сухого хлеба.  Затем — заброшенная детская площадка, где покосившиеся качели всё ещё могли раскачаться, если дать им шанс. Они прыгали в фонтаны в полдень, когда никто не решался выйти из тени. Крутили педали велосипедов по спящим улицам, где окна были крепко закрыты, как глаза. Воровали мороженое из мини-маркета — не из нужды, а потому что сладкое, похищенное из холода, казалось особенно живым. Смех звучал откуда-то из лёгких, словно не принадлежал никому конкретно. Никто не спрашивал: а что дальше? Потому что лето не обязано было продолжаться. Оно просто было. Жаркое, бессмысленное и неуловимое. Лето, в котором можно было растворяться без остатка. Лето без маршрута И они существовали в нём как два сигнала, что случайно поймали одну и ту же точку. Не лучшие друзья. Не влюблённые. Не те, кого нужно описывать ярлыками. Просто двое, кому совпало: время, дни, ритм. В одну из таких ночей — не первой, но особенной — жара немного спала. Воздух стал легче, дышать было не так, как в закрытом целлофане.  Они сидели на мосту, переброшенном через медленно текущую реку, которая отражала редкие фонари, как старую плёнку. Ни-Ки держал телефон, из которого тянулись старые проводные наушники.  Правый — в ухе Сону. Левый — у него. Музыка текла, как вода внизу: непрерывно и чуть прохладно. Плейлист был собран урывками — случайные треки, что когда-то зацепили: немного грув, немного битов, и строчка, которая запала Ни-Ки слишком глубоко:

Come over me, take my love you've never seen.

Сону слушал молча. Глаза были устало прикрыты, спина слегка согнута, руки невинно свисали с колен. Ким выглядел уставшим, но не хотел уходить. В этом был весь он — нежелание прерывать то, что течёт красиво, даже если устал. — Знаешь, — сказал Сону, не глядя, — если ты прикоснешься ко мне ещё раз, я, наверное, сгорю. Голос звучал спокойно, но слова висели в воздухе, как электричество перед грозой. Ни вызова, ни просьбы. Только констатация факта. Ни-Ки не ответил.  Просто молча провёл пальцами по запястью Сону — чуть-чуть, не держась, просто дотрагиваясь. Кожа была тёплой, почти что горячей. Пульс под подушечками пальцев — слишком живой. — Поздно, — сказал Нишимура. И посмотрел на реку. Сону не отдёрнулся. Та даже не пошевелился. Только дыхание стало глубже, словно тело само выбирало, что делать с этим касанием. С тем, что было в нём: тихая злость, что хочется больше. Страх, что нельзя. И притяжение, которое  никогда не обсуждается. Они не говорили больше. Музыка давно закончилась, никто не выключил телефон. Воздух остался густым, как липкий мед. Фонари отражались в реке — было похоже на сотни крошечных солнц, упавших в воду. Их никто не держал. Ничто не связывало. Но в этот момент было ясно: они — в одном лете. В одной жаре. В одном прикосновении, после которого пути назад уже не было, как и вперед. Какой идиот станет печь шоколадное печенье в тридцатиградусную жару? Ответ: влюблённый. С полностью отсутствующим инстинктом самосохранения и странной надеждой, что плитка чёрного шоколада в руках — это не ад, а жест, который что-то изменит. Сону стоял у духовки, утирая запястьем пот со лба, и чувствовал, как влага сочится из каждого сантиметра кожи.  Воздух в кухне был таким густым, что его можно было намазывать на тост, Ким клянется. Вентилятор, поставленный на подоконник, гонял тёплую пыль по кругу, делая вид, словно приносит облегчение. Он не приносил. А Сону всё равно не уходил. В голове, раз за разом, звучало это почти незначительное, почти небрежно сказанное и точно не «специально»: — «Обожаю шоколадное печенье. Но всё какие-то не такие. Не как в детстве были». Это сказал Ни-Ки пару дней назад. Просто, между делом, жуя лед и болтая о том, как детское молоко было слаще, а солнце — менее липким. Сону не спросил, какие именно были «те самые» печенья. Он просто запомнил. Теперь Ким стоял в шортах, майке, до трусов мокрый, держа на весу миску с густым, тёмно-коричневым тестом, которое пахло ванилью, молоком и какао, словно в нём пряталась тень лета из другого времени — когда ни о чём не думал, просто ел, пока крошки не осыпались на колени. Сону следил, как минутная стрелка ползёт, как «20 минут» становятся «21», «22»… а он всё не может выключить духовку, потому что всё ещё надеется, что это будет то самое. Именно то самое печенье. Чтобы Ни-Ки почувствовал вкус и узнал.

My love for you taste like summer and chocolate, chocolate, chocolate cookie.

Строчка вертелась в голове Сону, как заевшая песня. И он не знал, что в ней сильнее — бит песни, признание или предчувствие провала. Ким выложил печенье на пергамент — круглые, неровные, живые. Словно само сердце вылеплено из какао и масла. Словно чувства можно запечь и подать на тарелке.  Они выглядели несовершенно: одно треснуло сбоку, другое слегка подгорело снизу. Но пахли — как можно пахнуть только если ты готовился не для всех, а для одного. Печенье было плотным, чуть хрустящим по краям и мягким в середине — словно само солнце коснулось его снаружи, но внутри оставило детство. Шоколадные кусочки не растеклись — удерживали форму, как память, которая не поддаётся жаре. На часах был полдень. В квартире стоял зной. Сону вытер руки о полотенце и подумал, что, возможно, это самый дурацкий способ сказать «я думаю о тебе слишком часто». Но он всё равно включил чайник. Поставил два стакана с холодным молоком в морозилку — чтобы к тому моменту, как Ни-Ки зайдёт, всё было почти идеально.

Почти.

Потому что в тридцатиградусную жару идеально быть не может. Зато может быть — настоящее. С треснувшими краями, влажной спиной и любовью, замешанной на сахаре, сливочном масле и одном случайном признании из детства. В квартире так и стояла жара — вязкая, как мед или сахарный сироп — под вопрос, но точно капающая по стенам.  Воздух не двигался, несмотря на открытые окна и вентилятор. Ни один ветерок не заблудился сюда, в эту кухню, где асфальтовое лето растекалось по кафелю и столешницам. Ни-Ки открыл дверь и замер на пороге, словно пересёк невидимую границу.  Тело тут же откликнулось на плотный запах ванили, масла и тающего шоколада. Нигимура даже не сразу понял, что именно его ошеломило.  Нет, не жара — к ней он привык. И не то, что кто-то был на кухне — Сону часто появлялся без предупреждения. А само сочетание — жара, запах, Ким у плиты, в лёгкой, почти прозрачной от пота белой майке, стоящий у духовки с видом человека, который готов взорваться, если таймер не подаст сигнал в ближайшие десять секунд. Ни-Ки моргнул. Он не ожидал. Нет, серьёзно, он не ожидал. Не то чтобы его трудно было удивить — но это… Это было слишком мило. И нелепо. И странно. И мило. И нелепо. И странно. Сону готовил. Причём — его любимое шоколадное печенье. То самое, про которое он как-то раз, мимоходом, сказал: «Все какие-то не такие. Не как в детстве были. Тогда они были настоящие — чуть хрустящие, но мягкие внутри, как если бы кто-то знал, что тебе нужно тепло, а не вкус». И вот сейчас оно пеклось у него дома, в его духовке, в его сорокоградусной реальности, руками человека, который… — Ты… живой? — наконец выдавил Ни-Ки, не двигаясь. Сону не обернулся сразу. Только фыркнул — беззлобно. Видно было, как у него прилипли волосы к шее, как лопатки чуть двигаются под мокрой тканью футболки, как он поддёргивает шорты, словно хочет вылезти из своей кожи. — Условно, — ответил Сону и вытер лоб плечом. — Ты что, реально испёк их? — Ни-Ки шагнул ближе, до сих пор не веря. Сону чуть обернулся. На лице — капли пота, упрямство и мелкое раздражение. — Ты же сказал, тебе не хватает настоящего шоколадного печенья. Я нашёл рецепт, где пишут: «по вкусу как в детстве», — Ким сделал короткую паузу. — Соврали, видимо. Но я старался. Рикии медленно присел на край табурета, даже не сняв кроссовки. Сел, словно иначе ноги просто не выдержат. Печенье было… неправильным. Немного неровное, кое-где треснутое, с потёкшим шоколадом, который схватился коркой и блестел. Но оно выглядело лучше, чем все идеально круглые магазинные версии. Настоящее. Словно кто-то пытался вылепить своё чувство. Сону перевёл взгляд на Нишимуру. И мягко, чуть-чуть, улыбнулся. — Только не говори, что ты перестал любить шоколадное печенье. Ни-Ки улыбнулся в ответ. Молча. И не стал говорить, что в груди у него от этого жара — другого жара — вдруг стало тесно.

My love for you taste like summer and chocolate, chocolate, chocolate cookie.

Сону налил в два стакана холодное молоко из морозилки. Один протянул Рики. Тот взял — пальцы соприкоснулись, на долю секунды, словно случайно. По позвоночнику прокатилась мелкая дрожь. Тепло — не от молока, не от кухни, не от печенья. От кого-то рядом.

От кого-то, кто делает глупости вроде духовки в +30. Просто потому что помнит.

Печенье было ещё слишком горячим, чтобы есть. Но Ни-Ки откусил — осторожно, чтобы не обжечься.  Вкус был… как из памяти. Мягкий, тёплый, слишком сладкий, чуть солоноватый. И неидеальный. Как лето, которое никто не обещал.  Как чувство, про которое никто не говорил. И никто не вспоминал, что произошло ночью, на мосту, между жарой и шоколадом, между словами и тишиной.

Nobody sees what we came to the other night.

Но Ни-Ки запомнил. Сону тоже. Ещё они запомнили это: печенье, жара, прикосновение, которое осталось — даже когда руки больше не касались, и маленькое пятно от шоколадного теста на краю майки Кима. А ещё…  Печенье остыло, но не до конца — хранило в себе ту влажную, хрупкую теплоту, словно из духовки его вынули не из заботы о правильной текстуре, а чтобы оно стало частью чего-то большего. Сону откусил кусочек, глядя в окно, словно ожидая, что ветер всё-таки решит заглянуть. Ни-Ки молча пил молоко. На языке осталась сладость лактозы, затем — прохлада, и наконец — лёгкая тень соли от молочных кислот. В этом было что-то почти неприличное: тишина, в которой даже холодильник вдруг решил непривычно гудеть. Только дыхание. Два. Слишком близко. — Ты напряжён, — тихо сказал Сону, не глядя. Голос — спокойный, как всегда, но что-то дрогнуло. — А ты — нет? — отозвался Ни-Ки. И посмотрел прямо на него. Сону всё-таки обернулся. Лицо покрасневшее, то ли от жары, то ли… от другого. Он немного улыбнулся. — Are you a bit tensed, oh, let it fly the other sky, — пробормотал Ким, будто сам себе. Слова из песни, которые вдруг прозвучали слишком по-настоящему и подходяще для момента. Всё стало таким простым. Словно это было уже давно решено — просто нужно было закончить этот маршрут: от жаркой кухни, через тёплое печенье, касание пальцев и все разговоры, что ничего не значили и значили всё одновременно. Ни-Ки наклонился вперёд — без спешки, словно всё ещё мог передумать. Сону не отстранился. Поцелуй случился между вдохами. Неуверенный, мягкий, как центр печенья, ещё чуть тёплого внутри. Со вкусом шоколада — сладкого, насыщенного, немного приторного. Со вкусом молока — холодного, приглушающего огонь. Со вкусом лета — раскалённого, откровенного, в котором нет ни одного извинения. Но больше всего — со вкусом любви, той, что не признают вслух, пока не останется другого выхода, как испечь печенье в тридцатиградусную жару. Когда они отстранились, чуть дыша — медленно, осторожно, словно могли снова упасть внутрь этого жара — Ни-Ки прошептал: — Вот теперь… да. Сону кивнул, едва заметно, и провёл пальцем по щеке Ни-Ки — просто, чтобы убедиться, что всё на самом деле. Рики улыбнулся. Едва. Как улыбаются, когда больше нечего добавить. 

Слишком тепло, чтобы спорить. 

Слишком настоящее, чтобы не верить.

На губах всё ещё оставался шоколад.  И Нишимура Рики.