Асимметрия

      — Все средства, помогающие жизни выйти на новый уровень совершенства, так или иначе улучшают мир. Это не вопрос добра или зла, а вопрос того, что мы хотим или не хотим делать. Цель алхимика – постичь все виды знаний, и я всегда шёл по этому пути. Конечно, для меня это больше, чем эксперимент. Во всем, что касается жизни Мондштадта, я в первую очередь рыцарь Ордо Фавониус, — он недолго замолкает. — Тебя устраивает такой ответ? Путешественник, удовлетворённо кивнув, говорит:       — Да. Спасибо.              Огромное сердце перед ними стучит. Стучит усердно и жадно, явно не желая отдаваться. Внутри него горит сама душа, ядро: горит ярко, отдаёт теплом и гневом – все артерии неумолимо бьются, просят прекратить, но Альбедо не перестаёт воздействовать на то, что когда-то принадлежало дракону и пульсировало в такт с его жестокостью.        Внезапно пещера озаряется красным светом и диким, нечеловеческим рёвом, словно некогда живой дракон восстал перед ними. Почётный рыцарь и алхимик едва удерживаются на ногах от возникшего порыва воздуха, однако крик просочился внутрь: воет уже там, создавая в черепной коробке отвратительную какофонию.       — Паймон!       Итэр открывает глаза: малышку унесло почти к выходу пещеры; срывается с места вслед за ней и выдыхает, видя, что та отделалась парой царапин.       — Дурин… — молвит она дрожащим голосом. В её взгляде воцарился вопиющий ужас, словно она увидела что-то, что никому не дозволено: белые зрачки потеряли цвет, расплывшись в синеве тревоги, отчаянно ищущей спасение в путешественнике. — Паймон видела его! Своими г-глазами! Он…       Блондин прижимает её к себе, чтобы успокоить и согреть.       — Он не здесь, Паймон, он… не воскрес, — продолжая держать малышку на руках, тот встаёт с земли и оборачивается. — Альбедо?       Алхимик стоял неподвижно, глядя на то место, где когда-то был орган. Пусто. Как будто кто-то просто оторвал сердцевину и спрятал.       — Альбедо!       Итэр касается его плеча. Названный, недолго сохраняя тишину, переводит разочарованный взгляд.       — Что-то пошло не так. Я не смог извлечь ядро.       — А… сердце, получается?..       — Исчезло.              Ордо Фавониус решают умолчать о событиях на Драконьем хребте, чтобы не сеять панику среди мондштадтцев во время праздника.       Снаружи всё кажется спокойным, но внутри каждый едва сдерживает себя, чтобы не вылить весь поток негатива на другого: как в грубой форме, так и в мягкой, где один – слушатель, другой – плаксивый рассказчик.       Путешественник, Венти, Джинн, Далия, Альбедо – все занимались поисками и бесконечными предположениями, куда именно могло подеваться целое сердце, которое невозможно не заметить банально из-за размеров.       Но всё тщетно.       И городу свободы грозит опасность, отложенная в долгий ящик: всё произойдёт, но, может, не сегодня, не завтра; ни через месяц, ни через полгода, но произойдёт. А ожидание – худшее наказание. Тягучее, медлительное… разъедающее мозги вместе с душой.              Однако беда приходит, откуда не ждали: Паймон притихла. Каждый день она говорит, что страх не покидает её. При упоминании мини-Дурина – маленького, дружелюбного дракончика – она вздрагивает: мороз пробегает по коже, а пальцы дрожат, словно больше сказочного создания не существует в привычном обличии.              …              — Путешественник, ты уже слишком много сделал для нас, — голос Джинн тиховат: вместе со всеми она устала, ужасно устала от постоянных переживаний. И даже подавать вид уверенности тяжело. — Мондштадт справится, продолжай свой путь.       — Нет, дело серьёзное, мне нужно… –       — Он прав. Как бы не хотелось признавать, его помощь сейчас очень нужна нам, — прерывает Итэра Альбедо, касаясь его плеча.       Путешественник заметил, что и приятелю тяжело блестеть энтузиазмом. Однако, что-то в нём появилось ещё – тактильность, особенно к нему, ранее совсем алхимику не свойственная. Будто тот его удерживает, боясь потерять… или Итэру уже мерещится.              …              Кабинет Альбедо. Почётный рыцарь старается позабавить обеспокоенного мини-Дурина. Он считал, что теперь, после потери сердца предшественника, потерял своё предназначение. Эта мысль, выстроившись в ветви душевной пустоты, пустила корни и в чужую голову: блондину нужно было как-то сменить обстановку.       Алхимик тем временем выписывал все места, что ещё не были проверены. В последнее время его мучил непонятный Итэру зуд, особенно в области шеи: пальцы Альбедо оттуда не уходили, то и дело ногтями едва ли не вцепляясь в кожу. Причём ничего не помогало: ни травы, ни мази.       Выполненный отчёт стоит отдать Джинн. Собрав все бумаги и окинув дракончика взглядом, алхимик выходит из кабинета.       — В Альбедо что-то изменилось, — внезапно подмечает Дурин, явно давно держа это в себе. — Я не чувствую больше того, что было при нашей первой встрече.       — То есть? — Итэр вскидывает бровями. Ему не хотелось в это верить: да, есть лёгкие изменения, но в них же ничего такого нет? Стресс сейчас затягивается петлёй на шее у всех, кто понимает масштабы проблемы.       — Будто бы он становится чем-то похожим на меня… –       Эхом по зданию разносится имя алхимика. Итэр подрывается и подбегает к перилам: со второго этажа можно выглянуть на первый, где видно то, как Джинн, сидя на коленях, обеспокоенно осматривает потерявшего сознание парня. Приподняв его за туловище, от одного касания она почувствовала неимоверный жар, исходящий от тела, что совершенно ненормально: на её лице вспыхнуло удивление, суетливо бегающее по всему алхимику. Лицо его морщится, а дыхание сбивчиво. Белокурые волосы растрепались ещё больше прежнего, некоторые пряди у корней стали мокрыми от пота.       — Отнесите его ко мне в кабинет, уложите на диван, — встав и продолжая держать подопечного, она бережно передаёт его двоим растерявшимся рыцарям. Голос её старается оставаться уверенным, чётким. — Я побегу за Барбарой.              …Путешественник бегает взглядом по Альбедо, сидя тихонько на краю. Навряд ли алхимик ранее чем-то болел, но сейчас у него все симптомы лихорадки: сильный жар, учащённое дыхание, кожа покрасневшая, особенно на шее. Глаза его с трудом открываются: яркое море превратилось в уставшую синеву. Он тянет свою руку к ладони путешественника, касается пальцев, не облачённых в перчатки, поскольку Итэр здесь уже как дома.       — Это пройдёт, — уверенно заявляет Альбедо. — Видимо, даже меня может одолеть стресс.       — Ты… больше никаких изменений не чувствуешь?       — А какие-то должен? — тот удивлён этому вопросу, но из-за слабости не может выразить это чем-то большим, чем вопросительным взглядом.       — Нет… наверное, нет.       — Нет и поводов беспокоиться, путешественник. Я скажу тебе, если почувствую что-то неладное.       — Хорошо.       Итэр берёт его ладонь в две свои руки. Прикосновение к ним ужасно горячее.       — Я тебе верю.       Почётный рыцарь говорит это с улыбкой. Точно ведь: зачем сомневаться в таком человеке, как Альбедо? Та путаница, якобы возникшая в расследовании, тому подтверждение.       Рыцарю просто нужен отдых.              День за днём шло расследование. Альбедо участвовал в нём, даже будучи в постели с плохим самочувствием: строил дальнейшие теории, а на них основывал рекомендации. Малышка Кли была так обеспокоена, что была с ним всё время, то и дело рассказывая забавные выдумки, истории и сны, изредка получая шанс поиграть с ним.              Вместе с всеобщим напряжением появляется и тяжесть в дыхании: воздух в Мондштадте стал сухим, наполненным чем-то непонятным. И неприятно, и нехорошо. Почему-то каждый вдох происходил словно бы над свинцом.       И даже ветер больше не освежал.              — Мы слишком мало искали тех, кто мог бы стать носителем сердца. Эту возможность тоже нельзя исключать, — подмечает выздоровевший алхимик. Зуд, однако, так и не прошёл: стресс точно изъедает изнутри. Его гложет вина. Множество раз путешественник видел, как тяжело Альбедо теперь смотреть в зеркало. Разглядев себя с недоверием, он отворачивался, хмурился, вздыхал и молча уходил «по делам».       — Но для этого нужно максимально подходящее тело, ведь так? — Итэр засел в кабинете Альбедо уже как родной. Его маршрут всегда сводился именно сюда: утром из отведённой ему спальни в кабинет, оттуда – на очередную экспедицию, после – снова к Альбедо, отчёт и домыслы до поздней ночи. Конечным пунктом являлось царство снов.       — Только если их связь не похожа на паразитизм, где в результате у носителя увеличивается жизнеспособность благодаря паразиту, — алхимик нервно тычет в свой планшет карандашом. В последнее время даже рисование не помогает найти спокойствие.       — Но ведь мог бы, например, волк разрыва стать носителем? Он был создан Рейндоттир, как и… — взглянув на малышку Паймон, сидящую в его объятиях, Итэр дальше промолчал: «Дурин».       — Навряд ли, но из-за мутаций на то возможны шансы.       — Какие могли бы быть внешние признаки?       — Думаю, будь это волк разрыва, то отчуждённое поведение, словно он – изгой. Что по поводу глаз…       В кабинет забегает запыхавшийся Венти. Его внешняя оболочка бледна и устала так же, как и у остальных: если ранее архонт был полон энергии и энтузиазма, то сейчас он выглядит ослабевшим светлячком, что теряет что-то важное. Это бремя не даёт вздохнуть спокойно.       — Мини-Дурин исчез, — звонкий и мелодичный голос барда впервые запинается, становится тише. — От него осталось лишь ядро.              …              — Всё случилось как-то резко, я лишь прикоснулась к нему и вдруг «бац»! — Кли, прижимаясь к Альбедо, сжимала клочки его одежды. — Это же не я виновата, правда?       Юный рыцарь поднимает голову, чтобы увидеть в лице брата надежду. Однако, ровно на секунду, её встречает полное безразличие: его глаза не улыбаются так же нежно и слишком снисходительно, а уголки губ были опущены будто из-за отвращения.       Не дав девочке сказать ни слова, Альбедо берёт её на руки к себе лицом и крепко обнимает, гладя по голове: неторопливо, тихонько, перебирая пальцами пряди белокурых волос.       — Твоей вины здесь нет, Кли, — тон такой же мягкий и нежный, вызывающий в душе максимально приятный и тёплый отклик. — Всё хорошо.       Итэр понимает: в Альбедо тоже накопился негатив, но он не из тех, кто выплеснет его наружу. Однако Джинн, стоящая перед ними, ещё больше разочарована: её вид настолько блеклый, что и не скажешь о её прежней пылкости как действующего магистра.       Ядро дракончика отдаёт лёгким светом, а при прикосновении – теплом. Но всё это только в руках алхимика.              …Итэр просыпается поздно ночью. Заснуть даётся с трудом: голова превратилась в склад сплошных догадок. Слишком много легло на плечи мондштадтцев.       И сам путешественник уже не может уйти. От человеческого, секундного желания сбежать от проблем даже он не может скрыться.       Но нельзя.       Уже слишком поздно.       Да и этот регион слишком красив, душевен и свободен для того, чтобы кануть под гнётом давно ушедшего прошлого.       Он поправляет одеяло, бережно укутывающее Паймон. Судя по её обеспокоенному лицу, она не может найти умиротворения даже во сне, а это, наверное, главный предвестник всех бед.       Переодевшись, блондин решает прогуляться, ведь свежий воздух коснётся не только его кожи, но и разума.              Улицы пусты. Вдалеке слышно успокаивающее журчание фонтана. Оно напоминает, что всё идет своим чередом так же тихо, циклично, несмотря на внутреннее беспокойство. Потихоньку… помаленьку…       Он усаживается на скамью. Тишина окутывает его нынешнее одиночество: нежно касается ушей, залезает в душу, дёргая струны – страшно. Хочешь не хочешь, а страшно. За Мондштадт, за других, за себя. Всё ведь может оборваться уже завтра. Если не завтра – так через неделю, две, три.       Итэр взял прядь своих распущенных волос: его успокаивало какое-либо действие с ними. Все беспокойства становились тише, когда он легонько проводил пальцами по ним; когда их бережно расчёсывала сестра, рассказывая о своих снах. Она нередко приправляла свой сказ шутками, после успевая дёргать брата за сплетённую ею косу.       Точно. Её рядом сейчас определённо не хватает.       И их маленькая семья сейчас порознь.       Тёплая плёнка воспоминаний обрезается светом из кабинета Альбедо. В окне видно две тени: без жестов, без всего – просто стоят и обсуждают что-то. Издалека трудно понять, кому именно принадлежат силуэты, однако рост у их хозяев один.       Безусловно, не к одному путешественнику может прийти бессонница.       Бессонница…              Прошло ещё пару дней.       Успехов не наблюдалось.       Ветер перестал звенеть. Цветы — колыхаться. Солнце — греть.       Весь мир словно замолк перед грядущей бедой. И Венти стал тише.              — Где пропадает Альбедо?       — Не знаю, — пожимает плечами Итэр.       — А где Венти?       — Тоже не знаю, — опускает голову Итэр.       В ответ Джинн молчит, сжимая руки в кулаки и стискивая зубы.       — Альбедо, где Венти?       — Не знаю, — стоя к Джинн спиной, Альбедо занят схемами у окна: вычерчивает их одну за другой на листке планшета.       — А Путешественник?       — С Кли.       — Альбедо.       — Что? — он не поворачивается.       — У тебя всё хорошо?       — Да.       Джинн покидает кабинет.              …              — Прекрати.       — «Прекрати» что?       — Ты издеваешься надо мной.       — Почему сразу над тобой? Только над Мондштадтом. И то навряд ли «издеваюсь». Я бы… подобрал другое слово.       — Это всё он виноват?       — Зависит, что для тебя понятие «виновности». Я же считаю, что просто… понял своё предназначение. Нам лучше задуматься, почему Бездна перевернула статую Архонта Свободы и осквернила её.       Он молчит.       — Мне тоже не нравится.       — Это больно.       — Мне тоже здесь больно… и будет больно. Но я умру, а ты, бог ветра, останешься.       И Бездна окутывает разум, как окутывала и коррозия. Бездна ласкает разум, сглаживает воспоминания и обостряет неведомое ранее чувство — безразличие.       И так на протяжении нескольких суток. Непрерывно.              Мондштадт заливается ярким огнём, взывая людей к слезам. Небо багровеет, принимает удушающий дым; воздухом, некогда наполненным свежестью и свободой, теперь невозможно дышать — больно принимать гарь в себя. И не только потому, что это причиняет вред лёгким: душа плачет. Душа плачет по тем, кто не увидит родных. По тем, кто умирает под обломками. По тем, кто хочет прервать этот цикл, но сам становится его частью.       И даже бог, что видел каждую секунду расцвета своего народа, не может быть с ним сейчас, чтобы разделить каждую потерю, каждую пролитую кровь и слезу, ведь сам проходит через подобное, теряя самого себя.       Путешественник, прижимая к себе Паймон, плачет: его переполняет боль, ведь такой город не должен был пасть так. Он не должен был исчезать, не должен был страдать.       Взрывы и разрушения окутали город неожиданно, слишком резко, громко, но… ожидаемо.       И всё бесполезно, когда детали были спланированы заранее тем, кто почти всегда был рядом.       — Что именно тебе это дало? — раненную малышку Итэр закрывает Гео-конструкцией, чтобы та не пострадала от всего происходящего.       — Я исполнил своё предназначение, Итэр.       Альбедо приземляется с ладоней статуи архонта. Сразу видны капельки чужой крови на его плаще: наверное, они попали на него, когда он проходил мимо человека, на которого упал очередной обломок разрушенного здания. Видно, как алхимик безостановочно чешет шею. Кожа расчёсана до такой степени, что начала расслаиваться, отделяться от тела: она отлипает от мышц, как застарелая плёнка. Плоть его размягчённая, местами натянутая, местами провисает, соединяя островки разлагающихся тканей: тканей, цветом и лёгким сиянием напоминающих то место, где когда-то было сердце настоящего дракона: не человеческое красное, а розоватое, приятно розоватое и одновременно отталкивающее.       Он снимает плащ, расстёгивает пару верхних пуговиц голубой рубашки: вся эта гниль распространяется и дальше, касаясь родимой искры выше ключиц. Глаз Бога отсутствует.       — Мне, если честно, не доставило это того удовольствия, которого я рассчитывал получить. Дурин поделился со мной своими мыслями и чувствами… теми сложными, неоднозначными, что перевернули мировоззрение, — голос его спокойный, как и взгляд. Если он и сошёл с ума, то ещё слишком трезв или по-своему, но… остаётся собой. — Но в расчётах я точно совершил ошибку.       — Что с Венти? — в руке Путешественника появляется меч, взгляд его становится строже, пусть он и только что утёр слёзы. Его душа жаждет верить в то, что с остальными всё обстоит намного лучше: Кэйя с Дилюком сражаются бок о бок с подступившим подкреплением обезумевших монстров, Барбара и Далия оказывают помощь выжившим, а Мика им с этим помогает и ориентирует, получая поддержку Эмбер; Мона, Фишль, Беннет, Рэйзор, Розария, Диона, Ноэлль, Сахароза, Лиза, Кли – все живы и здоровы под чутким руководством Джинн и боевым мастерством Эолы.       — Он вернётся, если справится с осквернением.       Помимо медовых очей, Альбедо чувствует, как множество ведьмовских взоров с презрением изучают его: бегают по нему взглядом, не понимая, почему он решил избрать себе ту же судьбу, что и братья. Алиса точно не рада этому.       А Рейндоттир? Одна из пяти грешниц, член Ведьминого шабаша, наставница, мать? Та, что сеяла столько надежд на единственное своё успешное творение?..       — Давай так: одолеешь меня – я расскажу всё о том, что сделал с владениями Мондштадта и по какой причине. Мне не хотелось бы лишать твою сестру брата, поэтому надеюсь, что иначе не произойдёт, — одна из его рук держит меч, вторая – становится чем-то нечеловеческим, похожим на лапу дракона, где каждое сухожилие, живя своей жизнью, представляет опасность. — У тебя было столько побед. Пополни их список.       Итэр атакует первым. Каждый его замах отточен временем, что он провёл в битвах. Пользоваться силой элементов ещё рано, ведь частичкой души он ещё верил в то, что их Альбедо вернётся. Их Альбедо, спокойный и рассудительный Альбедо: рыцарь, наставник, брат… Нужно только устранить застрявшее в нём прошлое.       Стиль боя алхимика смешан со сдержанностью и самобытностью: рука, делая резкий выпад вперёд, нередко когтями вцеплялась в асфальт, с ужасным скрежетом разрезая его. Если та попадёт в тело, то, скорее всего, разорвёт его на части вместе с внутренностями.       Лезвие за лезвием, удар за ударом — Итэр лишается кисти. Болезненный шок действовал недолго: пришлось опомниться, когда лапа зверя вновь потянулась к нему, чтобы раздавить.       Голова кружится, ноги едва слушаются: вторая рука окутывает пострадавшую Гео-перчаткой, похожей на «протез», что временно остановит кровопотерю. Каменными пальцами навряд ли будет легко шевелить, но лучше так.       Крик боли за криком, шипение за шипением — путешественник лишает Альбедо обеих рук.       И они останавливаются. Оба. Им нужна отдышка, пару секунд на то, чтобы отдохнуть, взвесить решения. Пару секунд на понимание того, что должно быть дальше. Их спины опущены, грудь вздымается, пока лёгкие жадно впитывают воздух.       Но руки Альбедо отрастают вновь: воссоздаются, словно обычные клетки в организме; сплетаются, словно лозы. Друг за другом, создавая в результате обычные, человеческие руки, что вот-вот перестанут таковыми быть. Но взамен разложение по телу лишь распространяется: плечи опаяны тёмно-розовым цветом.       Нет. Нельзя дожидаться, пока регенерация перестанет действовать.       Нельзя дожидаться, пока Венти постигнет скверна.              Рядом с ними трясётся земля, рядом с ними рушатся арки и вянут цветы.       Путешественник старается вымотать некогда хорошего напарника.       Путешественник старается покончить с тем, кто некогда был пытливым алхимиком.       С тем, кто тоже любил. Кто тоже имел семью.       Но оступился.              — Путешественник, знаешь, — прерывает тишину Альбедо. Его руки, занятые сплошной писаниной, без перчаток казались ещё тоньше. Ногти у него ломкие, светлые. — Вчера, когда Кли посадила то семя в знак надежды…       Итэр, сидящий на стуле напротив рабочего стола алхимика, поднимает уставшую голову, ранее лежащую щекой на поверхности. Глаза едва держат фокус на напарнике. Он заинтересованно поднимает брови, поддерживая рукой подбородок, чтобы не уснуть: на улице поздняя ночь, и оба уже достаточно долго живут с глубокими мешками под глазами.       — После её ухода земля тут же начала бродить, испускать тепло, как если бы внутри происходило гниение, — Альбедо даёт пальцам отдохнуть. Взгляд его блеклых очей падает на струящиеся локоны путешественника: они слабы, но всё ещё отдают лёгким светом, будто бы летнее солнце, не уходящее до самого конца дня. — Я понял, что это правильно. Семя не может прорасти в неподвижной, «мёртвой» земле. Она должна разложиться, стать мягкой, тёплой, насыщенной смертью прежних форм жизни.       Сквозь пелену сонности и усталости Итэру тяжело воспринимать слова чётко, даже если они подобраны максимально просто.       — Что ты… — перебивает тот себя зевком, — хочешь этим сказать?       — Даже разложение — часть цикла. Семя даёт всходы лишь там, где уже что-то умерло.       — Это… удивительно странно, но работает?       Видя, как сильно почётный рыцарь жаждет попасть в царство сна, алхимик не хочет ему отказывать:       — Лучше иди в свою комнату, Итэр, тебе нужен сон.       — А ты?       — Мне ещё многое нужно обдумать…       …       Альбедо придавило крылом скромной Статуи Архонта, что в ходе боя была разрушена вдребезги. Белокурые волосы ужасно растрёпаны, одежда – в пыли, грязи и крови, но лицо – в смирении. Тело усеяно розоватыми пятнами, где горячая кожа уже постепенно становится мягче.       Регенерация отняла у него слишком много, чтобы сейчас восстановить потерянную руку, поломанные рёбра и кости. Восстановить его. Восстановить то, что когда-то делало его полноценным «Альбедо».       — Я не хочу этого. Скажи, что ты можешь починить себя, — Итэр вздымает остриё меча над левой грудиной приятеля. — Альбедо…       — Я слишком много потратил сил для того, чтобы поддерживать в себе гнев Дурина, — говорит он, глядя ровно в глаза почётного рыцаря. — Мы созданы из разных горизонтов. Бездна, оставшаяся в нём и ранее ослепившая его, уже коснулась и меня. Навряд ли я до-…       — Ты же с самого начала всё знал. Знал, что умрёшь.       — Я умру вместе с тем, что любил. Чтобы вырасти. Я всё это сделал для того, чтобы посеять новое семя.       — Ради одного ты пожертвовал несколькими?       — Ради множества в будущем я пожертвовал несколькими в нынешнем.       — Но ты травил воздух, что был так свеж. Ты травишь архонта и убиваешь невинных.       — А как встать, не упав?       — Чтобы расти, необязательно падать.       — Но людская природа слепа: пока они не совершат огромнейшей ошибки, что повлечёт за собой непоправимые последствия… они решат, что всё хорошо и сейчас.       — Но и хуже делать незачем.       — Может быть.       Рука путешественника дрожит. Культя, откуда кровь не сочится лишь благодаря Гео-конструкции, заменяющей перчатку, уже и не чувствуется. Но зато чувствуется, как горячие слёзы обрамляют щёки: ему не хочется верить в то, что сегодняшний день заставит Мондштадт быть одной ногой в могиле. И хочется верить, что это лишь сон: даже не другая реальность, а просто кошмар от ноющей усталости.       — Барбатос не может ждать так долго, а моё воскрешение не сыграет на руку, если Путешественник промахнётся даже на сантиметр.       — Ты называл меня по имени.       — Было приятно называть тебя так. Не только чтобы внушать доверие.       Путешественник молчит. Один удар – и нет, решится далеко не всё… предстоит ещё столько проблем… но уйдёт одна из них.       — Альбедо, это точно убьёт тебя?       — Да. И Дурина вместе со мной. Я позаботился о том, чтобы всё, что от него осталось в Тейвате, было во мне.       Лезвие меча пронзает плоть: сердце алхимика, смешавшись с ядром, осталось таким же мягким и трепетным, пусть и с виду чёрствым.              Глубже.       Глубже.       Глубже вонзается остриё.       Сильнее.       Сильнее.       Сильнее извивается оно в органе.       Громче.       Громче.       Громче замолкает тот, на чьих плечах взваливается очередная ноша, о которой без толку рассказывать.       Выйдя из стен свободолюбивого города, Итэр чувствует тяжёлый взгляд на себе: близкий, родимый. Совсем не местный, никак нет: на мосту, посреди всех обломков и трупов монстров, нет никого живого.              Наверное, ей жаль, что всё так вышло.       Но даже сейчас она не может его обнять.