Бесы

      В четверг всё с Боковым становится понятно уже на первом перерыве.       Для начала он выстраивает трёхэтажную матерную конструкцию и всем своим видом показывает, что ответное блеяние подчинённых даже слушать не будет. Затем просто сдёргивает свою кожанку со стула, на ходу достаёт из кармана пачку «Примы» (Тимофея каждый раз передёргивает, когда он её видит) и уходит в курилку. Злой как цепная псина.       А злые собаки — потому что голодные. Ну, преимущественно. Так?       Может, сводить Женьку куда-нибудь после работы?       Ну, знаете, выбрать место поприличнее бара, где они обычно отсиживаются до полуночи, обсуждая всё подряд: от кем-то запоротых снимков расчленёнки и прочих рабочих моментов до планов на ночь. Ещё не из тех, которые «к тебе или ко мне?», но к этому очень близких.       Вы не подумайте: всё уже случилось — и не раз. Бывало даже не тёмной ночью со стыдливо выключенным повсюду светом. Но жили они с Боковым вот уже год с небольшим всё равно по отдельности. В смысле, пока.       Когда-нибудь это изменится.       Тимофей отодвигает жёванную занавеску и задумчиво глядит на Женьку через давно не мытое окно. С высоты второго этажа хорошо видно, как он с удовольствием раскуривает свою сраную «Приму», выдыхает длинные облака дыма и, щурясь, смотрит куда-то вдаль.       Тимофей бы тоже не прочь перекурить, но это позже. Подходить к такому Бокову — себе дороже. А уж если заговорить… Сто процентов облает, нахамит и укусит. И не факт, что фигурально.       Интересно, что с ним?       Приходится отойти от окна (палишься, Тима, палишься), вернуться к столу и заставить себя сесть за компьютер.       Тимофей рассеянно крутит колёсико мышки и пялит в монитор, ничего перед собой не видя — а сам мысленно перебирает варианты один за другим.       Ну не мог чей-то проёб секундно довести Бокова до кипения. Он, конечно, мужик горячий, но чтоб вот так с полоборота… Хотя как-то раз он за опечатку в описи улики коллегу чуть не уволил. И ещё месяц потом припоминал.       Нет. Здесь явно что-то ещё.       Что-то, до чего дойти может только Тим — с его-то расширенной базой данных о Жене.       С другой стороны, даже он порой что-то упускает. Вон неделю ходил ни сном ни духом про Женькино состояние. Думал, что всё нормально.       А Боков — бессовестно скрытный жук.       — Чего это с ним? — спрашивает Тимофей у Витьки, недвусмысленно поведя подбородком в сторону стола начальника.       Витька жмёт плечами.       — Бог его знает. Который день уже.       Тим жуёт губы и снова обращает невидящий взгляд в монитор.       Наверное, понять, что Боков не в духе уже неделю (сегодня же четверг) можно было и раньше. Просто у Тима то одно, то другое, третьим погоняет, и заметить перемены в настроении перманентно недовольного старшего следака — задачка без того непростая.       Впрочем, Тимофей всё равно виноват. Он-то первый должен был заметить, что с Женькой чё-то не то. Они же с ним вроде как…       Тим вздыхает, подпирая щёку кулаком.       Ладно. Он постарается загладить свою вину.

***

      На перерыве Тимофей ловит момент, чтобы остаться с Боковым наедине.       Еле находит Женю в архиве — чуть лбами с ним не сталкивается на выходе и едва успевает затормозить, чтобы с размаху в него не врезаться.       — Привет.       Женька, слегка опешив, поднимает на него взгляд исподлобья.       — Ну здорóво.       Неловко как-то выходит. И… мило даже.       Тимофей еле сдерживает улыбку — она же щас вообще не к месту.       Дело в том, что у них с Боковым разница в росте — целая голова, если не все полторы, и Тиму каждый раз приходится к нему наклоняться, чтобы…       — Алё, гараж! — Женя резким рывком возвращает его с небес на землю.       Буквально роняет через прогиб с грохотом, успевай только зубы собирать. И смотрит теперь своими тёмными глазами в упор — аж внутри всё переворачивает. Видно, что до сих пор бесится.       Понять бы — из-за чего.       Как там Тимофей выразился? Мило?       Ага. Мило. Очень даже.       Если не помнить, что Боков может и двинуть. А удар у него будь здоров. Тимофей разок на собственной шкуре проверил — на всю жизнь вперёд хватило.       — Шо на проходе-то встал, как баран, а?       Тим, наконец отвиснув, спокойно спрашивает:       — У тебя всё нормально?       Боков чуть сдувается, опускает плечи, и, ссутулившись, сразу становится ещё меньше ростом.       Правда, выражение лица так и остаётся на уровне «ты давай не начинай».       — Ты давай не начинай. Пройти дай, ну. Работы до жопы.       Тимофей даже не двигается. Если уж решил играть настойчивого, играть надо до конца. Глядишь, Женька оценит.       — Рассказывай, — Тимофей прислоняется плечом к дверному проёму, осознанно блокируя пути отхода. — Я, может, помогу чем-нибудь.       Боков смотрит на него снизу вверх ещё секунды три, затем приближается вплотную. От этого мува хочется увернуться — и одновременно податься ему навстречу, сокращая расстояние между их с Женей лицами до минимума.       Тимофей остаётся на месте — не без труда, надо сказать.       Боков поднимает брови — так, что его лоб тут же покрывается продольными морщинами — и угрожающе низким голосом говорит:       — Шо, дел срочных нет, Волох? Так я их тебе организую.       Тимофей быстро прикидывает: поблизости нежелательных наблюдателей нет, и из-за угла никто не выскочит незамеченным. В архиве тихо и безлюдно, как на кладбище. Никто не видит.       А у них вроде негласное правило есть: если никто не видит — значит можно.       Можно?       Тимофей наклоняется, чтобы поцеловать Бокова, но успевает оставить только влажный след на его губах.       — Совсем, шо ли, страх потерял?! — рычит Женя.       И, отшатнувшись, быстро вытирает губы рукой — тем местом, где ладонь переходит в запястье.       Дурацкая эта его привычка. Сколько Тим бы ни говорил, что ему странно такое видеть — будь то смазанный чмок украдкой где-то вдали от людей или долгий и чувственный засос дома, когда оба максимально расслаблены. Сколько ни жалуйся, Боков после поцелуя всё равно автоматически трёт рот рукавом пиджака, рубашки или так просто — рукой.       И вот сейчас — то же самое. Как впервые. Как с чужим.       — Жень…       — Не женькай мне! — рявкает Боков.       Отталкивает Тима и уходит, бубня себе под нос что-то про «понабирают, блядь, озабоченных, сука». Напоследок ещё дверью хлопает со всей дури.       Тимофей смотрит в пустое пространство перед собой и вздыхает.       — Ну класс.       После архива Боков вообще из себя выходит: рвёт и мечет. Волоху даже стыдно как-то становится перед сослуживцами. Он, вообще-то, как лучше хотел, а получилось… Как получилось.       На Тимофея Боков, конечно, ни взгляда не бросает больше в тот день.       Ходит весь наэлектризованный, дёрганный и хмурый — в смысле, больше обычного. Придирается к словам, хает попадающиеся под руку отчёты, а под конец совсем звереет: срывается на молоденькую практикантку мвдшного вуза и прилюдно доводит бедняжку до слёз.       — Тиш-тиш, — говорит Тимофей, вкладывая бумажный стаканчик с чаем в трясущиеся девичьи руки. — Евгений Афанасьевич у нас сегодня не в духе. Он хороший человек, но резковатый, старой закалки. Не обращай внимания.       Четверг Тимофей успешно проёбывает и, разумеется, предложения встретиться после смены не получает. Когда время подходит к шести, Боков отпускает группу и зачем-то во всеуслышание объявляет, что едет опрашивать свидетелей. Один.       Тимофей грустно смотрит ему в спину, исчезающую в коридоре, и послушно идёт домой с остальными. Тоже один.       Ситуация, кажется, выходит из-под его контроля.       Проезжая мимо их бара, Тимофей думает, что завтра просто обязан получить ответы — иначе промучается все выходные.       Поэтому в пятницу, зная, что Женя заявляется на работу первым, он по свободным дорогам мчится в участок пораньше — в надежде сделать что-то приятное для начальства. И заслужить его внимание.       И каково же удивление Тима, когда в половине восьмого он обнаруживает Бокова уже сидящим за своим столом с сигаретой в зубах. Осунувшимся, измотанным и всё ещё чертовски злым.       Да, ситуация точно выходит из-под контроля.       — Чё в самую срань припёрся? — вместо приветствия говорит Боков, вынимая изо рта изжёванную сигарету.       На рабочем месте он не курит, но часто только для душевного успокоения грызёт мягкие фильтры своей «Примы» — иногда до такой степени, что потом сигарету остаётся только выкинуть.       — А ты?       Без разрешения Тимофей входит в кабинет начальника, прикрывает за собой двери. Ощущение, будто его на ковёр вызвали и отчитывать будут, хотя вроде как припёрся сам. Почти напросился.       — А я и не уходил.       Боков прислоняет измусоленную сижку к стеклянному боку пепельницы — рядом с остальными шестью, такими же изуродованным — и Тимофей с ужасом понимает, что это, наверное, правда.       — Ночевал, что ли, тут?       — Может, и ночевал.       — С ума сошёл.       Боков, отпивая кофе из кружки с тёмными кольцами, усмехается в неё почти без сарказма.       А вот Тиму ни капли не смешно.       Женька и без того худой — даже слегка дистрофичный. Лицо с заострившейся линией челюсти и кожей, натянувшейся на загорелых скулах, больше напоминает череп. Ощущение, что мышцы у Женьки только в плечах остались — да и тех под складками пиджаков не видно.        Тимофей отмахивается от мысли о том, что Боков прячет под своими старомодными пиджаками.       — Зачем? — и силой возвращает себя в тесный кабинет.       К уставшему Женьке, искусанным в труху фильтрам «Примы» и слепящему свету настольной лампы.       — Кто-то же должен разгребать то, шо вы тут нахуевертили, — отвечает Боков, лениво закидывая ногу на ногу. — Особенно эта пизда.       Тимофей морщится, словно укололи его, а не малознакомого ему человека.       — Хватит уже, — говорит он укоризненно. — Она же женщина.       Не может не сказать, хотя знает, что Боков только закатит глаза или цокнет языком и что спорить с ним бесполезно. Для него на свете только две настоящие женщины были — мать и бывшая жена. Царствие им обеим небесное.       Боков кладёт локти на стол.       — Не женщина, а студентка пока ещё, — странная улыбка наползает на его губы. — А шо, нажаловалась тебе вчера?       — Ну, было, — говорит Тимофей, ничего не скрывая. — Обидел ты её сильно.       — Переживёт, — беспечно улыбается Боков одними губами. — Рядом ж крепкое мужское плечо есть.       На этом моменте Тимофею сложившаяся ситуация становится уже наполовину более понятной. Издевательства Бокова теперь можно объяснить логически — хотя бы основную их часть.       Не успев отфильтровать мысль от лишних эмоций, Тимофей выдаёт:       — Ты, э-э, ревнуешь, что ли?       Боков сталкивается с ним тёмными глазами, больше не улыбаясь. Со стороны — смотреть страшно, но Тим наизусть все Женькины реакции знает. И чувствует: безопасно. Можно идти дальше.       Можно.       — Ты эту херню брось, — говорит Боков бесцветно. — А то, бля, на выговор себе насочиняешь.       — Рабочий день ещё не начался, — говорит Тимофей, подходя ближе. — Мы с тобой сейчас не из тех отношений разговариваем.       — Да? А из каких же?       Если идти атакой на Бокова, то сразу с козырей. Иначе рискуешь просрать партию на первом же ходу и по итогу уйти ни с чем.       Тимофей же твёрдо решил сегодня остаться победителем. Или хотя бы прощённым.       — Ты мне скажи, — как бы невзначай он подкрадывается уже вплотную и теперь стоит, возвышаясь над Боковым. — Какие у нас отношения, кроме рабочих?       — Ты это брось, сказал!       Боков давления не выдерживает: вскакивает, едва не уронив под собой стул, и опять смотрит волком. Злющий, голодный, взбудораженный — вот-вот всечёт между бровей.       Такой привычный и родной Женька.       — Спокойно, — мягко улыбается ему Тимофей. — Не нервничаем. Я, так-то, только ради тебя пораньше пришёл.       Даже если это сбивает Женю с толку, виду он не подаёт. Держится независимо и гордо.       — Нахрена?       Тимофей отводит взгляд и пожимает плечами, не переставая улыбаться. Кое-что ещё становится ему ясно — пока только в качестве одной гаденькой гипотезы.       — Подготовить бумажки, — говорит Тим как ни в чём не бывало. — Срач прибрать. Кофе тебе, в конце концов, заварить. Чтобы увидел, какие у тебя ответственные и прилежные подчинённые. Как они тебя ценят. Как ты им нужен.       Боков отмахивается от его слов, как от надоевшей мухи, и на поводу не идёт.       — Хорош лясы точить, достал.       Что ж, ладно. Ожидаемый промах. Проще свои штаны съесть, чем к Бокову подлизаться.       А если его же обычными методами — напрямик?       — Жень, я просто пытаюсь понять... Что происходит?       На секунду Боков как будто о чём-то задумывается. Тимофею даже кажется, что вот он — момент истины. Сейчас ему всё на блюдечке и выложат.       Ага. С голубой каёмочкой.       Секунда проходит, Боков возвращает лицу грозное выражение и спрашивает:       — Ты о чём?       — Давай-давай, — деликатно, но настойчиво подбадривает его Тимофей. — Тебе сорокет скоро: мальчик взрослый. Говори, что чувствуешь.       Боков нервно чешет затылок — значит, думает или нервничает. Или и то, и другое.       — Голову мне харэ морочить, Волох.       — Говори уже.       — Ой, отъебись уже. И иди работай, раз уже тут, заёба.       И напрямую не получается, вы поглядите!        — Кажется, я понял. Знаешь, поговорка очень точная в народе есть: что на уме, то и на языке.       — Ну и шо?       — А то, что у тебя в последнее время речь интересная, я заметил, — отвечает Тим и начинает перечислять, загибая пальцы: — «Отъебись», «заебал», «проебали» и много однокоренных.       — Ты к чему это клонишь?       — Недотрах? — и глазом не моргнув выдаёт Тимофей.       Боков выдыхает через рот и издаёт звук, больше похожий на животный, чем на человеческий.       — Блядь. Как же ты меня зае… — недоговорив, он опускает голову и ухмыляется. — Блядь! Из нас двоих члены тут явно только у тебя на уме. Ну или пёзды, хер тебя знает.       — Тихо-тихо, не бушуй, — Тимофей нежно берёт его за плечи и бережно поглаживает. — Мы ж выяснили, что на работе, да и вообще везде, я на тебя только смотрю. Честно.       — Иди нахуй, Волох, — Женя пытается отодвинуться, но ничего не выходит.       — Как скажете, товарищ начальник.       Тимофей делает осторожный шаг вперёд, заставляя Бокова сесть на стол и вцепиться пальцами в его неотёсанный край, как в спасательный круг.       — Ты шо задумал?       Он расставляет руки, и ткань его бордовой шёлковой рубашки натягивается на плечах вслед движению. Теперь хорошо видно участок кожи над грудью, яремную впадину и отходящие от неё острые ключицы.       Ну загляденье.       — Помнишь, что рабочий день ещё не начался? — Тимофей с трудом поднимает  взгляд, чтобы встретиться с Боковым глазами.       Не получив ответа, он наклоняется и целует его — уверенно, мокро, прямо как дома. Наверное, именно поэтому — от неожиданности поворота — Жене нужно несколько секунд, чтобы подгрузиться и только потом оказать сопротивление.       — Ты шо творишь-то, а?! — отстранившись по возможности своего положения, шипит он. — Опомнись! Щас люди придут, а мы…       Щас — это минимум минут через сорок, думает Тимофей. За это время он, если захочет, успеет сделать с Боковым что угодно.       — Что — мы?       — Пидорством занимаемся, — уворачиваясь от нового поцелуя, приглушённо говорит Боков.       — И пусть. Мы же тихо.       — Ёбнутый.       — О, кстати, ещё слово в копилочку.       — Заткнись уже, — говорит Женя ему прямо в губы.       Шарит взглядом по чужому лицу — уже не столько злой, сколько возбуждённый. И наконец позволяет поцеловать себя.       А потом и руки распустить.        Удивительно. Даже не отбрыкивается почти.       Неужели Тимофей успешно раскрыл дело?       В награду Боков больно прикусывает ему нижнюю губу, но вместе с тем разрешает приобнять себя за талию и       скользнуть ладонью вниз по гладкой бордовой ткани.       Ощутив свободу действий, Тимофей вмиг наглеет. Расстёгивает пуговицу на чужих штанах, коротко жужжит «молнией» и, небрежно выправив край рубашки, просовывает ладонь в образовавшуюся щель.       Там, внутри — горячо, чувствительно и уже твёрдо.       — Приятно?       Боков не отвечает. Только мычит сквозь зубы что-то отдалённо похожее на положительный ответ.       Конечно, приятно ему. Кому не приятно, когда член через трусы сжимают с такой силой, что, наверное, звёзды перед глазами летят?       А если взяться за резинку боксёров, оттянуть её и…       — Волох, ты совсем уже ох-х-х…       — Да-да, — ласково приговаривает Тимофей. — Совсем уже.       Он запускает руку под ткань чужого белья и пытается отстраниться, чтобы заглянуть Бокову в глаза, но тот держит крепко, мёртвой хваткой. Душит, прижимаясь грудью к груди. Не даёт себя рассмотреть. Как и в любой другой раз при свете дня.       Женька только в глубокой темноте раскрывается. Как экзотический цветок под лунным светом. Такие есть — Тимофей знает.       — Ну, попробуй сказать, что тебе не нравится, — шепчет он Жене на ухо на грани с предъявой. — Что тебе не это надо было.       — Может, и это. Но… — Боков прерывается, чтобы вдохнуть. — Сука, но не здесь же!       — А где же? — перездразнивает Тимофей. — В архиве вчера ты мне не дал, домой тоже не пригласил. Проблему не обрисовал. Мол, сам догадывайся. На вот теперь, получай.       Он понятия не имеет, откуда всё это берёт и, главное, как вывозит, но опасения получить в морду нет совсем. Пи́здить Женька его точно не будет. Может быть, после…       Сейчас ему не до драки. Сейчас он под Тимофеем напрягается всем телом, вздрагивает и кусает губы — изо всех сил сдерживает тихие стоны.       Даже если всей картины не видно, воображение подсказывает Тимофею, как Боков жмурит глаза, как его впалые щёки заливает лихорадочный румянец, как брови изломанным изгибом взлетают вверх. Как он без слов просит большего: теснее, крепче, быстрее…       Бля. Немного, оказывается, надо, чтобы у него тоже колом встал.       Поза — пиздецки неудобная, и у Тима постепенно затекает спина. Приходится свободной рукой упираться в столешницу, а голову устроить на Женькином плече, чтобы не упасть вдвоём с этого стола.       Впрочем, так легче дотянуться до подрагивающей жилке на шее Бокова — губами и языком.       — Бля, Волох, — полушёпотом говорит Женя, обжигая ухо сбитым дыханием. — Прекрати… Я не смогу тут.       — Не придуривайся, — отвечает Тим куда-то в район кадыка. — Всю неделю, оказывается, меня провоцировал, а теперь заднюю даёшь. Так не пойдёт.       Говорит, а сам ускоряет темп, заставляя Бокова крепче сжать ноги на его бёдрах.       — Блядь, сука, если я рубашку или штаны себе обкончаю… те пиздец.       — Хочешь, сниму?       — Хошь, нос тебе сломаю?       Тимофей только смеётся в ответ,       непроизвольно толкаясь ему навстречу и даже через свои джины и брюки Бокова чувствуя жар его кожи. Сука, он бы его на этом столе…       Ладно, как-нибудь в другой раз. Это на помечтать перед сном.       Сегодня Тим наслаждается спонтанной утренней дрочкой. И Женей — распалённым, растекающимся под ним в лужу, почти пьяным.       Если б каждая смена так начиналась… Глядишь, люди бы счастливей были — и мир в целом лучше бы стал.       Растрачивая последние силы, Боков дрожит ещё полминуты, спотыкается на самой вершине и с глухим полустоном кончает Тиму в кулак, вцепившись пальцами в его плечо.       — Ну как? — говорит Тимофей спустя некоторое время. — Легче?       — Бывало и хуже, — выдыхает Боков, отклоняется назад и пальцами тянется поправить растрёпанную чёлку Тимофея. — Но спасибо, шо спросил.       — Вот ты сука, — фыркает тот в ответ. — Салфетки есть?       — Заключения с места преступления свои возьми. Ими сперму вытирать — самое то.       — Злой ты пиздец, Жень.       — Знаешь, чей косяк.       — Знаю. Вечером доработаю.       Боков застёгивает штаны, заправляет в них рубашку и тянется за пачкой «Примы». Чтобы на этот раз покурить по-настоящему.       — Срок те до понедельника, — говорит Боков, вкладывая сигарету между губ. — Понял?       До понедельника? Он шутит?       Да шутит, конечно. Выходные только вдвоём они ещё не проводили. Не считая внеплановых выездов на место, естественно.       — Ну, шо остолбенел? Топай давай. И кофе мне завари.       Он не шутит.       Влюблённо улыбаясь, Тимофей уходит в сортир. Там, включив кран, тщательно моет руки, рассматривает своё отражение и мечтательно думает, на что потратит вечер пятницы и, как оказалось, все выходные.       Заласкает Женю, вжав его лицом в подушку, разложит на постели, как следует растрахает, вылижет с головы до ног и ещё раз извинится — глубоким отсосом.       Ну, только в том случае, если не успеет сегодня взбесить его до шести вечера.       Тимофей снова наклоняется над раковиной и обдаёт лицо холодной водой, приводя себя в чувство.       Опасно всё-таки им вот так работать. В смысле, вместе.