Лёд и пламя

Городской автобус, старый и скрипучий, трясло на разбитой дороге, так что зубы стучали, а кости ныли. Му Цин стиснул челюсти, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не смотреть в окно. Эти ухоженные улицы, будто вылизанные языком безразличия, яркие, кричащие вывески, люди в дорогих, будто только что с обложки журнала, куртках — всё это вызывало у него не просто отвращение, а тошнотворное, жгучее чувство чужого, незаслуженного благополучия. «Как будто они даже не знают, что где-то есть города, где люди замерзают в своих квартирах, пытаясь согреться дыханием», — подумал он, сжимая потёртый, до дыр заношенный рюкзак, в котором лежали такие же хрупкие, как его надежды, документы для поступления. Вдруг автобус резко, с визгом тормозов, дёрнулся вперёд, и кто-то грузно, с тяжёлым выдохом, рухнул на сиденье рядом, едва не выбив из него дух. — Эй, подвинься, а? — раздался задорный, слегка насмешливый голос, звонкий, как колокольчик на ветру. Му Цин медленно, с усилием, словно ему приходилось ворочать каменную плиту, повернул голову. Парень в ярко-красной куртке, до неприличия выделявшейся на фоне серой толпы, ухмылялся, держа в руках стаканчик с кофе, который чуть не пролил прямо на его драгоценный, единственный свитер. Его волосы, растрёпанные, цвета воронова крыла, чуть прикрывали глаза. — Сам подвинься, — буркнул Му Цин, его голос был глухим, словно исходил из-под земли. — Ого, да ты колючий! — Парень рассмеялся, звонко и беззаботно, но, кажется, ни капли не обиделся. Он протянул руку. — Ши Цинсюань. А ты, видимо, новенький? Я тебя раньше здесь не видел. Му Цин проигнорировал протянутую руку, его взгляд был острым и холодным, как лезвие. — А тебе какое дело? — Просто интересно. — Ши Цинсюань опустил руку, не смутившись. — Ты же явно не отсюда. От тебя так и прёт… провинциальностью, что ли? Му Цин промолчал, отведя взгляд к окну. Но Ши Цинсюань, кажется, вообще не умел читать атмосферу, не замечал ни угрюмого молчания, ни желания, чтобы от него просто отстали. Он был как луч солнца в заплесневелом подвале. — Ладно, не дуйся. Вот, держи. — Он вновь протянул руку, на этот раз со вторым, нераспечатанным стаканчиком кофе. От него исходил чудесный, манящий аромат. — Мне не надо, — резко ответил Му Цин. Он не хотел быть должным. — Да брось, я всё равно купил два. Иначе выкину, жалко же. Бери, пока горячий. Му Цин хотел вновь огрызнуться, но его слова застряли в горле. Его взгляд упал на стаканчик, на его запотевшую поверхность, на едва заметный пар, и вдруг он ощутил, как от напитка исходит такое пронзительное, почти осязаемое тепло. В его городе уже давно не было таких мелочей — горячего кофе просто так, просто потому, что кто-то купил лишний, просто из доброй воли. Там были только холод и борьба. Он медленно, почти неуклюже, взял стакан, не сказав даже «спасибо». — Ну вот и славно, — Ши Цинсюань вновь ухмыльнулся, его улыбка была широкой и какой-то слишком уж открытой. — А то с таким лицом тебя в универе за киллера примут. Или за того, кто не спал неделю. Му Цин фыркнул, и это фырканье прозвучало удивительно похоже на смешок, несмотря на его собственное нежелание. — Ты вообще всегда такой… навязчивый? — Ага, — Ши Цинсюань кивнул, его глаза весело блеснули. — И ещё я упрямый, как осёл. Так что если решил с тобой подружиться — ты обречён. Можешь даже не сопротивляться. Му Цин хотел бросить ему в лицо что-то колкое, хотел поставить его на место, но вдруг, задержав на секунду взгляд на этом болтуне, заметил нечто… знакомое. В глубине этих беззаботных, смеющихся глаз была та же упрямая, несгибаемая искра. Та же потаённая злость на весь мир, просто спрятанная за безупречной, ослепительной улыбкой. Может быть, он ошибался насчёт него. Или, может быть, этот проклятый, чужой, благополучный город был не таким уж холодным, как ему казалось. Возможно, здесь, в этом шумном автобусе, только что нашёлся его собственный, маленький огонёк. *** Университетский двор кишел студентами, словно разворошенный улей. Смех, обрывки разговоров, звонкие голоса, музыка из чьих-то наушников — всё это сливалось в оглушительную какофонию. Му Цин стоял чуть в стороне, прижавшись спиной к холодной стене учебного корпуса, сжимая в руках расписание, края которого уже начинали заламываться от нервного напряжения. Всё здесь казалось слишком ярким, слишком шумным, слишком чужим — будто он очутился в другом измерении, где люди жили, не зная, что такое борьба за выживание. — Эй, Северный Ветер! Знакомый голос, звонкий и наглый, прорезал гул толпы, заставив Му Цина вздрогнуть. Он обернулся. Ши Цинсюань, словно яркая вспышка среди серых будней, махал ему рукой, пробираясь сквозь студентов с грацией природного лидера, обходя всех так, будто они были не препятствиями, а декорациями его личного шоу. Красная куртка горела огнём. — Ты что, преследуешь меня? — хмуро бросил Му Цин, стараясь придать своему голосу как можно больше льда. — Ага, я теперь тень твоя, — Ши Цинсюань усмехнулся, щёлкнув пальцами прямо перед его носом. — Или, скорее, твой путеводный огонёк. Кстати, ты в какую группу попал? Надеюсь, не в ту, где профессор Ли читает свои лекции по философии? Он же спать укладывает лучше любого снотворного. — 304, — выдавил Му Цин, не желая продолжать разговор, но чувствуя, как его стены начинают давать трещины под напором чужой энергии. — О, так мы вместе! — Лицо Ши Цинсюаня озарилось широкой, искренней, до неприличия открытой улыбкой. — Значит, судьба, не иначе! Или, как минимум, боги решили, что ты нуждаешься в моей потрясающей компании. Му Цин хотел что-то резко возразить, поставить этого наглеца на место, но не успел. В этот момент к ним, словно по сигналу, подошла стайка студентов — две девушки, одетые по последней моде, и пара парней, выглядевших как герои какого-то молодежного сериала. — Цинсюань! О, а это кто? — Одна из девушек, в тонких, почти невидимых очках, подчеркивающих её проницательный взгляд, оценивающе оглядела Му Цина сверху донизу, её взгляд скользнул по его скромной одежде, по его нелюдимому виду. — Новый друг! — Ши Цинсюань, ни на секунду не сбавляя энтузиазма, хлопнул Му Цина по плечу, отчего тот чуть не поперхнулся и болезненно скривился, но, к своему удивлению, не оттолкнул руку. — Знакомьтесь: это… ты как, кстати? Я так и не спросил! — Му Цин, — глухо ответил Му Цин. — Му Цин! — Ши Цинсюань повторил его имя, словно пробуя его на вкус. — Вот! А это наши, — он махнул рукой на своих спутников. — Друг? — Му Цин скривился ещё сильнее. — Мы знакомы всего два часа. Ещё вчера я тебя вообще не знал. — Ну и что? Я уже чувствую, мы с тобой на одной волне, — Ши Цинсюань подмигнул, и в его глазах блеснул тот самый, неукротимый огонёк, который Му Цин уже успел запомнить. — Или, по крайней мере, я чувствую, что тебе очень нужна моя волна. Девушка в очках засмеялась, прикрыв рот рукой. — Ох, он всех так забирает. Будь осторожен, Му Цин. Скоро он тебя втянет в какую-нибудь авантюру, и ты не успеешь опомниться. Му Цин хмуро, подозрительно посмотрел на Ши Цинсюаня, чья улыбка, казалось, стала ещё шире. — Какие ещё авантюры? — О, — глаза парня блеснули азартом. — Всё самое интересное! Например, в прошлом семестре мы сбегали с лекций, чтобы забраться на крышу обсерватории и посмотреть на метеоритный дождь. Или… — Нет, — резко, отчётливо оборвал его Му Цин, отчего Ши Цинсюань на мгновение запнулся. — Я сюда учиться пришёл. У меня нет времени на… глупости. Ши Цинсюань на секунду замер, его улыбка чуть поблекла, но тут же вернулась с новой силой. Он запрокинул голову и рассмеялся, но в этом смехе Му Цин уловил что-то неуловимо фальшивое. — Ладно, ладно, вижу, тебя сразу не возьмёшь. Но я терпеливый. Очень. С такими, как ты, нужно уметь договариваться. Му Цин хотел ответить, но вдруг его взгляд встретился с глазами Ши Цинсюаня, и в эту долю секунды он заметил, как за всей этой дурацкой, беззаботной улыбкой, за этим показным весельем, скрывался кто-то другой. Что-то гораздо более глубокое, уставшее. Будто на мгновение завеса упала, и Му Цин увидел в нём то же самое, что видел каждое утро в зеркале: человека, который держится, но скрывает свою настоящую боль. Может быть, он был не единственным здесь, кто носил маску. И возможно, этот лёд и пламя были не такими уж разными, как казалось на первый взгляд. *** Дождь начался внезапно — не просто морось, а стена воды, обрушившаяся с неба. Крупные, тяжёлые капли яростно хлестали по шершавому асфальту, по листьям деревьев, заставляя студентов с криками и смехом разбегаться по аудиториям, словно перепуганные воробьи. Му Цин, не имея зонта, инстинктивно прикрыл голову своим потёртым рюкзаком, втягивая голову в плечи и готовясь к неизбежному промокшему насквозь возвращению в общежитие. Но через секунду над его головой, словно по волшебству, раскрылся плотный купол, отсекая шум ливня. — Эх, Северный Ветер, а без меня ты бы промок насквозь и превратился в ледышку. Голос Ши Цинсюаня, звонкий и насмешливый, но при этом удивительно мягкий, прозвучал совсем близко. Му Цин почувствовал его плечо, едва касающееся своего, и лёгкий, свежий запах его одеколона — что-то цитрусовое, с оттенком влажной зелени, совершенно не похожее на привычные ему запахи сырости и пыли. Зонт был достаточно велик, чтобы прикрыть их обоих, но это означало, что они стояли опасно близко, почти соприкасаясь. — Я и без тебя выжил бы, — буркнул Му Цин, его голос был грубым, как камень, но, к собственному удивлению, он не отошёл ни на дюйм. — Конечно выжил бы. Ты же у нас скала. Но зачем выживать, если можно просто принять помощь? — Ши Цинсюань улыбнулся, и Му Цин почувствовал, как в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти ласковое. Не та показная доброжелательность, а нечто искреннее. Му Цин промолчал. Он не привык к такому… вниманию. К тому, что кто-то так легко, так нагло входит в его личное пространство, как будто имеет на это абсолютное право. Это было одновременно и раздражающе, и… странно. Почти приятно. — Ты всегда такой настойчивый? — спросил он наконец, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более равнодушно. — Только с теми, кто мне нравится. Очень, — Ши Цинсюань произнёс это просто, без какой-либо игры, и от этого слова прозвучали ещё тяжелее. Дождь барабанил по туго натянутому зонту, создавая вокруг них интимный, замкнутый кокон, в котором слова звучали громче, чем должны были, резонируя в воздухе. Му Цин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от холода, а от какой-то непривычной остроты. Он не знал, как реагировать на такую прямолинейность. Его мир не имел дел с такими концепциями. — Это… что, флирт? — он нахмурился, его голос предательски дрогнул, выдавая растерянность. Ши Цинсюань рассмеялся — легко, непринуждённо, но при этом ни на миллиметр не отстранился. — Может быть. А если да? Тебе не нравится? Му Цин замер. Где-то в груди ёкнуло — резко, болезненно, как будто сердце сжалось от внезапного спазма. То ли от страха, то ли от чего-то совершенно нового, неизведанного. Он не умел в это. В нежные слова, в лёгкие прикосновения, в эти полунамёки, которые для него были равносильны прямому удару. Его мир состоял из выживания, из борьбы, из холодной, суровой реальности, а не из… этого. Из тепла, обещаний и непонятного, пугающего внимания. — Я не знаю, как на это отвечать, — честно, срывающимся шёпотом признался он, чувствуя себя глупым и обнажённым. Ши Цинсюань слегка наклонил голову, и капля дождя, стекавшая с зонта, соскользнула с его ресниц, придавая его глазам блеск. — Тогда просто не отвечай. Пока. Их взгляды встретились — взгляд Му Цина, полный растерянности и привычной настороженности, и взгляд Ши Цинсюаня, тёплый, глубокий, с каким-то пониманием. На секунду мир сузился до размеров этого зонта, до этого маленького островка тепла и двух душ, находящихся в нём. Потом где-то вдали, словно разрушая хрупкое заклинание, громко крикнули: — Эй, Цинсюань! Преп ждёт! Тебя уже сто лет нет! Мгновение рухнуло, рассыпавшись на осколки. Ши Цинсюань тяжело вздохнул, словно ему не хотелось прерывать этот момент, и отступил на шаг. — Ладно, Северный Ветер, подумай над моим вопросом. И да, я не шутил. Он развернулся, чтобы уйти, но вдруг, словно что-то вспомнив, обернулся ещё раз, поймав взгляд Му Цина. — И да… твои глаза — красивые. Очень. Особенно когда ты не злишься. Или не пытаешься меня убить взглядом. И прежде чем Му Цин успел что-то ответить, прежде чем успел сообразить, как ответить на это неслыханное, дерзкое заявление, Ши Цинсюань, ярко улыбнувшись, скрылся за дверями корпуса, растворившись в толпе. Он остался один под дождём, зонт медленно опускался в его онемевшей руке. А в груди, под рёбрами, внезапно и бешено колотилось сердце, отбивая непривычный, пугающий ритм. Лёд начал таять. *** Библиотека дышала тишиной, лишь изредка нарушаемой шелестом страниц и едва слышным шёпотом. Му Цин сидел в самом дальнем углу, прижавшись к спинке жёсткого стула, уткнувшись в конспекты, но строчки и цифры расплывались перед глазами, сливаясь в неразличимое пятно. Он снова и снова, до мельчайших деталей, прокручивал в голове вчерашний разговор под дождём. «Твои глаза — красивые». Глупость. Полная, совершенная глупость. Ничего в нём не было красивого. Он резко перевернул страницу, оставив на ней недовольную, заламывающуюся складку, словно пытаясь отмахнуться от этих мыслей. — Опять ворчишь? Му Цин вздрогнул, так резко, что чуть не уронил ручку. Ши Цинсюань стоял прямо перед ним, появившись совершенно бесшумно, как призрак. На столе, между их тетрадями, он поставил два запотевших от тепла стакана с кофе. От одного из них, Му Цин был уверен, пахло пряной корицей. — Я не ворчу, — ответил Му Цин, его голос был сухим и отрывистым. — Ворчишь, — Ши Цинсюань наклонился, его глаза весело блестели. — У тебя даже брови сдвигаются, вот так. — Он комично нахмурился, имитируя его выражение лица, и это было так точно, что Му Цин едва сдержал смешок. — Ты невыносим, — пробормотал Му Цин, но на губах появилась лёгкая, едва заметная ухмылка, которую он тут же попытался стереть. — Зато ты меня терпишь, — Ши Цинсюань просиял. Он нагло придвинул стул напротив, так близко, что их колени едва не соприкоснулись под столом. От него снова пахнуло тем самым, свежим, цитрусовым одеколоном, и Му Цин почувствовал, как сердце делает странный, непривычный толчок. — Кстати, ты так и не ответил на мой вопрос. Му Цин внутренне напрягся. Он знал, о чём тот. — На какой ещё вопрос? — Нравится ли тебе, когда я флиртую с тобой, — Ши Цинсюань произнёс это чуть тише, его взгляд был прямым и пронзительным, и Му Цин почувствовал, как кровь мгновенно приливает к его лицу, обжигая щёки. Он резко отхлебнул кофе, чтобы скрыть смущение, но напиток был горячим, и он чуть не обжёг язык, скривившись от боли. — Осторожно, горячо, — Ши Цинсюань улыбнулся, но в глазах его читалась искренняя забота, совершенно без насмешки. — Я не… я не умею в это, — пробормотал Му Цин, глядя в свой стакан, как будто там можно было найти ответы на все вопросы. — В «это»? — голос Ши Цинсюаня стал ещё мягче. — В романтику. В отношения. Всё это. Я… я просто не знаю, как себя вести. Ши Цинсюань задумался на мгновение, его взгляд скользнул по Му Цину, задержавшись на его сжатых в кулак руках. Затем он осторожно, медленно положил свою ладонь поверх его, обхватив дрожащие пальцы. Тепло его кожи было неожиданным и совершенно непривычным. — А кто сказал, что надо уметь? — прошептал он. — Никто не рождается с инструкцией по эксплуатации сердца. Мы просто… пробуем. Му Цин не отдёрнул руку. Это было что-то новое. Нежное, но уверенное прикосновение. Тепло от прикосновения Ши Цинсюаня медленно, словно мед, разливалось по его телу, смывая часть привычного напряжения, которое он даже не осознавал, что носил в себе. — Я не хочу… чтобы всё пошло прахом, — тихо признался он, его голос был еле слышным, словно он говорил сам с собой. Это был его самый глубокий страх, его самое уязвимое место. Ши Цинсюань наклонился ближе, их лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга. Му Цин чувствовал его дыхание. — Знаешь, что я вижу? Ты боишься поверить, что кто-то может остаться. Что ты можешь доверять. Что не уйдёт, не оставит тебя одного. Но я — упрямый, Северный Ветер. Очень. И если уж решил, что ты мне нравишься, то просто так не отстану. Мне плевать на твои стены. Я их снесу. Му Цин поднял на него глаза. В этот момент Ши Цинсюань выглядел совершенно не так, как обычно — без дурацких ухмылок, без напускной бравады, которая часто раздражала. Его глаза были глубокими, серьёзными, полными какой-то непоколебимой решимости. Просто… искренний. До боли. — Ладно, — наконец сказал Му Цин, и это слово далось ему с трудом, словно он отрывал его от самого себя. — Но если разочаруешь меня… если бросишь… я тебя прибью. Правда. Ши Цинсюань рассмеялся, но это был уже не тот беззаботный смех, а что-то глубокое, наполненное облегчением. Он нежно, но крепко сжал его пальцы в своей руке. — Договорились, Северный Ветер. Ты главное держись. За окном снова пошёл дождь, тихий и монотонный. Но впервые за долгое время Му Цин почувствовал, что где-то внутри, в самой его сердцевине, медленно, почти неуловимо, тает лёд. И ему было страшно, но в то же время... удивительно спокойно. Он держал его руку. *** Вечерний город дышал влажным холодом. Городские огни, неоновые вспышки реклам и тёплое золото фонарей, отражались в мокром, блестящем асфальте, превращая улицу в зыбкое, мерцающее зеркало из тысяч расплывчатых огоньков. Му Цин шёл рядом с Ши Цинсюанем, ощущая почти физически это незримое, но плотное пространство между ними. Время от времени их плечи случайно соприкасались, и каждый такой случайный контакт посылал по телу Му Цина странный, едва уловимый электрический разряд, заставляя внутренне сжиматься. — Ты всё ещё думаешь, что я тебя разочарую? — неожиданно, почти шёпотом, спросил Ши Цинсюань, останавливаясь прямо под ярким ореолом единственного уличного фонаря. Свет выхватил его лицо из полумрака, делая выражение глаз неожиданно серьёзным. Му Цин замедлил шаг, его сердце на мгновение пропустило удар. Он повернулся, его взгляд был привычно насторожен. — Не знаю. Возможно. Я не привык к… этому. — А если я докажу, что не стоит? — Ши Цинсюань сделал ещё один шаг, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Его дыхание смешалось с холодным воздухом, превращаясь в лёгкий, почти невидимый пар, обволакивающий Му Цина. Он пах влажной тканью и тем самым цитрусовым одеколоном. — Как? — Му Цин задал этот вопрос невольно, его голос был глухим, с трудом выдавливаемым из пересохшего горла. Внутри всё сжалось в предвкушении чего-то неизвестного, но такого близкого. Ши Цинсюань медленно, почти гипнотически, протянул руку. Его пальцы, чуть прохладные, но такие нежные, осторожно прикоснулись к щеке Му Цина, легко очерчивая линию скулы. Это было приглашение, не требование, давая Му Цину тысячу возможностей отстраниться, прервать этот момент. Но Му Цин не двинулся с места. Его тело, обычно такое напряжённое, замерло, словно ожидая чего-то, чего он сам не понимал. Их губы встретились. Легко, почти невесомо, словно росинка коснулась лепестка. Это был не страстный, не требующий поцелуй, а скорее вопрошающий. «Ты уверен?», «Мы точно можем?», «Ты готов рискнуть?». Му Цин почувствовал мягкость, тепло, лёгкий привкус кофе с корицей и что-то ещё — нежность, которая была для него совершенно чужда, но вдруг стала удивительно понятной. Когда они разошлись, Ши Цинсюань улыбнулся, его глаза сияли в свете фонаря. — Ну что, Северный Ветер? Теперь веришь? Му Цин не ответил словами. Вместо этого он молча, почти инстинктивно, потянулся вперёд. Его рука скользнула по куртке Ши Цинсюаня, пальцы впились в воротник, притягивая его ближе, резко, но в то же время с неожиданной для себя нежностью. И поцеловал снова — уже твёрже, увереннее, сжав губы в поцелуе, в котором было всё: и остатки давнего страха, и новая, обжигающая надежда, и безмолвное, дрожащее обещание попробовать, рискнуть, отдаться этому странному, новому чувству. В ту ночь лёд в сердце Му Цина не просто таял — он словно раскалывался на тысячи мельчайших осколков, уступая место теплу. *** Прошло полгода. Шесть месяцев, наполненных студенческой суетой, поздними ночами над учебниками, бесконечными разговорами и, конечно же, Ши Цинсюанем. Му Цин всё так же ворчал над учебниками, если кто-то пытался его отвлечь, а Ши Цинсюань всё так же беззвучно появлялся из ниоткуда, оставляя на его столе два стаканчика с кофе — один свой, один с корицей для Му Цина. Только теперь он обязательно наклонялся и оставлял лёгкий, привычный поцелуй на его виске, прежде чем устроиться рядом, свернувшись калачиком, как большой, довольный кот. Иногда Ши Цинсюань просил его сбежать с лекций — просто погулять по кампусу, посмотреть на закат с крыши общежития или затеряться в толпе на каком-нибудь городском фестивале. И Му Цин, к собственному удивлению, всё чаще соглашался. А ещё Му Цин впервые за долгие годы написал матери. Не о боли, не о потерях, не о холоде, который когда-то сковывал его. Он написал о том, что у него, кажется, всё будет хорошо. Что он нашёл здесь, в этом чужом городе, нечто, что помогло ему согреться. И впервые за очень долгое время — он действительно в это верил.