Сдвиг

      — Миронов... — Руки Купряшина очень медленно поднимались от моей талии вверх, так, что я, кажется, совсем забыл, как люди дышат. — Это всё такая романтика, что даже и не знаю, как устоять. Но всё же, — он одним резким движением — какие же сильные руки у него! — стянул меня с себя и следом перекатился со спины так, что теперь это он нависал надо мной, а потом наклонился ближе к моему уху и почти шёпотом произнес: — Я знаю места и покомфортней. Если не передумаешь, я всегда готов показать, рассказать, да и вообще — я готов.       Профессор грациозно поднялся с земли и подал мне руку, на которую я смотрел со священным ужасом, как и на все остальные части своего преподавателя, — он исчадие ада и призван искушать, завлекать, соблазнять и лишать рассудка, однозначно. Я даже боюсь вложить свою руку в его, а вдруг таким нехитрым рукопожатием с этим демоном я скреплю какой-нибудь договор по продаже моей души и тела в вечное рабство? Хотя, если только тело, то можно и рискнуть, а вот душу трогать не надо, мне она, может быть, ещё самому пригодится. Была не была — я взялся за галантно предложенную мне руку и, кряхтя и совсем неизящно группируясь, чтобы не завалиться обратно, всё же смог подняться. Вот так ситуация.       — Михаил Евгеньевич, извините меня, пожалуйста, — в глаза ему я точно теперь никогда не смогу посмотреть, буду до конца своих дней бубнить в пол, — я очень неловкий. Вы... вы не поранились?       — Я-то нет, а вот ты, кажется, коленки свои стесал. — Я опустил глаза вниз и заметил рваные края джинс. Вроде бы ничего не болело. — Давай вернемся к машине, там есть аптечка.       — Не надо, спасибо, — сейчас было другое важное дело, — уже и без того слишком поздно, а вы всё со мной нянчитесь. Я сейчас, я быстро — туда и обратно.       Мы уже почти пришли, большая одинокая береза была уже видна с этого места. Мне всегда раньше казалось, что это единственная береза на всё кладбище, хотя у меня никогда не возникало желания проверить наличие других. Да и не так часто в последнее время я здесь стал бывать — замотался с выпускными и вступительными экзаменами. Могила не выглядела запущенной, хотя за несколько месяцев трава вокруг, конечно, хорошо вымахала — но то лишь вокруг.       — Громов Кирилл Дмитриевич. — Я аж подскочил от голоса позади, Купряшин настолько бесшумно следовал за мной, что на мгновение я даже забыл о нём. Альфа как-то с досадой цокнул: — Восемнадцать лет было, совсем молодой.       — Да, сейчас мы одного возраста, — я с улыбкой вспомнил, как мои юные года, не вяжущиеся с серьёзностью моих чувств и намерений, всегда веселили его... — Теперь бы он не смог назвать меня мелким.       — Да тебя теперь мало кто назовет мелким, — голос Купряшина немного сел на этих словах, так, что мне показалось, что я не могу разобрать слов. Я повернулся назад и увидел моего преподавателя, лицо которого хорошо освещала луна, внимательно смотрящего на меня, — ни тени улыбки. — Миронов, а кто он тебе?       — Моя первая любовь. — Не знаю, почему ответил альфе честно, но на мгновение даже улыбнулся на этих словах.       — Настоящая? — Не с недоверием, а с какой-то тоской спросил.       — На всю жизнь. — Это одно из немногого, в чём я до сих пор был уверен.       — Но это же было одиннадцать лет назад, Миронов, — Купряшин продолжал буравить меня взглядом, — тебе же сколько было? Семь лет? Ты же был слишком маленьким для того, чтобы понять, что такое любовь на всю жизнь.       — Вот и он не верил, — да, и постоянно причитал «Мир, Мир, я из-за тебя ни с кем в брак вступить не смогу. Мне придется ждать, когда ты вырастешь. А когда это произойдет, ты увидишь, что я уже дряхлый старик, и я стану тебе совсем не нужен. Ни тебе, ни кому другому. Но так как я дождусь тебя, ты просто обязан будешь любить меня и дальше, такого старого, седого и морщинистого. Представляешь, какой ужас?». Он пугал меня так, а я смеялся и говорил, что он никогда не станет старым. Оказался прав. Я обернулся обратно к могиле, и мы постояли ещё немного, не нарушая тишину этого места. Я достал из кармана сложенный вчетверо листок и, воровато и немного смущённо обернувшись на альфу, засунул его у основания надгробия — я не приносил цветов, но никогда не приходил без писем. — Я всё, мы можем ехать.       — Да, хорошо, — Купряшин присел поправить свои шнурки, хотя я даже не представляю, как можно в такой темени разобрать что-то, а уж увидеть шнурки — ну просто кошачье зрение, ей-богу. — Иди, я сейчас. А то мы пока тут катались по земле, моя одежда решила, что это сигнал, и начала с меня активно сниматься.       — Хорошо, что брюки так резво не среагировали и остались на месте, — почему-то мне перестало быть неловко в этот момент, я широко улыбнулся и пошёл в сторону машины.       — Это я их просто придерживал, а так-то они полетели первые. — Я услышал смех в голосе Купряшина и с удовольствием рассмеялся и сам. Кому сказать — кладбищенские шутники!