Might happen

Мы оба знаем, это не то, чем кажется…

***

      «Всё по классике, — в первый день нашей встречи произнёс Пак. — Клавишные, струнные, иногда духовые инструменты присоединяются для специальных выступлений», — делился обстановкой дел на момент, пока у группы ещё не появился барабанщик.       Я моментами прокручиваю в голове его монолог, пытаясь вспомнить, что тогда могло пойти не так. Когда моё сердце потянулось к чужому, недоступному. Что мне понравилось тогда в Чимине?       «Ничего, что могло бы поразить, пожалуй, но ты ещё не слушал нас вживую».       Уже слушал. И могу признать правоту слов ведущего вокалиста, от которого не мог отвести глаз за весь час, что шло выступление.       Надо было бежать ещё тогда.       — Думай тише, — отвлекает от мыслей вошедший на кухню Джейс — клавишник, которого Пак заприметил, когда был ещё на концерте у приятелей в Штатах.       — Не умею, — выходит больше равнодушно. Чай, заваренный около тридцати минут назад, остыл. Пить его нет желания. Джейс забирает мою кружку, выливая содержимое в раковину. Он набирает в чайник воды и включает его, присаживаясь за стол.       — О чём хоть думаешь тогда? — выдаёт, зевая и прикрывая рот ладонью. На электронных часах, что стоят на полке позади меня, светится 2:39. Ещё немного, и будет три часа ночи.       — Я сегодня не справился, да?       — Не бери в голову, — отмахивается, не находя смысл разговора на эту тему.       — Чимин был недоволен, парни — тоже.       И это правда. Мне надо больше репетировать. Сегодняшний день этому доказательство.       — Так себе аргумент, — режет, не думая. — Кому вообще интересно мнение Чимина? — риторический вопрос.       Кому-то, да интересно. Но я отмалчиваюсь.       — Ладно, — бросаю сухо, погружаясь обратно в свои мысли.       Пак привёз меня на квартиру где-то полтора часа назад по окончании репетиции, ничего не сказал, лишь только осведомил, что поедет по делам и сегодня ночевать будет в другом месте. Этого вполне достаточно для того, чтобы я не сомкнул глаз в эту ночь.       — Что между вами?.. — парень засыпает заварку в маленький чайник, заливая её кипятком.       — Ничего.       И это правда. Было бы что рассказывать, и то не стал бы.       — Тогда что с лицом?       — А что с ним? — чужой взгляд, с которым я сталкиваюсь, когда поднимаю голову, говорит всё за себя.       — Тебе объяснить или догонишь самостоятельно?       Не надо. Я понимаю всё без лишних слов.       Поднимаюсь с места и ухожу на балкон, где довольно прохладно, однако меня это, кажется, не останавливает. Место было специально обустроено для летних посиделок, на полу всё ещё расстелен тёплый плед, на который можно сесть. Рядом разбросаны подушки и бутылки от пива, их до сих пор никто не нашёл времени и желания убрать. Здесь хорошо по-своему. По крайней мере, одному точно. Сзади раздаются чужие шаги, мой приятель по группе приземляется рядом.       — Сегодня даже там нет света, — шепчу куда-то себе под нос. Перевести тему всегда проще, если не хочется говорить о том, что доставляет тебе дискомфорт.       — Где это, там? — спрашивает Джейс, ставя кружки с чаем на пол к ногам. И шоколадный батончик, который кладётся на мою сторону.       — Седьмой этаж. Дом напротив. Третий подъезд, — получается немного заторможенно и рассеянно. Кое-что забирает сейчас всё моё внимание.       — И почему там должен гореть свет? — Парень поднимает взгляд на нужное окно, пытаясь увидеть со своего пятого ту самую тёмную квартиру. Но долго не задерживается на этом. — Бери, — кивает на угощение.       — Отдай ему обратно.       — Да ладно? — удивляется. — Ты ещё говоришь мне «ничего». Ну не хочешь, так я съем.       — Ешь, — удивляет сильнее. Я единственный, пожалуй, в нашей компании ярый любитель сладкого, готовый буквально драться за всё, что оказывается в квартире с сахаром. Особенно, если это покупает для меня Чимин. Вернее, он часто покупает для всех что-то, но если этим «что-то» является шоколадка, то по умолчанию, как известно каждому, она была куплена для одного лица. Того самого, кто сейчас таит в себе обиду. Для меня.       — Окей… — протягивает неуверенно, но и к батончику не прикасается. Отпивает чай. — Так к чему мы это?       Я непонимающе смотрю на него, когда поворачиваюсь. И лишь после до меня доходит, о чём был разговор.       — Просто иногда заглядываю в чужие окна, — странная привычка наблюдать жизни других людей. — И у всех всё так по-разному, знаешь, — тяну, не торопясь, чтобы подобрать правильные слова. — Возможно же, что в многоэтажном доме творится история одного небольшого общества. Отводишь взгляд направо, и у кого-то день рождения, именинник задувает свечи. Налево — наблюдаешь одинокую душу, засидевшуюся допоздна. Вверх — молодую пару, у которой произошло первое крупное разногласие. Вниз — пожилых людей, общающихся со своими детьми по видеосвязи. Жизнь течёт везде, и ты имеешь возможность это видеть.       — Я не любитель подсматривать, заметить чьё-либо неожиданное совокупление — тем более.       — Боже, захлопнись, — обречённость слышится в голосе. Я закрываю лицо ладонями, пока мой коллега посмеивается с реакции на свои слова.       — Не, ну правда, — смех постепенно спадает на нет, — любишь заглядывать в чужие квартиры?       — Не люблю, — Оно само выходит так, но это трудно объяснить. — Неужели, когда ты проезжаешь мимо домов, то тебя ничего не цепляет? Мимолётно глаза всё равно подмечают чей-то кухонный гарнитур или работающий телевизор в зале, и ты невольно подхватываешь мысль о том, какие люди могут там жить.       — Бывает, наверное. Однако я принял правила нашего мира и, по большей части, не обращаю внимания на кого-то, незнакомого мне.       С улицы доносится внезапно звук грома, после которого первые капли дождя начинают накрапывать на стёкла. Я поднимаюсь, чтобы прикрыть ставни, и возвращаюсь назад. Как и прогнозировали, погода начала бушевать ночью. Иметь панорамные окна, может быть, и круто с точки зрения того, как это выглядит, но в плане удобства нет. Чай достаточно остыл, и я делаю первый глоток без страха обжечься.       — У парня, который живёт в той квартире, есть прикольный прожектор. Обычно он освещает потолок, когда на улице темно.       — А, ты про того типа, с которым мы однажды сигаретами поделились? Вы с ним ещё долго стояли и обсуждали что-то…       — Да, такой с высветленными волосами.       — Понял, — Джейс как-то поникает, отворачиваясь от меня. — Я и не думал говорить тебе об этом даже, но тут такой случай, понимаешь…       Я давненько не слышал такой его интонации. И не пытаюсь торопить, пробую шутить, чтобы избавиться от неприятного напряжения:              — Всё-таки кто-то занимался сексом, забыв прикрыть шторы, а тебе, к великому сожалению, удосужилось созерцать это?       Парень слабо улыбается, качая головой, когда отвечает:       — Если бы, — Значит, не угадал. — Парень, что жил в той квартире, оставил после себя лишь следы крови на асфальте.       — Чего?       В такое особо не верится, но и о таком в шутку не говорят.       — Суицид, — объясняет нахмуривавшемуся мне. — Обсуждали это с вышедшими соседями, которые вызвали бригаду. Накидывали варианты, почему он так поступил. Представь, возвращаешься себе уставший с учёбы или работы, забрав ребёнка из детского садика, а тут, прямо под ногами, свежий искалеченный человеческий труп.       — Боже, — выдыхаю, зажмуриваю глаза. Меня передёргивает при попытке представить, как это могло выглядеть вживую со стороны.       — И не говори, — соглашается, допивая до конца свой чай. — Однако я рад за него. Пусть ему теперь будет спокойно. Не каждому везёт, мог бы отделаться сильными переломами, а ему сама судьба уже предрешила единственный исход.       — Терпеть тебя не могу за слова, которые ты подбирать не умеешь в таких ситуациях. Даже чай пить расхотелось, — наигранно бью парня в плечо, выражая своё полное несогласие с чужим мнением.       — Чонгук, страдания человека зачастую — его собственный выбор. Не бери эту ситуацию близко к сердцу, ладно? — Он и сам понимает, что история неприятная, и какое-то время она может занимать твою голову, но сильно разрушать себя из-за этого неправильно. — А ты, если не допьёшь мой чай, отправишься следом. Я кому его заваривал так долго, лишь бы он соответствовал всем твоим капризам?       — Я не настолько придирчивый, — явно вру, однако к кружке притрагиваюсь.       — И всё же, у тебя точно всё в порядке? — пробует выяснить правду в последний раз. Он не уточняет, что вопрос касается ещё и другого человека, но судит по моему взгляду, говорящему, что я всё верно понял.       — Всё сложно, — даю расплывчатый ответ, бегая глазами по полу.       — Отношения с людьми под собой это и подразумевают.       Джейс откидывается назад, находя опору в виде своих локтей, и кивает, мол: «Я тебя слушаю, малой».       Из всех в группе, пожалуй, я и правда могу доверить что-то личное именно ему. Мы пришли сюда примерно в одно время, жили несколько месяцев в одной комнате, делились своими сомнениями и чувствами, когда было грустно или радостно. Может, дело в том, что мы одного с ним возраста. Может, у нас просто есть общие интересы. А, может, всё так и должно чувствоваться. Правильно, когда нужный человек в нужное время.              — Я ничего не могу ему дать, — Абсолютная правда, не подлежащая оспариванию. Мне даже не нужно ничего уточнять. Любовь? Это всё, что у меня есть. Такое бесполезное чувство. Оно разъедает постепенно. Искусно, пока не останется лишь костей, лишённых какой-либо плоти. Кому нужна моя любовь, если я сам, будь такая возможность, отказался бы от своих чувств? Нахуй её. Нахуй Пака. — И даже если бы мог, — а я могу, — то ему этого не надо будет.       Я более чем уверен в своих словах. Что-что, но есть вещи, которые я научился всё-таки замечать. И мои доводы пока что не подводили ни разу.       — Кто тебе сказал, что отношения — это всегда про отдачу? — бред, услышанный им, вызывает негодование. — Если ты делаешь шаги в сторону к человеку, а он нет или же, наоборот, делает их назад, обесценивая твою значимость в его жизни, то тебе следует задуматься.       Будто я не думал об этом.       Есть многое, о чём я хотел бы сказать Паку, но лучше будет, если я промолчу.       Есть многое, о чём нам бы стоило поговорить, но лучше будет, если кто-нибудь из нас уйдёт.       — Ещё уметь надо так неудачно влюбиться, — озвучивает свою последнюю мысль клавишник, выпрямляясь и доставая сигарету из пачки, что лежала в кармане домашних штанов. Предлагает, получая отказ. Жмёт плечами и крутит колёсико зажигалки, чтобы в следующую секунду подсветить пространство огоньком.       Я молчу, не думая нарушать приятное молчание. Мы вдвоём понимаем, что большим делиться я сегодня не стану. Не готов, да и не хочу.       Джейс прав. Есть же везучие по жизни люди.

***

      — Почему не пишешь собственные песни? — Мне всегда было интересно узнать ответ на этот вопрос.       Голос Чимина приятный на слух. Я знаю, что раньше он занимался поэзией. Одна из его татуировок — это слова из стихотворения, но какого — не сказал. Я пытался найти эти строчки в интернете, однако ничего похожего.       Он мог бы делать больше. Может добиться чего-то лучше, чем клуб три раза в неделю.       — Больше не пишу, — как-то сухо и грубо отзывается, складывая гитару в чехол. — Однажды мать увидела мой набросок. Я забыл, походу, прибрать его подальше от чужих глаз. И она попросила меня впредь не писать ничего подобного, — рассказывает, пока распутывает провода. Их надо тоже сложить куда-нибудь.              Я от него давно столько слов за раз не слышал. Но мне приятно, что он решил поделиться со мной хоть чем-то.       — О чём была песня? — пробую попытать удачу. — Или о ком?       Не знаю уже, хочу ли так сильно знать ответ.       — О моей первой влюблённости.       Неожиданно.       Мне с трудом верится, что Пак кого-то мог любить.       Каким был этот человек?       Это странно. Хотеть оказаться на месте того, кого ты даже не знаешь.       «Есть просто те, кому всего лишь везёт».       И это не я.       — Мило, — вытягиваю из себя хотя бы что-то. Слабая улыбка получается слишком фальшивой, но меня спасает, что Чимин стоит ко мне спиной, копаясь в коробке. — Что ей не понравилось, чёрт возьми, тогда?       Он поворачивается ко мне, хмурясь. Играется руками с рычагом от гитары, решается рассказывать или же нет.       — Она была о моих чувствах к парню из параллели, — Давненько это было, оказывается. — Я был, наверное, слишком искренним касательно своих желаний на его счёт, потому мне не стоило писать столь откровенные вещи, из-за которых меня чуть ли не каждый месяц с пристрастиями допрашивают: «Сынок, а у тебя случайно девушки какой не появилось на примете?» — пародирует, кажется, свою маму.       — Но ведь теперь ты можешь продолжать писать. Хотя бы попробовать, — Мне хочется сжаться под его взглядом. Я подбираю свой рюкзак, в который могу закинуть только барабанные палочки.       Мне надо идти. Завтра вставать на учёбу и после идти на работу в кафе. Глаза закрываются, я еле держусь на ногах, но остался здесь с ним после репетиции.       — Нет, — бросает Пак и, повторяя за мной, идёт за своими вещами.       — Почему сразу это категоричное «Нет»?       — Потому что в этот раз мне лучше будет промолчать, — Ненавижу, когда люди говорят загадками.       Мы выходим из комнаты, и Чимин закрывает её на ключ. Проверяет. И только после мы можем подняться по лестнице, чтобы оказаться в ночном Сеуле.              — Что это значит?       — Ты не захочешь знать правду, Чонгук.       Возможно.       Но не ему решать это.       Я хочу больше времени с ним. Больше разговоров. Мы идём до машины, нет смысла разделяться, ехать всё равно в одно место. Я не выдержу тишины и недосказанности.       — А ты уходишь от ответа, это неправильно.       Пак тормозит у двери с водительской стороны и насмешливо смотрит на меня. Опять этот взгляд.       «Проще рассказать чужую историю, чем поделиться собственной. Так никто никогда не узнает истину. Знакомо ли тебе то, о чём ты поёшь», — ответил мне однажды на этот же вопрос Крис — хозяин клуба, который давно уже сотрудничает с группой Чимина. Он и сам до открытия заведения был на нашем месте.       И я это понимаю. Но мне хочется знать, что думает на этот счёт другой человек.       — Хочешь, покатаемся? — предлагает, бросая мне вызов. Знает, как заманчиво для меня это звучит.       Недавно я услышал одну мысль, которая натолкнула меня на размышления.       Человеку, единственному, пожалуй, существу, свойственно стремление к вечному комфорту. Хочется избавить себя от негативных эмоций и событий, обустроить пространство вокруг наилучшим образом. Тяга к лучшей и светлой жизни.       «Страдания — это выбор каждого».       Так ведь сказал мне Джейс.       Тогда здесь что-то не клеится.       Или со мной что-то не так.       Я соглашаюсь. И я знаю, что пожалею об этом. После.       Я не могу сказать: «Нет». Хотя постоянно бросаю это слово другим людям, но с Паком рушится всё, что мне привычно.

***

      Как человеку может быть холодно и тепло в одно и то же время?       Казалось бы, два абсолютно противоположных состояния каким-то образом соединяются, образуя бурлящий накал чувств внутри.       Сейчас около двенадцати часов ночи. Нам есть куда возвращаться. Есть причины покончить со всем и ехать отсыпаться домой.       Мне хочется хлопнуть дверью, выбежать из машины и глотнуть свежего воздуха.       «Надо было остановиться. Не надо было соглашаться».       Никогда бы не подумал, что когда-нибудь окажусь в таком положении. На заднем сидении машины, принадлежащей старшему брату Чимина.       Волнение накрывает с головой, несмотря на то, что я прекрасно осознаю происходящее. Но не принимаю, к чему в конце сведутся все мои действия.       «Что, чёрт возьми, мы делаем?»       — Аккуратнее.       Хриплым голосом доносится сверху просьба. Я поднимаю глаза, сталкиваясь с чужим взглядом. Пронизывающим, отчего я непроизвольно тяжело сглатываю, создавая необходимое давление на чувствительный орган. Пытаюсь расслабить горло и спрятать зубы, которыми до этого по неосторожности провёл по нежной коже. Опускаюсь ниже, насколько способен выдержать, и пытаюсь в скором времени отстраниться, однако мне не позволяют.       — Потерпи немного, — требует блондин, сжимая мои вьющиеся отросшие пряди тёмных волос в кулак. До лёгкой и приятной боли в корнях. Он прижимает меня подбородком к мошонке, удерживая.       Я опускаю ладони на крепкие бёдра, пытаясь отодвинуться, уйти от давления чужой руки, но ухудшаю собственное положение. Вокалист отпускает меня сам, откидываясь головой назад. Дверь машины открыта, что позволяет прохладному майскому ветру проникнуть в салон автомобиля, касаясь двух разгорячённых тел. Пак закуривает сигарету, выпуская дым, и кладёт свободную руку на лицо, прикрывая тем самым себе глаза. Член всё ещё находится в возбуждённом состоянии, влажный от обильного количества слюны.       Я весь съёживаюсь, сажусь на пятки и вытираю рукавом чёрной рубашки губы, откашливаясь. Закрываю глаза и стараюсь выровнять дыхание. Пальцы немного подрагивают, и приходится сжимать ладонь, чтобы не показывать своё состояние перед другим человеком.       — Прости, — подаю голос. Прошу прощения. Звучание ужасное. Как и ситуация. Моя игра сегодня была не лучше.       Чимин не думает смотреть на меня. Отвечать, кажется, тоже.       Я опускаю взгляд вниз и понимаю, что не хочу. Горло словно натёрли наждачной бумагой. Вкус чужого предэякулята до сих пор оседает неприятным напоминанием на языке.       «Отсасывать двадцать минут и не дать человеку кончить — это похвально».       Более чем уверен, что именно эти слова сейчас не спешит озвучивать старший.       Я протягиваю ладонь к члену, касаясь основания внутренней стороной, пробую сделать пару знакомых себе движений, но меня грубо отталкивают. Блондин выкидывает окурок на асфальт, поднимается, выпрямляясь в спине насколько ему позволяет тесное пространство, захлопывает дверь и натягивает на себя бельё с джинсами, застёгивая ремень.       Становится настолько тихо, что хочется просто провалиться в спинку сидения и исчезнуть. Слышно, наверное, нездоровое сердцебиение неравнодушного сердца. Я ещё никогда так сильно о чём-то не жалел.       Чимин поправляет растрёпанные волосы, смотря в зеркало со стороны передних сидений. Подхватывает свой мобильный и отправляет кому-то сообщение. Его уголки губ приподнимаются чему-то своему, когда через время приходит чей-то ответ. Телефон возвращается на место, как и водитель, которому приходится выйти из салона, чтобы пересесть за руль.       Расстояние должно успокаивать. Но лучше не становится. Я сжимаю между бёдер свои ладони, надеясь избавиться от тремора.       — Ты трахаешься также хуёво? — с расстановкой, как бы невзначай, интересуется блондин, заводя двигатель.       Не вижу смысла отвечать.       Пытаться понравиться Пак Чимину было нереальной задачей с самого начала, и мне об этом говорили многие, кто знал гитариста дольше. А я подумал, что справлюсь.       «Хуёво» — довольно ёмкое и подходящее описание. Для всего, что меня касается.       — Прости, — повторяю, хотя не стоило бы.       Больше мы не говорим друг другу ни слова.

***

      Сегодня клуб как никогда переполнен народом. Голоса людей, подслушанные разговоры и подсмотренные прикосновения. Всё это было до.       Идёт вторая половина выступления. Та, где ты, Чимин, завладеваешь вниманием каждого неравнодушного в этом душном помещении. На тебе простая свободная белая футболка и чёрные джинсы, идеально подчёркивающие мышцы ног и бёдра. Последнее доводит меня сильнее всего, потому что я играю сзади и вижу тебя. Кажется, сбиваюсь. Видны пару татуировок, набитых на руках. Ногти, выкрашенные мною вчера под ночь в чёрный. Я не сомкнул глаз, чтобы откликнуться на твою просьбу. Пару металлических браслетов на правой руке. Ты говорил, что они мешают тебе играть, но ты никогда, за всё время, что мы знакомы, их не снимал. Светлые волосы взъерошены, однако это не делает тебя менее привлекательным. Знаю, что чёлка, наверное, мокрая от стекающего пота и лезет тебе в глаза. Мне бы хотелось убрать её, но я не могу.       Пальцы левой руки автоматически переставляют аккорды, весь твой взгляд прикован к толпе, подпевающей известные строчки песни. Правая держит медиатор, которым ты перебираешь струны, когда доходишь до исполнения своего соло. Я и представить себе не могу, как всё это можно совместить и так умело исполнить, не совершив ошибки. У меня тоже иногда бывают партии, где необходимо, чтобы я подпевал, но их звучание даже близко стоять не может с тем, которое я слышу, когда ты возвращаешься к стойке с микрофоном.       И я опять отвлекаюсь.       Мне следует меньше смотреть на тебя.       Но это кажется невозможным.       Наступает следующая песня. У меня есть время расслабиться и настроиться на игру, где меньше моего участия как барабанщика, но больше как бэк-вокалиста. Джейс разыгрывает непринуждённо что-то на пианино, Чимин развлекает народ своей речью, разогревая толпу. Попивает воду из бутылки, отчего молодёжь ликует ещё больше.       Они смотрят, наслаждаются.       Мечтают о нём наверняка.       Только Пак Чимин предпочитает принадлежать лишь себе самому и своему делу.       Такая несправедливость.       — Не отвлекайся, — даёт мне подзатыльник Маи, наш бас-гитарист.       Я киваю, давая понять, что всё мне ясно.       Но как здесь можно не отвлекаться?       Мы продолжаем. И, возможно, я и правда сильно люблю выступать. Особенно, если у меня появляется возможность подпеть голосу Чимина.       Завершаем по привычке моим сольным исполнением, в которое я вкладываю все накопившиеся, раскалённые до предела чувства. Единение каждого из нас с незнакомыми людьми в зале проходит, когда инструменты остаются нетронутыми, а мы, прощаясь, уходим со сцены, направляясь на нулевой этаж, где расположены пару комнат, что с разрешения хозяина заведения, используются как место для отдыха или же подготовки перед концертом.       Я отстаю, пока медленно шагаю позади парней по коридору. Здесь ещё куча старой мебели клуба, какая-то кладовая, мусорные мешки, чем-то набитые, и приглушённый свет. Лампочки выводят из себя своим миганием.       Чёрная джинсовая куртка неприятно ощущается на горячей и потной коже. От неё хочется поскорее избавиться. Разминаю кисти рук, не смотрю по сторонам. Сзади чувствуется движение. Пара секунд, за которые я уже готовлюсь дать удар, и меня сильной хваткой утягивают. Дверь захлопывается. Лёгкая растерянность и недоумение. Парни остались в коридоре. Ощущаю его руки, окольцовывающие мою чувствительную к прикосновениям шею. Слышу сбитое дыхание перед собой. Зажмуриваю глаза в попытке разглядеть черты лица в темноте. И он включает свет. Кнопка была недалеко от моей головы. Это не подсобка. Здесь всё помещение забито музыкальной и световой аппаратурой.              Я не понимаю твоих действий, Чимин.       Ты больше не прижимаешь меня к двери. Мы движемся чуть глубже.       Мне страшно касаться тебя.       Но моё желание сильнее страха.       Твоя талия кажется хрупкой в моих руках. Мне хочется ближе. Ещё ближе. Тебя ко мне. Так, чтобы ты позволил нам попросту раствориться друг в друге. И хоть я и притягиваю твоё тело сильнее к моему, мне всё кажется, что этого недостаточно. Как такое вообще возможно? Мы никогда не были так близки друг к другу, но, по ощущениям, будто между нами больше метра.       Это убивает меня.       Медленно, с нестерпимой болью разрушает.       Ты сокращаешь это чёртово расстояние, не давая мне шанса подумать и понять хоть что-то.       Я не готов к такому.       Происходящее кажется каким-то неправильным. Мы коллеги. Друзья. Мы практически никто друг другу.       Мы не любовники, чтобы находиться рядом так. Но мы совершаем одну и ту же ошибку уже во второй раз, зная, к чему это в итоге приведёт.       Кто из нас первый переступил невидимую черту?       Я со своими чувствами или Чимин со своими действиями?       Единственное, что я способен воспринимать в данную секунду, — это опаляющее дыхание Пака, стоящего впритык ко мне. Давление его тела, ползущие мурашки по коже.       Я боюсь смотреть ему в глаза.       Я боюсь не сдержаться и совершить ошибку. Приятную ошибку. Опять. Я боюсь снова пожалеть.       Осторожное и лёгкое касание его мягких губ к моим искусанным, сухим оглушает. Никто не спешит отстраняться. Заходить дальше — тоже. Чимин терпеливо выжидает ответной реакции, пока я делаю сильнее хватку на его талии.       Наверное, такой будет моя смерть.       Твои губы. Я представлял себе их совсем иначе.       Они мягкие. Влажные. С привкусом крови, потому что ты их постоянно раздираешь до ранок.       Поцелуй передаёт мне всю твою настойчивость. И кое-что я всё же понимаю.       Я не хочу тебя отпускать.       Я хочу всегда иметь возможность целовать тебя и держать в своих руках.       Пусть это будет аксиомой. И ты не скажешь, что против.       Твоя ладонь на моей щеке оставляет ожог. Так не поступают, слышишь? Я тоже человек. Моё сердце не вечное.              Ты проводишь пальцами по скулам, очерчивая линии, несильно царапаешь. Моя рука перебирает пряди светлых волос, зарываясь в них.       Я не поднимаю взгляд выше. Я не функционирую.       Ты не даёшь мне вдохнуть воздух, вновь дотрагиваешься до моих губ, увереннее присасываясь то к нижней, нежно обводя её языком, то поднимаешься к верхней.       Поцелуй становится глубже. Наши языки соприкасаются. Я так не люблю. Обычно. Окей, раньше не любил.       Меня прошибает током. Тихий стон оседает где-то между, когда мы отрываемся на время друг от друга. Жар приливает к моим щекам и ушам. Стыд. Полнейший. Я весь горю.       Ты, словно чувствуешь всё, прижимаешься, как назло, теснее. Мы возбуждены. Наши реакции очевидны и предсказуемы. Мне хватило одного поцелуя.       Я хочу тебя давно.       А почему тебе так хочется?       — Ты… — слышу твой хриплый голос, вижу мутный взгляд, который бегает от ключиц, что видны из-за выреза на майке, до моих губ. — Ты ещё никогда не играл так плохо.       «Спасибо?»       А что я, собственно, ожидал услышать?       То есть в прошлый раз всё же было получше.       Хочу спросить, приоткрываю рот, но чувствую чужой указательный палец на нижней губе.       Ты умело попадаешь в меня своими внезапными жестами, которые не предугадать.       Я молчу.       — И меня это возбуждает, — признаёшься.       Второй раз, кстати.       Забавно даже, что у тебя встаёт именно на мои проёбы.       В этот раз целую я. Опускаю ладони на бёдра, закрываю глаза и позволяю своим чувствам задушить меня.

***

      Его кожа слишком гладкая и нежная. Мягкая. На ощупь приятнее любой другой существующей вещи на свете. Проводить по ней ладонью, касаться кончиками пальцев бледных щёк, что приобретают розоватый оттенок крайне редко. Быть настолько близко, отчего сердцу становится неспокойно. Дрожь переходит на чужое тело, капли пота выступают. Размываются по чистым участкам, к которым ранее успели притронуться. Волосы густые, но влажные от вспотевшего лба, нехватки свежего воздуха в комнате. В них особенно приятно зарываться, прочёсывать, накручивать пряди, массировать. Просто поглаживать, пока обкусанные им самим назло губы скользят по шеи, оставляя после себя едва заметные людскому взгляду следы. Тихие постанывания, схожие с обычным бормотанием, укрываются где-то под ключицей, оставаясь там на время. Плавные движения юношеского тела никак не гармонируют с покусыванием мочки уха, от чего Пак покрывается мурашками, прося стараться лучше. Будто бы это не то, что я пытаюсь делать целый чёртов год.       Поддаюсь просьбе, не стремясь увеличить частоту толчков, больше их амплитуду, двигаюсь глубже в тесном нутре, что тяжко принимает меня в себя, несмотря на обилие смазки и долгой растяжки до. И так всегда. Однако никто из нас не жалуется, ожидать чего-то иного, когда мы оба парни, смысла нет. Любой секс — занятие бестолковое и разочаровывающее. Это я уяснил для себя, наверное, после первой попытки насладиться процессом. Соглашаюсь лишь потому, что это единственный вариант, в котором Чимин хотя бы на пару минут сможет прогнуться под меня, умерив свои нравы, и уйти в небытие, где ему не так уж и важно, кто и каким образом доставляет ему удовольствие. Мне удалось завладеть вниманием старшего, оттого и пользуюсь этим, а Пак просто-напросто позволяет, не особо сильно сопротивляясь. У меня нет каких-либо прав в отношении этого парня. Блондин всегда сам по себе. Обособленный. От всех. И от меня в том числе.       Я всегда следовал, прекрасно осознавая происходящее, за ним, но, когда дело коснулось постели, мне почему-то позволили вести за собой. А я не знаю «как». Мне и не нравится. Всё ещё. Однако это дело привычки.       Я взрослый и, должно быть, мудрый по своему возрасту, опыту человек, но это не отменяет того факта, что ко всему прочему, я тот ещё безнадёжный романтик. Мне не хочется верить в действительность. Когда есть возможность, я избегу знать правду. Проще так. В моменте. Здесь и сейчас. С ним. И вдвоём. Однажды Чимин уже ответил мне на вопрос так: «Я могу говорить с тобой, но, по большей части, я притворяюсь. Ты попросишь меня быть честным, но не захочешь слышать ни единого слова более, когда начнёшь понимать». И как бы не хотелось признавать этого, Пак был искренен, предупреждая. Мало кто стремится специально разочаровать кого-то. Проблема в тех, кто самостоятельно в ком-то очаровывается, вознося до небес, идеализируя и создавая удобный себе образ, только вот в жизни с людьми получается иначе.       И я, зная это, всё равно оказался здесь.       — Будь грубее, — просьба.       Грубее?       Где есть мой предел, если я попробую? Ты же не вытерпишь этого, Пак. Ты очень хрупкий. К тебе приложи немного силы, и ты уже разрушишься у меня на глазах. Я не могу с тобой грубо. Вернее, могу. Но не хочу. У нас с тобой желания не совпадают, замечаешь?              Я сжимаю твои бёдра руками, оставляя на внутренней стороне следы от ногтей. Не исключено, что могут остаться синяки. Небольшие. Когда-нибудь побледнеют. Твоя кожа слишком нежная и чувствительная. Тонкая. Проведу по ней с лёгкостью лезвием, и хлынет кровь. Тебе повезло, что я не увлекаюсь холодным оружием. Вместо этого я сгибаю тебе ноги в коленях, разводя их шире и удерживая. Пытаюсь глубже проникнуть внутрь тебя. Изучить бы всё, что копошится в твоей душе, припрятанное и скрытое от чужих глаз. В тебе слишком много дерьма, и я боюсь испачкать себе руки, но, наверное, это уже неважно, когда я в тебе уже давно по самые уши. Беспрекословно. Я утонул, и нет мне никакого спасения.       Хочешь грубее? Без проблем.              Ты срываешься на истошный вопль, стоны сменяются неразборчивым матом, когда я не жалею тебя и своих сил. Размашисто, резко, до помутнения в глазах продолжаю растягивать тебя, вбиваться. Мне хочется тебя задушить. Я хочу, чтобы ты замолчал. Переворачиваю тебя к себе спиной, когда выхожу. Ты этого вряд ли ожидал, но подстраиваешься слишком умело. Меня от этого тошнит. Приподнимаешься, ждёшь. Я вновь проникаю. Больше нет речи о нежности. Мне хочется разодрать тебе лопатки. Они прямо передо мной. Сжимаю твои волосы, придавливаю лицом к кровати. Тебе становится нечем дышать. Однако ты такое любишь, так что меня этот факт особо не заботит. Другой рукой царапаю твою талию, по-звериному. Хочу, чтобы на тебе осталось хоть что-то от меня. Даже если ты не мой. Меня сдавливает звук шлепков от соприкосновения наших потных тел, нехватка воздуха в спальне, тремор рук, которыми я пытаюсь доставить боль больше себе, чем тебе, и мои уставшие мышцы бёдер. Быстрее кончить — единственное, к чему я стремлюсь сейчас. Тебе нужно немного. Ты чересчур часто стал подо мной возиться. Раздражаешь.              Ненавижу чувства к тебе.       Ненавижу, что у тебя их нет ко мне.              Хочу выбить из тебя всё, что терзает твою голову и сердце двадцать четыре на семь. Хочу выжечь на тебе первую букву своего имени, чтобы, когда тебя трахали другие, ты всё равно думал только обо мне. Вспоминал, как можешь кончить только подо мной и никем больше. Почему ты не понимаешь простую истину? Я хочу, блять, тебя поцеловать. Какого чёрта ты смеёшься, увиливая от меня? Я поднимаюсь, чтобы кинуть в мусорное ведро использованный контрацептив. Тебе противны мои губы или ты просто боишься чего-то большего? Чего-то, где тебе нет оправданий. Ты жалкий трус. Я хотя бы предельно очевидный перед тобой, мне уже на всё поебать. Я свыкся. И отчего-то, несмотря на твоё уёбское отношение, всё ещё могу уверенно заявить, что люблю тебя.       «Не оставляй меня».       Хочется попросить, но я не хочу быть жалким.       Я знаю, что наша связь — это секрет, который мне нужно держать в тайне. Но эта тайна уничтожает всё живое во мне.       — Ладно, что-то ты всё же умеешь, — блондин потягивается на кровати, не торопясь уходить. Слишком довольный. И меня это, что странно, особо не радует.       «Спасибо»? Дважды за ночь.       — Ага, — не хочу отвечать. Не хочу говорить с тобой. Я хочу, чтобы ты ушёл. Но ты никуда не торопишься. Ты ломаешь систему в сотый раз.              Я думал сходить в душ или взять пачку сигарет, хранящуюся для особых случаев у Джейса в комнате, но ты подзываешь меня к себе. Знаешь же, что поведусь.       Сажусь, жду твоих дальнейших действий. Чувствую растекающееся безразличие. Оно повсюду.       Может, не так сильно я тебя и люблю.       Может, всё это было раньше. Сейчас во мне ничего не осталось.       И всё-таки мне кажется, мы друг другу не нужны.

***

      — У неё просто тонкая душевная организация, — прихожу к выводу после услышанной истории про одногруппницу друга.       Людей в кафе практически нет. Заняты два столика. Сегодня солнце печёт так, будто наступило лето. Холодные напитки в меню ещё не добавляли, а давиться горячим кофе не каждый хочет. Потому делать нечего.       Я который раз подряд протираю чашки до блеска, чтобы вернуть их после на кофемашину, и слушаю Юнги.       — Блять, я бы уже давно загнулся где-нибудь, если бы обладал этой тонкой душевной организацией, — эмоционально озвучивает свои мысли, негодуя. Отпивает свой американо. Отбитый человек, заказавший у него кофе, да погорячее. — Жизнь слишком короткая и непредсказуемая, чтобы растрачивать её на каких-то парней и плохо сваренный кофе.       — Тебе не нравится? — цепляюсь к словам.       — Мне кажется, что ты мне в него точно плюнул, — нахмурив брови и подняв чашку вверх, произносит Мин.       — Ты слишком проницательный, — улыбаюсь, откладывая полотенце в сторону. Слышу уведомление, пришедшее на телефон.       «Не смогу. Занят».       Не больше, не меньше.       Так лаконично умеет только он. Порой кажется, что нашу переписку можно прочитать менее, чем за полминуты.       — Что там? — интересуется друг со времён школы, вытягивая шею ко мне, будто это чем-то сможет ему помочь.       Я заторможено смотрю на экран, который гаснет на глазах. Откладываю мобильный обратно на место, где он был. Подхватываю полотенце, пытаюсь занять себя какой-нибудь очередной ерундой, что может прийти мне в голову, но Юнги слишком хорошо меня знает. Он укоризненно смотрит мне в глаза, не давая отвести взгляд.       — Как обычно, — устало выдыхаю. Не вижу смысла утаивать что-то.       — Не может? — пробует угадать очевидное.       — Ага, — киваю.       Проверяю через окно обстановку рядом с кафе на улице, бросаю взгляд в зал и тянусь за стулом, чтобы сесть. Ложусь головой на стойку, закрываясь от парня руками. Чувствую знакомые мне пальцы в волосах, пытающиеся со всей заботой сделать мне массаж головы. Не будь у Юнги девушки, а у меня этой глупой влюблённости в Чимина, то, может, я с радостью до самой старости жил бы с другом.       — Ты у него явно не в приоритете.       Честно. Прямолинейно. И как всегда правда.       И я давно сам знаю, что ничего для него не значу, но продолжаю надеяться.       И мне, и Мину это известно.              Чуждо ведь когда люди, знающие друг друга несколько лет или же находящиеся в различных близких связях, могут, на самом деле, ничего друг о друге не знать. Я осознаю, что не имею и малейшего представления о человеке, который вызвал во мне столь чуткие чувства. Кто он настоящий? Что у него в голове? Каких принципов он придерживается? Это ведь парадокс какой-то.       Какое-то время мы молчим. Мне хочется тишины. Чтобы не было мыслей в голове. Юнги продолжает массировать мне голову, спускаясь к шее. Приглушённая музыка из колонки разносится по помещению, чужие разговоры становятся обычным шумом. Друг начинает рассказывать мне дальше забавные истории из его студенческой жизни, а я просто слушаю.              Пытаюсь слушать и не думать о том, чем же так сильно занят Пак Чимин.

***

      — Где ты пропадал? — первое, что вырывается у меня, когда я вижу его на квартире. С голым торсом, шеей, на которой чужие следы губ.       — А тебя ебёт?              — Тебя ебу я, так что будь добр отвечать на мои вопросы, — это слабый аргумент. Очень слабый для проигравшего человека, сделавшего все свои ставки на лучший исход. Для того, у кого нет права что-либо предъявлять сейчас.              Нередко я задавался вопросом, что не давал мне порой заснуть. Если бы я сказал о своих чувствах ему, что бы он мне ответил? Может, промолчал? Оттолкнул, испугавшись ответственности? А если я сказал бы, что ненавижу, то оставил бы меня одного? Пожалуй, оба варианта провальные.              Как мне тогда относится к тому, кого раньше имел привычку называть „близким другом“? Наверное, стоило давно покончить со всем этим. Я чертовски устал от размышлений, домыслов с союзом «если». Однако бросить его тяжелее, чем постараться убежать от самого себя.       Однажды Юнги сказал мне кое-что. Я в последнее время часто вспоминаю его слова.              «Выбирай того, кто будет бороться за тебя в трудные времена. А не того, кто сбежит, как крыса с корабля, при первой же возможности, когда ты перестанешь иметь для этого человека ценность».              Но я почему-то всегда выбираю не тех людей.              Чимин не просто опыт для меня. Я бы о таком помнить не хотел. Он мне мало хорошего принёс.              Не существует никакой вечности. В отношениях между нами понятия «навсегда» никогда и не было. Как бы я не старался удержать его рядом — он каждый раз вырывал ладонь из моей хватки. Казалось, я был единственным, кому вообще хотелось идти дальше.              Так безжалостно звучали его слова.              „Не разрушай ничего сейчас“.              А что я мог сделать, если для него не было априори никаких «нас», чтобы что-то испортить? Мы уничтожили всё, что было, вместе. С самого начала.              „Просто не спрашивай о следующем разе“.              Его не будет.       Он не прощался со мной, но провёл ещё одну черту, которую мне нельзя было пересекать.       Натянутость в нашем общении висла несколько лет, пока мы не оборвали её, не подозревая, что может стать хуже.              Я всегда был на его стороне, никогда не позволяя кому-то ему навредить. Оберегал даже в те дни, когда сам разрушался, лишь бы он улыбался мне по утрам. Наверное, в этом и заключалась моя главная ошибка: я никогда не был за самого себя. Я всегда оставался на последнем месте, никому не нужным. Незамеченным.              Я старался быть хорошим другом ему. Хотя наша дружба и не была дружбой. Пронзительные взгляды, чувственные прикосновения, брошенный вскользь флирт, — всего этого было достаточно, чтобы задуматься. Что-то было не так, как у обычных людей. Но я, по крайней мере, не побоялся попробовать. Я не побоялся боли, зная, что попробовать, — значит потерять его. Потерять всё.       Это происходило постепенно. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что что-то изменилось, но не придал этому значения. Наверное, стоило бы.       Сомневаюсь, что дело было во мне. Я ничего не хотел из того, что случилось.       Наши пути разошлись. Такое бывает. И как бы я тому не противился, ничего сделать не мог. Он сам выбрал дорогу, где нет меня. Наверное, к лучшему.       Мне казалось, что мы сможем сохранить всё, что было между нами. Оказалось, сохранять было нечего.       Чимин нашёл себе новые интересы, завёл знакомства, поменял стиль, отношение, взгляды и тон. Продолжил ту жизнь, которая была у него до моего прихода. Ту, где группа отошла на второй план, потому что ему захотелось сосредоточиться на себе.       Он стал тем, кого я больше не знаю.       Тем, кого я не люблю.       И я, честно, Чимин, пытался внушить себе, что это только в моей голове. Что всё, как прежде. Что я смогу быть с тобой дальше. Но мне надо было отпустить тебя.       Ты сделал первый шаг за меня тогда, я сделал второй сейчас.       Тяжело отпускать того человека, которому ты позволил больше, чем кому-либо другому. Того, который, как тебе казалось, будет только для тебя одного.       Тяжело отпускать отношения. Те, которые были. И те, которых не было.       Тяжело отпускать то, во что ты зря вложился. Особенно, когда первым отпускаешь не ты.              Но так было необходимо.       Теперь я не буду чем-то чужеродном в твоей системе.       Я не хочу больше причинять себе боль. Тебе всё равно не знать, какой она может быть.       И сейчас, когда я вижу тебя, сидящего за столиком в кафе, где я продолжаю работать, то понимаю, что нам больше нечего друг другу сказать. Даже «Привет».       Я понимаю, что не хочу говорить тебе что-либо.       Хочу тишину. Хочу молчать.       Мы незнакомцы. Мы делили когда-то одно одеяло, но мы всё равно остались чужими людьми.

***

…Наверное, я ошибался.