Цена свободы

Просто будь со мной в горе или в радости Можешь быть любым, но будь моим до старости Вырасти детей со мной, не давай им сладости Можешь быть любым, но будь моим до старости Все мои песни пой, люби все мои странности Просто будь со мной, просто будь со мной

Жилось На Гёму несладко. Не то, чтобы в последнее время, а вообще всегда. Сиротство, детство в доме кисэн, попытки заработать на жизнь с помощью чунхва и общественное осуждение в итоге вылилось в бытовой алкоголизм. Потом началась жизнь в доме Господина Сын Хо. Казалось бы, все должно было наладиться, но с возвращением в быт На Гёма регулярной практики рисования чунхва, начался его персональный Ад. Геенна огненная продлилась недолго, и на смену гневу и отрицанию вскоре пришло смирение, а затем и принятие с удовольствием. Тут можно было не скрываться и не притворяться. Осуждать и порицать было некому, в ином случае, Сын Хо бы быстро решил вопрос в своем стиле. В такие моменты даже На Гём боялся своего вспыльчивого и мятежного Господина, хотя и был уверен, что тот по своей воле никогда не причинил бы ему вреда. Но помимо безусловной любви к Сын Хо в сердце На Гёма таилась обида, горькая и невысказанная. Больше всего на свете художник мечтал о свободе, которая никак не коррелировала с его жизнью, стоящей чуть меньше, чем ничего. Он был не властен над своей судьбой и слепо шел по пути, на который его направлял Господин, не спрашивая мнения юноши. Последний раз На Гём был свободен в момент своего беспробудного пьянства перед первой встречей со старшим сыном семьи Юн. С тех пор жизнью На Гёма полностью руководил либо Сын Хо, либо последствия их запретной связи. Даже сейчас, живя в этой далекой деревне уже три года, На Гём был заперт в тюрьму обстоятельств, на которые не мог повлиять. За три года жизни в деревне душа художника была истерзана тревогой. Не забыл ли о нем его Господин? Таится ли еще жгучая любовь в его сердце и душе? Как долго продлится неведение На Гёма? Конец ли это их истории? Не появилась ли за  это время у Господина замена На Гёму, ведь страстный пыл Сын Хо всегда был непредсказуем и необуздан? Уже не мальчишка каждую ночь гонял эти мысли в своей голове, словно назойливых мух. К тюрьме обстоятельств добавилась тюрьма страха, недоверия и сомнений. Каждый раз, когда дядюшка Поннён возвращался из города с посылками, На Гём спрашивал, не передал ли ему чего Сын Хо. Может быть, маленького свертка или записки. Но дядюшка Поннён всегда отвечал отрицательно. Из раза в раз. Утром На Гём ждал вестей, которые всегда отсутствовали, днем ждал ночи, чтобы провалиться в сон и увидеть в нем Господина, а ночью ждал утра, снова надеясь получить от Сын Хо хоть что-то, что могло подпитать неугасающую силу веры и ожидания. Но Сын Хо молчал, словно рыба, ежедневно изводя На Гёма. Молчание ранило сильнее самого острого меча. И этим мечом молчания На Гёму хотелось сделать харакири. Он искренне не понимал, почему Господин не предпринимает никаких попыток к связи. Ему казалось, что при всей той власти, которой располагал Господин, он мог придумать любой путь, чтобы связаться с любимым человеком. Неужели страх перед отцом был сильнее? Ответ на этот вопрос дать не мог никто. Чтобы хоть как-то отвязаться от назойливых мыслей, едкой кислотой разъедающих мозг, На Гём стал заваливать себя работой. Бесконечный цикл рисования, дел по дому и пахотных работ немного отвлекал и разгружал голову. С детства На Гём страдал от своего лица. Черт знает, как выглядели его родители, но, должно быть, красотой не был обделен никто из них. Слишком феминный, слишком мягкий и слишком тонкий. Его красота была его проклятием. В доме кисэн, на улице среди других ребятишек, везде приходилось терпеть нападки. Но теперь, то ли из-за того, что На Гём взрослел, то ли из-за изнурительной физической работы под палящим солнцем, черты парня закономерно менялись. Всегда до безобразия худой и маленький, он подрос и окреп. Мышцы, залитые соленым потом, зная дело, перекатывались во время работы. Черты лица стали острее. До этого мягкие детские щечки впали, обнажая скулы. Кожа из белоснежной превратилась в смуглую. Руки огрубели, покрылись мозолями и шрамами. Плечи, грудь и спина расправились и стали шире. Хуже выглядеть На Гём не стал, это точно. Волосы отрастали со скоростью сорняков. С ними было жарко, они мешались и быстро жирнели. «Знаешь, малец, когда я была маленькой девочкой, я ненавидела заплетать волосы. Мы всегда вставали затемно, и мама заплетала мне косы так туго, что мне казалось, мои глаза натягиваются на затылок. Я много раз пыталась уговорить ее их обстричь, хотя бы чуть - чуть, хитрила, как это умеют дети. Но мама всегда оставалась непреклонна. Она говорила, что волосы хранят память, а память это единственное, что она могла мне оставить. Мы жили очень бедно, мальчик…» Этот вечерний разговор с тетушкой, у которой сейчас проживал На Гём, мертвой хваткой ухватился за его разум. Волосы он состригать категорически не хотел. Суровая действительность принесла в жизнь На Гёма изменения не только внешние, но и внутренние. Это была не сладкая жизнь в доме Господина. Здесь каждую рисинку нужно было отрабатывать, чтобы не умереть от голодной зимы. Помимо этого были дети, с которыми нужно было заниматься, женщины, которых надо было защищать, дом и двор, за которыми нужно было ухаживать, и не было ни одного знакомого человека, которому можно было бы поплакаться в плечо. Характер парня ежедневно закалялся, этого требовали обстоятельства. Не в силах больше плыть по течению жизни На Гём решил копить деньги на путешествие в Ханян. Почему – то ему показалось логичным, что Господин Сын Хо выберет именно этот город для службы. Он всегда обладал отменным вкусом к жизни. Для такой дальней поездки требовалось очень много средств, которыми На Гём, конечно же, не обладал. Поэтому нужно было много работать, чем парень и занимался. Просить больше нян за свои работы ему не позволяла совесть, потому приходилось брать больше заказов и работы. Сегодня было странным все. Вчерашняя новость от дядюшки Поннён о новом наместнике бросила На Гёма в пот. Сам не зная почему, он покрылся испариной, и повязка на лбу мгновенно стала мокрой. Всю ночь парнишке снились дурацкие сны, будто он приезжает в Ханян аккурат в день свадьбы Господина Сын Хо. На утро начала болеть голова, мысли не думались, а руки не слушались. Сегодня было странным все. - Новый наместник желает видеть тебя, малец. - Видеть? Меня? - Да, тебя! Его светлость желает портрет и осведомился о приличном художнике, затем он взглянул на твою работу и не захотел слышать ни о ком другом! Понимаешь, насколько крупное это дельце, а? Ты получишь полный кошель монет, помяни мое слово! Ты всегда сможешь отправиться в Ханян в другое время, тебе нельзя упустить такую возможность! Лицо дядюшки Поннён было залито румянцем, а глаза излучали огромную радость и как – то странно блестели. Весь день На Гём провел в соседнем поселении, помогая вспахивать землю, и последнее, чего ему хотелось – это рисовать портрет вельможи с повышенным чувством собственной важности. Подумать только, новый наместник только получил должность и первое, о чем он позаботился – поиск умелых рук для рисования портрета. На Гёму уже очень не нравилась эта затея, но мысли о достойной оплате были сильнее неприязни. Кто знал, что может случиться с ним в путешествии и как долго он проведет в поисках Господина Сын Хо. Тетушка уже заботливо расстелила ему футон. Спина предательски ныла, ноги то и дело норовили подкоситься, а руки обессилили. Не было ни сил, ни желания мыться, поэтому молодой художник завалился в постель в той же одежде, в которой провел весь день. Утром следовало бы подготовить чистый ханбок и хотя бы вычистить землю из под ногтей. Хотя какая разница, что о нем подумает новый наместник. На Гёму было на него все равно, поэтому первое впечатление о себе его заботило мало. Парень провалился в тревожный сон, такой же, как и прошлой ночью. Утро по меркам На Гёма началось поздно. Домашние уже вовсю делали свои дела и хлопотали по хозяйству. Он не хотел, чтобы о нем думали как о нахлебнике, поэтому обычно вставал раньше всех и принимался за работу, стараясь причинять как можно меньше неудобств хозяевам дома. Но после вчерашней вылазки и двух практически бессонных ночей организм парня обессилел и проснулся он, когда солнце было почти в зените. На Гём убрал постель, переоделся в чистую одежду и вышел во двор. Территория дома была залита солнцем, что обжигало глаза, еще не привыкшие к яркому свету. Птицы пели свои незамысловатые песни, издалека слышался детский смех и женские разговоры. Все было как обычно, но что – то шло не так. Юноша подошел к бочке с водой и умылся. Стало легче. На Гём сел рядом с бочкой и с помощью тонкой палочки принялся вычищать грязь из под коротких ногтей. - На Гём! Ты проснулся! Я оставила тебе немного еды со стола, иди поешь. А то совсем исхудаешь, - громкий голос тетушки раздался около колодца. Она всегда заботилась о мальчишке, как о собственном сыне, волновалась и переживала, как родная мать. Ей было в радость, что он живет у них. - Спасибо, тетушка. Я не голоден. - Не голоден, как же! Смотри, скоро собаки будут бросаться на тебя, словно на кости! Загоняешь себя работой, еще и не ешь, как следует, сведешь себя так в могилу! - Я поем, когда вернусь из дома наместника, тетушка. Обещаю. - Я запомню, На Гём! Закончив с ногтями, На Гём вернулся в комнату за рисовальными принадлежностями, попрощался с тетушкой и отправился в место, где его, как он предполагал, давно ждали. Идти было около получаса. По пути На Гём рассматривал чужие дома, деревья, следил за движением облаков и играми детей. Он немного волновался. Не каждый день его приглашали в такой богатый дом. Поместье наместника напоминало ему дом Господина Сын Хо. Территория была огромной. Слуг здесь, по всей видимости, проживало не менее двух дюжин. Конечно, чтобы обеспечить такую важную персону всем необходимым, требовалось много людей, сомнений не было. Дом располагался в самой середине двора, двор же был усажен прекрасными персиковыми деревьями. Земля под насаждениями была влажная и свежая, значит, посадили их недавно. При малейшем дуновении ветра воздух становился украшен розовыми лепестками, словно бусинами, беспорядочно разбросанными по полу. - Его светлость приказал посадить эти персиковые деревья. Человек с особыми предпочтениями, не так ли? Он сказал, они напоминают ему о прежнем возлюбленном человеке. «А может быть не такой уж и плохой человек этот новый наместник» Комната наместника располагалась в дальней части дома в конце коридора. Охранник приказал На Гёму входить, и в этот же момент живот художника скрутило, словно клещами для пыток. Он не мог сделать и шага. «Что за чертовщина? Что это я?» - Проходите, Его Светлость Вас ожидает. «Нужно собраться» На Гём собрал все силы, которые на тот момент были в его изнуренном теле, и сделал шаг в комнату наместника. Помещение было залито светом, проникающим внутрь из огромного окна на западной стене. Дорогая мебель, предметы интерьера, дерево и камень выдавали статус владельца. Сам же хозяин комнаты сидел, пряча лицо за ширмой, сделанной из тонкого полотна и свисающей с потолка. Для На Гёма на полу была уложена подушка. После выстраданных нескольких шагов опуститься на пол было тем еще испытанием. - Смиренно приветствую Вас, Господин наместник. Я художник…- ком застрял в горле На Гёма. Перед ним на полу лежала картина, которую он нарисовал перед разлукой с Господином. Та самая картина, где они лежали в постели, обнимаясь. На Гём утыкался лицом в грудь Господина, а тот в свою очередь вдыхал аромат его волос. На Гём не мог сделать и вздоха. Дыхание сперло. Сердце заходилось в бешеном ритме. В ушах звенело, а перед глазами летали «мушки». Художник устремил взгляд на своего заказчика. По – лисьи улыбаясь, выглядывая из-за ширмы на него смотрел Господин Сын Хо. Его Сын Хо. Здесь и сейчас. - Да. Твое имя Бэк На Гём, верно? С недавних пор я проникся симпатией к твоим рисункам. Это все сон? Должно быть, На Гём все еще сладко спит в своей постели в доме у тетушки, пока остальные жильцы хаят его за лежебокость и леность. - Так и будешь смотреть на меня весь день, словно растерянная лань? – Сын Хо расставил руки в знак приглашения, - я думал, ты поскорее бросишься в мои объятия при первом же взгляде. Уверен, прошло не так много времени, чтобы ты позабыл лицо своего возлюбленного. Нет, это не сон и не шутка. Это действительность, рвущая струны нервов и разбивающая сердце. И с этой действительностью На Гёму теперь нужно было в очередной раз мириться. С одной стороны, он был до чертиков рад снова видеть утонченное и идеальное лицо Сын Хо перед собой. Не существовало слов, чтобы подобрать описание к шквалу эмоций свалившегося на плечи юноши. Это было похоже на детскую радость при встрече родителя, который отсутствовал дома весь день. На радость после возвращения нуны в дом кисэн после обслуживания очередного мерзкого клиента, только в сто, нет, в тысячу раз сильнее. С другой стороны, тюрьма обстоятельств, страхов, обид и сомнений была разрушена. И все то, что долгие годы копилось, вырвалось наружу, словно цунами. Совладать ураганом чувств было невозможно. - Зачем Вы приехали? «Что я несу?! Господи, какое неуважение сейчас вырвалось из моих уст» - М? – Сын Хо не переставал улыбаться, - не кажется ли тебе, Бэк На Гём, что сейчас ты позволяешь себе невероятную дерзость по отношению к своему наместнику? Я задам тебе встречный вопрос, как ты думаешь, зачем я приехал? - Я не знаю. Поэтому и спрашиваю, а Вы уходите от ответа. - А-ха-ха-ха-ха, - смех Господина отражался, казалось, от всех углов комнаты, - а ты изменился, На Гём. Я вернулся за тобой, как и обещал. Уж не думал ли ты, что я оставлю тебя в этой дыре? - Это не дыра, Господин Сын Хо. Это мой новый дом. К слову, по Вашей вине. - По моей вине? – Сын Хо удивленно поднял бровь, - На Гём, я отправил тебя сюда ради нас. Иначе никто бы не выжил: тебя бы публично казнили, обвинив в моих злодеяниях, а я бы не смог больше жить в мире, в котором нет тебя. - Молодой Господин, а Вы спросили меня, что бы я предпочел? - Извини, у меня не было такой возможности. Скажи, что бы ты предпочел? - Я бы предпочел сгнить в тюрьме или лишиться головы, нежели жить три весны в немом ожидании Вас, Господин. Земля ушла из под ног Сын Хо. Он больше не улыбался. Наместник осунулся и, нахмурив густые брови, не сводя глаз смотрел на На Гёма. Перед ним сидел не тот нежный и ласковый мальчик, которого он когда – то оставил. Сейчас напротив себя он видел мужчину, повзрослевшего и истерзанного душевными муками. Лицо На Гёма больше не было по-детски пухлым, щеки чуть впали, а скулы очертились. Он отрастил волосы, которые, несомненно, ему шли. Руки, мягкие и маленькие руки, которые Сын Хо так любил, огрубели и покрылись множеством мозолей, земля, которую парень упорно пытался вычистить, намертво въелась в ногти и в кожу вокруг них. На Гём возмужал: даже через плотную розовую ткань ханбока Сын Хо видел широкие плечи и крепкие мышцы. Только большие оленьи глаза, потерявшие былой блеск, выдавали в нем того человека, которого Сын Хо видел в последний раз за решеткой. Сын Хо был виноват перед ним, несомненно. И он прекрасно понимал, что эту вину не загладить простыми словами. Он прекрасно понимал, какой поступок совершил и какую боль этот поступок причинил единственному человеку, который когда – либо любил Сын Хо. - Ты прав, пожалуй, я слишком долго испытывал твое терпение. Юн Сын Хо вглядывался в лицо На Гёма и пытался найти в его глазах хоть каплю любви, с которой когда – то он смотрел на своего Господина. Но он видел в них только режущую пространство пустоту. - Господин, почему за все время Вы не распорядились и не прислали ни одного письма? - Я не мог. За мной постоянно следили, мне нужно было запутать их и создать видимость того, что наша с тобой история подошла к концу, - Сын Хо был готов ответить на любые вопросы На Гёма, сейчас он переживал совсем не о конфиденциальности информации, - не было и дня, чтобы я не думал о тебе. Я каждую ночь смотрел на твою последнюю картину, подаренную мне, наверное, до самого рассвета. Я пытался заставить свое воображение оживить тебя, представить, как ты вылезешь из моих объятий и одаришь меня своим взглядом и лучезарной улыбкой. Но даже на бумаге ты прятал от меня свои глаза. Я смотрел на Луну и представлял, как где-то далеко ты тоже смотришь на нее и вспоминаешь меня. Эта Луна и воспоминания все, что у меня от тебя осталось. - Это Вы убили своего отца? - Это сейчас так важно? - Я хочу знать. - Да. Мне удалось достать корень Аконита, не без труда. Оставалось только незаметно подмешать его в еду. Как ты уже мог понять, трудности меня не останавливают. Может быть, я проиграл тот бой три года назад, но это не означало, что я был намерен вечно прогибаться под старика. Я усыпил его бдительность безупречным поведением и безропотностью, сдал этот экзамен для обделенных интеллектом особей. Больше меня ничего не сдерживало, надо было действовать, иначе меня направили бы служить в Ханян. - Пообещайте мне, кое – что, Господин Сын Хо. - Для тебя все, что пожелаешь. - Пообещайте мне, Господин Сын Хо, что отныне моя жизнь будет находиться в моих руках. Пообещайте, что с этого момента я волен идти, куда захочу и делать, что только мне взбредет в голову. Я хочу знать, что с этого дня Вы не властны над моей судьбой. Не только Вы, а кто бы то ни был. Сын Хо поднялся с каменной кровати, отодвинул ширму и приблизился к На Гёму. Ноги были ватными. Он был готов упасть в обморок. Но, держа себя в руках, насколько это было сейчас возможно, он опустился на колени рядом с подушкой, на которой сидел На Гём. Его На Гём. Его, но такой другой сейчас. Теперь ему не нужна была защита Сын Хо. За время долгого одиночества, он был вынужден научиться постоять за себя сам, и у него это прекрасно получалось. Перед Сын Хо сидел не мальчик, а мужчина. Мужчина, который не сидел, сложа руки, в слепом ожидании. Он научился жить без Сын Хо. Он научился жить, несмотря на невзгоды и трудности, несмотря ни на что. И это пугало Сын Хо. Прерогатива ненужности и одиночества всегда его пугала, но никогда страх не был так силен, как сейчас. Дрожащими руками, он еле касаясь обхватил лицо На Гёма и проглотил ком в горле. - Я отпускаю тебя, Бэк На Гём. Я обещаю тебе, что теперь никто не посягнет на твою жизнь и ты волен идти, куда захочешь. В животе На Гёма как будто затрепетал миллион бабочек. Он никогда не видел своего Господина таким. Сейчас он выглядел словно провинившийся ребенок. Его прикосновения к лицу На Гёма были нежны и чуть ощутимы, он будто боялся спугнуть парня излишней близостью. Крепость, которую Гём выстроил вокруг себя пала. Ему больше не хотелось ругаться и что – то выяснять. Сейчас это было абсолютно бессмысленно. Ему хотелось раствориться в любви Сын Хо. Хотелось самому окружить того пеленой любви, заботы и нежности. Он впервые с начала их встречи прикоснулся к Господину. Заведя руки за спину Сын Хо он медленно проскользил ими от нижних ребер до лопаток, пытаясь прижаться к мужчине как можно ближе. Сын Хо пах опием, потом и мускусом. На Гём пах древесиной, землей и пылью. Сливаясь воедино, их запахи звучали для На Гёма слаще любого цветка. Он жадно вдыхал запах их тел, настолько, насколько позволял объем легких. - Я останусь с Вами, мой Господин. Как и обещал, помните? Ткань розового ханбока в районе плеча намокла. Второй раз в жизни На Гём видел, как Сын Хо плакал. Днем Сын Хо пришлось отлучиться по службе, поэтому у На Гёма было время, чтобы сходить домой, оповестить всех о переезде и собрать вещи, коих накопилось немного. В поместье наместника ему была выделена отдельная комната с видом на реку, однако, парнишка решил, что она будет выполнять роль кладовой для вещей, спать он хотел вместе с Сын Хо. После обеда На Гём познакомился с некоторыми слугами, ознакомился с расположением остальных комнат в доме и прогулялся по саду. Ландшафт, конечно, был великолепен. Тут, казалось, было все – от сада камней до огромной оранжереи. Ужин подали, когда Сын Хо еще не вернулся. Плотно поужинав, и, наконец, искупавшись после вчерашних земледельных промыслов, На Гём прошел в спальню и стал ждать. От одной мысли о том, что с ним могло случиться сегодняшней ночью, щеки розовели, а узел внизу живота скручивался туже. Огонь свечей, стоящих в изысканных подсвечниках, чуть колыхался от легкого ночного ветра, дующего из открытого окна. Нужно ли им теперь скрываться? Что будет дальше? Кто знает. Но предчувствие у На Гёма было хорошее. В коридоре послышались тихие чуть шаркающие шаги. Дверь отворилась и в комнату вошел Сын Хо, жутко уставший. - Здравствуйте, - сказал На Гём шепотом - Привет, - ответил Сын Хо также шепотом, слегка ухмыльнувшись, - так приятно возвращаться домой, зная, что ты тут. - Мне погасить свечи? - Не нужно. Сын Хо принялся снимать темно – синий ханбок, расшитый золотым шелком, разноцветными бусинами и драгоценными камнями. Он медленно развязывал пояс, снимая одежду слой за слоем, словно издеваясь. На Гём внимательно следил за каждым движением мужчины. Когда Сын Хо оголил спину, художник вздрогнул. Мускулистая спина была покрыта множеством шрамов от плети. Было видно, что человек, исполняющий наказание, бил без разбора. На Гём представил эту картину, и ему стало дурно. Должно быть, Господин Юн позаботился. Сын Хо наконец переоделся в одежду для сна и лег рядом с На Гёмом, прижавшись к нему со спины. Уши На Гёма покраснели. - Я скучал. Сильно. - Я тоже скучал по Вам, Господин Сын Хо. - Зачем ты отрастил волосы? - Вам не нравится? - Мне очень нравится. - Говорят, волосы хранят память. Мне хотелось сохранить память о Вас не только в голове, сердце и картинах, - Сын Хо то накручивал прядь черных волос на палец, то отпускал, - Господин? - Да, На Гём? На Гём развернулся лицом к Сын Хо. Прошло слишком много времени, чтобы он лежал к нему спиной. На Гём аккуратно, сколь позволяла ловкость пальцев, коснулся сетки для волос на голове Господина. Он почти никогда ее не снимал, разве только во время купания. Сын Хо и не думал останавливать На Гёма. Он жадно следил за каждым его движением, будто боясь, что ветер разлуки вновь пролетит между ними. На Гём снял сетку и отбросил в сторону. Пальцы потянулись к тугому пучку волос, который был умело перевязан черной атласной лентой. - Что ты делаешь? - Мне всегда было интересно посмотреть на Вас с распущенными волосами, позволите? - Ты же теперь свободный человек. Кто я такой, чтобы тебе запрещать? – мужчина чуть приподнялся на одном локте, а его рот растянулся в хитрой улыбке. Лента долго не поддавалась, но, в конце концов, густая черная копна волос рухнула прямо на лицо На Гёма. Он запустил пальцы в волосы Господина, слегка массируя голову. - Такие гладкие и мягкие, - только и успел сказать На Гём, перед тем, как притянуть лицо Сын Хо к своему. Губы Господина оказались обветренными и искусанными. «Должно быть, он сильно переживал перед встречей» На Гём целовал жадно, прерывисто, останавливаясь только для того, чтобы восполнить недостаток воздуха в легких. Он кусался, оттягивал губы Сын Хо, зализывал их и снова кусал. Наверное, в нем никогда не играло такое желание отдаться Сын Хо, как сейчас. Уж слишком долго он ждал. Мужчина тем временем не отставал от возлюбленного. Он скользил сильными руками по острым плечам, чуть сживая их, спускался к подкаченной груди На Гёма, заостряя особое внимание на сосках и слушая в ответ на оказанное внимание тихие стоны. - Где ты научился так целоваться? Ты заставляешь мое сердце ревновать. - Лучше помолчите, Господин, и займитесь делом, я знаю, Вы в этом мастер. На Гём поддался бедрами вверх, задевая своим возбужденным членом твердый член Сын Хо. У обоих в белье уже было мокро настолько, что ткань пропиталась смазкой насквозь. Сын Хо чуть слышно вздохнул и продолжил начатое. Он влажными поцелуями двигался от губ парня к ушам, очерчивая винтоватые узоры на раковинах, от ушей к скулам. От скул Сын Хо языком проложил мокрую дорожку до шеи, оставляя на той легкие укусы, поцелуи и засосы. Он часто представлял эту ночь. Ему думалось, что первым делом, как только он увидит На Гёма, он набросится на него с былым животным желанием. Но, что странно, сейчас ему хотелось быть с возлюбленным максимально нежным и обходительным. Медленно двигаясь от шеи к набухшим соскам, он вторил движениям языка рукой, спускаясь ниже и крепко обхватывая той член художника. Мышцы пресса На Гёма напряглись. - Ох…Господин, будьте там чуть нежнее. Я все это время сдерживался. Эти слова были для Сын Хо, как красная тряпка для быка. Большим пальцем руки он размазал выделившуюся смазку по головке члена, а затем и по всей длине и начал двигать рукой, сначала медленно, затем ускоряя темп и чуть сильнее сжимая член у головки. На Гём извивался под ним, словно змея. Он рефлекторно толкался в руку Сын Хо бедрами, желая закончить очередное выпавшее на его долю испытание. Когда На Гём был почти на пике, Сын Хо убрал руку с члена парня и спустился ниже, к ягодицам. Раздвигая ягодицы, Господин кончиком среднего пальца принялся медленно обводить задний проход На Гёма. Он чувствовал, как тот напрягся, то ли от желания, то ли от неожиданности. Сын Хо так же медленно ввел в На Гёма средний палец на середину длины. Внутри было очень узко. Мысль о том, что внутри парня не было никого с тех пор, как они переспали последний раз, тешила ревнивое самолюбие и возбуждала. Сначала, не двигаясь, давая возможность привыкнуть, а затем увеличивая глубину проникновения, Сын Хо принялся растягивать задний проход. Он не торопился, ему хотелось размазать удовольствие настолько, насколько позволяла длина ночи. Тугие мышцы поддавались легко, и Сын Хо сам не заметил, как уже вставлял в На Гёма два пальца на полную длину. Он двигался не быстро, сгибая и разгибая пальцы таким образом, чтобы те, будто бы невзначай, задевали простату. На каждое небрежное прикосновение На Гём отзывался дрожью в теле и подавался плечами вперед. Воздух в комнате накалялся и по температуре мог посоревноваться с банным паром. Даже прохладный ветерок, дующий из открытого окна, не мог исправить ситуацию. - Господин…прошу, хватит…возьмите меня, - слова давались парню с трудом, он едва мог вспомнить, на каком языке разговаривал. - К чему торопиться? Надо как следует тебя расслабить. - Все в порядке. Сын Хо отстранился от сосков На Гёма, стянул с себя такое неудобное сейчас нижнее белье и навис над лицом парня, опираясь на локти. Члену даже не требовалась направляющая помощь руки, так крепко он стоял. Сын Хо вошел. Внутри На Гёма было тесно, влажно и горячо. Отвечая на каждый толчок внутрь себя, парнишка поддавался бедрами навстречу члену, насаживаясь на тот еще глубже. Хотелось больше, дальше, сильнее. Всего мира сейчас не существовало для них. Вселенная На Гёма схлопнулась до его собственного тела, сгорающего сейчас от удовольствия, и до мокрого от пота тела Господина, свисающего над ним. Сын Хо опустил голову, уткнувшись носом в шею На Гёма и принялся шептать, как сумасшедший: - На Гём…На Гём… - горячее дыхание Господина обжигало кожу от розового уха до тонких ключиц. Художник обнимал сильную спину, пытаясь сократить расстояние еще сильнее, впиваясь и царапая ногтями кожу. Окончания долго ждать не пришлось. Сила удовольствия захлестнула На Гёма с такой силой, что он был не в состоянии сдерживать накатившие слезы. Сын Хо опустился на футон рядом и фалангой указательного пальца вытер капли соли с раскрасневшегося лица. - Я ведь уже говорил, что люблю тебя больше жизни? - Я тоже люблю Вас, Господин. Слившись в поцелуе, полном тоски, раскаяния и прощения они встретили рассвет.