Роза Капитолия

      Яйцо шипит на сковороде, а я мою листья салата под шум воды в раковине. Листья хрустят, капельки блестят в лучах утреннего солнца, просочившегося на кухоньку из небольшого окна. Из гостиной едва слышно доносятся звуки из новенького телевизора, любезно предоставленного Капитолием. Я делаю напор воды сильнее, чтобы заглушить слова. Наша маленькая семья не из бедствующих, но дедушка все равно очень недоволен, когда мы предаемся излишеству, и поток ледяной воды, льющийся чересчур шустро, — тоже признак этого. Слух у дедушки отменный, и даже в 76 он, конечно, слышит, что я усилила напор, но ничего не говорит. Он знает, понимает, почему вода так бурно льется, а я шустро бегаю по кухне с самого утра. Сегодня — день Жатвы. Ровно год, как я в последний раз видела брата. Вернее, живого брата. Через две недели нам привезли его в черном гробу с ленточкой, гласящей: «Цена мира и процветания!». Очередное издевательство, как и новенький телевизор, — будто подарок может оплатить жизнь Апрея, отнятую Капитолием. Прежний разломал Мрамок, наш общий с Апреем друг и практически член семьи; он это сделал, когда… нет, лучше об этом не думать. Я с силой прикусываю нижнюю губу и, отряхнув салат, кладу его на доску, достаю нож. На завтрак — два жареных яйца (одно мне, другое дедушке), салат с базиликом, редиской, золотистым прожаренным луком, вареной рыбой и листьями, которые так приятно хрустят под пальцами. А еще, конечно, горячий черный хлеб, приготовленный утром по рецепту Ба… Я прикусываю и другую щеку — нет, о ней тоже лучше не вспоминать.       Когда с листьями покончено и все ингредиенты в миске, а яичницы остывают на тарелках, я утираю руки о старый фартук и думаю, чем еще заняться… Готовка отвлекает от воспоминаний не хуже копания в земле, но на нашем участке и сорняка лишнего нет. Домик наш замечательный, находится в пригороде Второго дистрикта. От него можно за равное время дойти до Орешника, горы-кормилицы всего нашего дистрикта, или до центральной площади города. Это куда лучше, чем жить в нескольких комнатах каменного дома, как горожане, и уж точно лучше, чем в стареньких домиках жителей двух наших деревень. Наш дом маленький, из белого камня, на участке даже построены теплицы — роскошь для многих. Я бы хотела курятник, но места нет. Уже думаю, может, достать последнюю баночку вяленых помидоров, но тут слышится скрип двери и знакомый голос.       — Здравствуйте, мистер Труф! — Я узнаю этот голос и облегченно выдыхаю; суетливость и тревожность начинают покидать меня. — Я точно ничего не принес вам, а если бы принес, то это было бы уж точно не настойка из жимолости! — театрально говорит Мрамок. Я невольно улыбаясь, беру две тарелки с глазуньей и вхожу в гостиную в самый момент, когда дедушка прячет под пледом подозрительно знакомую бутылочку. Прищуриваюсь.       — Глаз — алмаз, а я уж думал, что ты потратишь всю еду, что у нас есть, — произносит дедушка, улыбаясь желтыми и местами металлическими зубами. Он пододвигается к столу, но все еще поглядывает на экран телевизора.       — Привет, — подмигивает Мрамок. — Я и для тебя ничего не принес, — снова делает акцент на «ничего», протягивая какой-то вытянутый сверток в бумажной обертке.       — Ты же знаешь, что я и запах спиртного еле переношу, — морщусь я, беря подарок.       — За кого ты меня принимаешь, Роуз? — фыркает парень, треплет меня по голове и, получив в ответ острый локоть в живот, притворно ойкает, усаживаясь за стол.       Я с подозрением освобождаю бутылку из бумажного пакетика. Не верю глазам… Знаю, что это!       — Оливковое масло?! — ошарашено перевожу взгляд на Мрамока. — Ты совсем сдурел?       Прижимаю бутылочку к груди. Ба удавалось за год добыть не больше флакончика, да и то второсортного; она вечно сетовала, как в ее молодости масло было неразведенным, а тем, кто смел портить продукты, полагалась публичная порка… А тут в моих руках целая бутылка! И еще из Капитолия — этикетка хоть и потертая, но яркая, такую только там делают… За одну эту бумажку можно выменять что-то стоящее. Сколько же Мрамок отдал за нее…       — Возможно, и сошел с ума, но от благодарности не откажусь, ну же, Роз, — парень расставляет руки, и я, не отпуская бутылку, юркаю в его объятия.       На мгновение забываю, какой сегодня день. Но слова капитолийских ведущих, рассказывающих о победителе прошлого года, возвращают в реальность.       «И вот наконец тот момент, когда трибут становится победителем…» — говорит голос, когда на кадрах победитель прошлых Игр топит своего соперника в мелкой речке. Яспер Люттих, Дистрикт 1 — победитель 58-х Голодных игр, в которых Капитолий убил моего старшего брата.       — Эй, — пытается отвлечь меня Мрамок, — а что-то кроме объятий мне полагается? — Он старается переключить мое внимание, как делал весь этот год, и я, кивая, поддаюсь.       — Глазунья и салат?       — Только если приправишь моим подарком, — расплывается в улыбке Мрамок, но глаза ее не отражают. Я киваю, слегка приподняв уголки губ, и возвращаюсь на кухню.       «– Ну что ж, как говорится, кто не рискует, тот чаще выигрывает! Посмотрите на эту гору мышц!» Вода в раковине уже не шумит, и я слышу каждое слово. «– А как он прорывался к победе и славе!». Ну да, конечно, «прорывался». Отличное слово. В голове всплывает картинка: Яспер с силой вонзает топор в худенькую девочку, та кричит, но еще не умирает, ее рука едва держится на оставшемся сухожилии, а он, рыча от усердия, как зверь, отрывает руку малышки, словно у тряпичной игрушки. И вправду — «прорывался». Мешаю салат, и в голове всплывает другая смерть: землетрясение, валуны и… Встряхиваю головой. Кроме голосов, слышу, что дедушка и Мрамок о чем-то переговариваются. Хмыкаю и возвращаюсь с миской салата. Не люблю, когда шепчутся за спиной. На лице Мрамока уже нет прежней радости, а дедушка хмурясь кивает. Ставлю миску на стол, объявляя о своем присутствии.       — А где еще одна глазунья? — интересуется Мрамок.       — Ешь мою, — пододвигаю тарелки к дедушке и Мрамоку и киваю на салат. — И только попробуйте не доесть! Он из первых овощей! — добавляю я. Аппетита нет, мысли об Играх возвращаются.       — Как скажешь, Альберта, — забывчиво произносит дедушка. Он часто путает меня с Ба. Я ласково улыбаюсь и поправляю:       — Роуз, дедуля.       — Роуз… — жуя яичницу, задумчиво протягивает дедушка. — Так звали мою маму. Я рассказывал тебе о ней, Мрамок?       — Нет, только что Роуз назвали в ее честь, — бессовестно врет Мрамок. Дедушка довольно улыбается и приступает к рассказу. Ему нравится говорить о хорошем прошлом — наверное, это приятнее, чем быть в таком настоящем. Еще до гибели Апрея мистер Кезон Труф, мой великодушный дедушка, страдал легкой забывчивостью. Раньше мы списывали это на возраст, но после смерти Апрея и Ба все усугубилось. Когда-то главный человек в камнеобрабатывающем цехе Орешника, он стал забывать обычные слова, а иногда и собственные действия, совершенные мгновение назад. Раньше он мог часами рассказывать о каком-нибудь невзрачном камушке и его отличиях от других. Мне даже в детстве казалось, что дедуша любит какие-то камни больше всех на свете, и я сказала об этом бабушке. Но та, как обычно, громко смеялась и уверяла, что больше всего ее муж любит ее, потом уж нас с Апреем. Так и было. В этом году, если бы не умерла Ба, они отпраздновали бы 56 годовщину свадьбы. Но Голодные игры забрали не только брата, они сломили бабушку, и она, словно цветок, скончалась от сердечного удара через месяц после похорон Апрея.       Мрамок толкает меня локтем, заметив задумчивость. Я слегка улыбаюсь, поправляя светлые волосы, а дедушка все рассказывает о той, другой, Роуз. Мрамок кивает в сторону двери с вопросом в глазах. Я осторожно трогаю дедушку за плечо, и тот прерывает давно знакомый нам рассказ.       — Дедуля, яичница остынет, и рыба обратно сложится из кусочков в целую и выпрыгнет из салата. Тебе нужно поесть, а мы пока пойдем к Меттелле, ей нужна помощь с детишками.       — Надо поймать всех моих племянников и одеть к Жатве, а то они больше похожи на зверят, чем на детей, — поддакивает Мрамок. Его младшая сестра, хоть и имеет троих ребятишек, сегодня в помощи не нуждается, но эта маленькая ложь успокаивает дедушку.       Мы юркаем за дверь, оставляя его с телевизором.       Через полчаса мы у базы миротворцев. Свежий влажный воздух бьет по лицу, на плечах покоится бабушкина шаль.       — Сир пообещал, что если кто-то, кроме него, посмеет поднять руку, то он изобьет его еще до того, как того поднимут на сцену, — начинает разговор Мрамок об одном из потенцеалов. Так называют детей, которых с шести лет отбирают и тренируют победители прошлых лет для службы миротворцами или добровольцами на Играх. Обычно это не городские ребята, а из близлежащих деревень, где жизнь не столь сладка, как с капитолийскими магазинчиками контрабанды и пухленькими детьми в чистой одежде. Хотя мой брат хотел стать миротворцем и был любимчиком командира в центре подготовки. Там мы с Мрамоком проводили много времени после школы. Тренироваться могут все желающие, но занятия с бывшими победителями удостаивались немногие, в том числе и мой брат. Он не горел желанием стать добровольцем, но идея службы в Капитолии… Да, завербованные ребята подписывают контракт на 20 лет и не возвращаются в родной дистрикт на этот срок, но самые удачливые, выслужившиеся перед начальством, могут претендовать на привилегии и даже, в редких случаях, на перевод в лучшее место, например, в Капитолий, а там — повышение чина и возможность вернуться домой в отпуск. У моего брата были все шансы… Сир не такой. Он — сплошная гора мускулов, хоть и невысокая, с крошечным куриным мозгом. Он отчаянно борется со всеми грушами в зале подготовки и больше похож на зверя, чем на человека.       — Верю, — хмыкаю я, покрепче закутавшись в шаль и тщетно пытаясь не думать, как ровно год назад мы вот так же гуляли тут с Мрамоком и Апреем. Они хохотали, обсуждая Дира — хилого мальчугана, что вознамерился пойти в добровольцы, хотя весил в свои 18, как 12-летка.       С тех пор как на экране погиб Апрей, Мрамок сделал все, чтобы стать мне братом. Но даже через год память о нем не покидает. С ним будто умерла и какая-то моя частичка. Прежняя я не узнала бы меня сегодня. До 57-х я была яркой и живой, с кучей подруг и объектом воздыханий мальчишек, умела нравиться и завоевывать сердца — будь то классная учительница или мироттворец в академии. Сейчас все иначе. Ярость сменилась угрюмостью, а живость — медленным тлением, будто с момента гибели прошло не год, а двадцать. Сначала подруги и мальчишки пытались войти в мое положение, помочь, но я отталкивала всех. Всех, кроме Мрамока и Ба с дедушкой, которым было так же тяжело.       Ушло и желание нравиться — зачем улыбаться и смеяться, если Апрей гниет в земле?              Незачем. Но появились новые чувства — гнев. На Капитолий, на президента. Ведь это они убили его, а не другие трибуты! И плевать, что он сам вызвался добровольцем. Он бы выиграл эти чертовы Игры, если бы распорядителю не захотелось подбавить рейтинги для своего кровавого шоу.       — Сир и Трайя… Они по отдельности невыносимы, а вместе, думаю, публике Капитолия будет над чем посмеяться, — задумчиво добавляет Мрамок, вспоминая дочку городского мясника. Редкость, когда городская идет в потенцеалы, но у нее такие руки… и она так обращается с ножом… — Хотя после прошлого года, после Селены… Вряд ли кто еще рискнет. Трайя и Карлина были единственными, кто реально рвался в бой из девчонок моего возраста. Остальные либо моложе и не готовы, либо… просто перепуганы после прошлых лет.       От имени на букву "Т" я морщусь, Трайа липла на Апрея с младшей школы, но не прошло и недели после его похорон, как ее увидели с другим.       — Ты хочешь поговорить про Игры? — всматриваюсь я в его лицо. Через месяц ему 19, и это его последняя Жатва. Он высокий и поджарый, с бронзовыми волосами и веснушками — фамильная черта его семьи, от которой осталось немного: только две старшие сестры и рой племянников.       — Конечно нет, — вздыхает Мрамок. Он еще не знает, что вчера его сестра проболталась мне: он прошел отбор на камнедобытчика. Это не токсичная работа, а скорее работа смотрителя и предназначена для человека знающего свое ремесло. Если он преуспеет, то сможет претендовать на не плохое менсто.       — Ты ничего не хочешь мне сказать? — невзначай спрашиваю я, и он прищуривается.       — Меттелла… — догадывается Мрамок через миг. Я киваю. — Язык без костей, — цокает он.       — Она за тебя беспокоится, — произношу с укором и, подумав, добавляю: — Как и я. — На его лице появляется улыбка. — Ой, только не начинай, — хмурюсь я, предугадывая настроение парня. Раньше они с Апреем только и делали, что смешили всех, дразнили и подкалывали.       — Ну как же мне сдержаться, малышка Роуз беспокоится обо мне! — весело проговорил Мрамок и, словно хищник, следуя за мной, со спины обнял, поднял в воздух и покружил, пока я смеясь тщетно отбивалась.       — Ты все равно не уйдешь от темы разговора! — чуть запыхавшись, произношу я, поправляя шаль и растрепавшиеся волосы. Хоть Мрамок и долговязый, поднял он меня как перышко. Хотя, возможно, я и есть перышко — моя макушка достает только до его подбородка.       — Я уеду всего на три месяца, — пожимает плечами парень. Его выбрали одним из пяти мальчишек, чтобы провести в Орешнике безвылазно три месяца, обучаясь мастерству добычи самых редких металлов. Это честь и прямой путь к хорошей, неопасной работе, к месту главного смотрителя, как у дедушки. Но я так не хочу его отпускать. Мне страшно остаться одной. Да, со мной будет дедушка, но он не Мрамок. — Ты справишься, — читая по моему лицу, словно по книге, произносит он. — Я-то знаю, насколько ты сильная, — опять разлохматив мои волосы, говорит парень.       — Тогда ты не получишь моего подарка на свои 18-летие, — наигранно обижаюсь я, хлопая его по руке. Терпеть не могу, когда он нарочно портит мне прическу.       — Ничего, подаришь позже. Зато по приезду я отведу тебя в «Бор», — «Бор» — кондитерский магазин с контрабандными сладостями из Капитолия. Позволить покупку там могут немногие — в основном жители города, победители Игр да семьи миротворцев. В детстве каждый год Ба покупала нам с Апреем оттуда по коробочке пралине — самое вкусное, что я ела когда-либо.       — Я потрачу все твои деньги и съем все, что там только будет! — с ухмылкой говорю я.       — Ты переоцениваешь зарплату, на которую я согласился, — фыркает, словно рыжий кот, парень. Тем временем мы уже дошли до парковки автомобилей миротворцев. Последнюю неделю тут мало машин — большую часть отправили поездами в другие дистрикты предотвращать беспорядки, да и миротворцев немного. Бесчинствами и мятежами наш дистрикт не славятся, да и большинство миротворцев — сами жители Второго, так что… Лояльность Капитолию мы покупаем беспрекословным подчинением.       Наш дом на отшибе города, и, отойдя, как мы это сделали сейчас, можно было увидеть не только Орешник во всей красе, но и две маленькие деревушки по правую и левую сторону от него. Мрамок сам из одной из них. Его отец всю жизнь копил на переезд и смог это сделать, когда Мрамоку стукнуло 8. Они переехали на участок чуть дальше нашего, но отцу моего друга не было суждено насладиться мечтой — он умер через несколько недель после переезда. Он работал в одной из токсичных каменоломен, где испарения сказывались на здоровье; уже к 40 годам у него было что-то в легких, от чего он кашлял чем-то черным и вязким. Теперь в этом доме живет Меттелла с мужем и тремя детишками, а другая их с Мрамоком сестра осталась в деревне — у нее вроде четверо детей, старший в этом году будет на своей первой Жатве. После смерти отца времена у Мрамока и Меттеллы были не ахти какие хорошие; к старшей сестре они вернуться не могли — она тогда была беременна вторым, мать умерла пару лет назад, и Меттелле пришлось быстро выйти замуж. Восьмилетний Мрамок пошел в цех, где тогда еще работал дедушка. Работы для мальчишки, конечно, не нашлось, но дедушка придумал несуществующую мелкую должность и, узнав о случившемся, не мог не помочь. С тех пор Мрамок часто оставался у нас на ночь и ужин; поначалу стеснялся, но подружившись с нами, а особенно с моим старшим братом, с которым они учились в одном классе, стал практически членом семьи.       — Эй, бедолаги! — окликает нас знакомый голос со стороны рельс, куда уже пришел поезд для наших будущих трибутов. От последнего вагона выходит наш старый знакомый — Данрион. Ему 26, он из Второго, и как раз он — то исключение из правил: после отправки в Пятый в 19 лет, уже через шесть лет его перевели в Капитолий. Он славный парень и часто бывает во Втором, сопровождая ту или иную шишку, которую присылает Капитолий проверять добычу дистрикта. Он красавец — высокий, но не такой долговязый, как Мрамок, с оливковой подзагорелой кожей, курчавый, со светло-зелеными глазами. А еще он контрабандист, что добавляет ему лоска.       — А вот и наш обворожительный преступник, — дружелюбно улыбается Мрамок, хлопая парня по спине. — Ну что, есть у тебя что-нибудь со скидочкой для старых приятелей?       — Привет. Для предателей — только с наценкой, — отшучивается парень. Мрамок был одним из потенцеалов, не таким блистательным, как Апрей и Сир, но ему не раз предлагали работу миротворцем. Если до смерти Апрея он лишь отшучивался, то после ни разу не появился в здании подготовки, как и я. — А для цветочка — бесплатно, — добавляет он, подмигивая мне, достает что-то из кармана и кидает. Я по инстинкту ловлю — конфетка в ярко-желтом фантике.       — Спасибо, — улыбаюсь я. Городские девчонки сохнут по нему, а конфетку он привез мне. Хотя кто знает, сколько таких же у него в кармане.       Еще полчаса болтаем, будто бы и нет сегодня никакой Жатвы. Данрион не скупится на истории из Капитолия, и мы затаив дыхание слушаем, как ему выпал случай поработать на вечеринке у какой-то крупной шишки. Звучит удивительно и поразительно. Смеемся, когда он рассказывает, что однажды видел женщину, в прическе которой было гнездо с маленькими радужными птичками, а те гадили ей на плечи. Он даже угощает нас пачкой разноцветных печений из поезда и провожает до дороги, ведущей обратно к дому. Когда он прощается, нам уже стоит возвращаться, чтобы готовиться к Жатве.       — Мне пора, а то мои напарники решат, что я опять сбежал к какой-то девчонке, — подмигивает он, надевая каску и пряча под ней кудрявые волосы.       — Спешу напомнить, что тебе нельзя заводить семью еще 12 лет, — фыркнул Мрамок.              — За меня не беспокойся, рыжий, я не как Зордар, — улыбается парень. Я чуть хмурюсь — понятия не имею, кто это. — До встречи, бедокуры! — отдает честь парень и убегает обратно к поезду.       — Зордар? — спрашиваю я, когда Мрамок предлагает взяться за его локоть, и мы вместе идем в сторону моего дома.              — Он вроде бы капитолийский миротворец. Мы его не видели, он только первый год служит у нас, вроде бы охраняет что-то в тренировочном центре. Гейн говорил, что он обрюхатил какую-то девочку из города, — хмыкнув, пожал плечами парень.       — Да ты что! — вспыхиваю я. Былой интерес пронзает до костей, а Мрамок довольно улыбается — такой он меня не видел уже давно. — Мы же всех в городе знаем! Кто это?       — Ты же знаешь, Гейн не из болтливых, — усмехается Мрамок.       — Эх ты! Мог бы спросить! — разочарованно говорю я. Это же целый скандал! Интересно, что с ними сделают…       Пока спорим, приближаемся к дому. Перед тем как отпустить, он опять лохматит мне волосы и, увернувшись от моей руки, несется в сторону своего дома.       Я вбегаю в дом. Гул телевизора из гостиной кажется громче обычного — дедушка не приглушил звук. Сквозь дверь доносятся напыщенные голоса капитолийских ведущих, уже настраивающих публику на Жатву. Времени в обрез.       — Роуз? Ты? — окликает меня дедушкин голос, чуть хриплый от дремоты. Он не спит, просто сидит, уставясь в мерцающий экран, где уже мелькают кадры прошлогоднего «триумфа».       — Я, дедуля! Бегу готовится! — кричу я в ответ, спеша по коридорчику в свою комнату. Дверь закрываю на щеколду.       Нет времени. В углу комнаты стоит таз. Воду для умывания я налила еще ранним утром, надеясь на спокойные сборы. Теперь она ледяная. Наскоро моюсь. Вода освежает, смывая дорожную пыль и следы волнения. Вытираю лицо и шею грубым полотенцем — кожа сразу покраснела.       Перед старым, но безупречно чистым зеркалом в тонкой капитолийской раме (редкий подарок деду в давно минувшие времена) я торопливо сбрасываю повседневное платье. Из шкафа достаю то самое белое. Не простое, а из струящейся капитолийской ткани — матовой, прохладной, с тончайшей белой же вышивкой по подолу и вороту-стойке, образующей едва уловимый геометрический узор. Его сшила Ба, когда мне было четырнадцать. Надеваю. Ткань скользит по коже, легкая и изящная, но оно уже маловато. Особенно в груди — ткань натянулась, подчеркивая округлость, которую я раньше прятала. Больно осознавать, что это последний раз, когда я надену платье, сшитое ее руками. Рост, взросление — все это случилось без нее. Последняя ниточка к ее заботе вот-вот порвется.              Затем — шкатулка. Деревянная, потертая. Секунда на то, чтобы открыть ее с почтительным трепетом. Сначала — нить жемчуга. Бабушкины жемчужины. Они тяжеловатые, прохладные, гладкие. На ощупь — как ее последнее прикосновение. Надеваю. Жемчуг ложится на ключицы, его сдержанный блеск странно гармонирует с капитолийской тканью платья.       Потом — заколка. Золотая роза. Работа мастера Темных времен, принадлежавшая прабабушке — той самой Роуз. Каждый лепесток, каждый крошечный шип выкованы с невероятной точностью. Она теплая от времени, почти живая в руке. Быстро, почти не глядя в зеркало, сгребаю свои светлые, почти белые волосы в низкий, небрежный узел у затылка. Золотая роза впивается в пряди, крепко держит их. Ее блеск в капитолийском зеркале кажется ироничным напоминанием о прошлом величии их рода, ныне растоптанном.       Я мельком ловлю свое отражение. И задерживаю взгляд. Высокие скулы. Мягкие губы. Светлые волосы, собранные фамильной розой, обрамляют лицо. Я невысокая, хрупкая, но в этом тесноватом платье, сшитом Ба, вдруг вижу — я красива. Не по-капитолийски вычурно, а по-нашему, просто и мило: круглое лицо, нежные черты. Но глаза… Глаза цвета лесного мха — большие, желто-зеленые — хранят всю грусть этого года. Они мамины, говорила Ба. Именно такие были у Тюльпии. В них — пропасть после Апрея и Ба, но сейчас, под жемчугом и в этом платье, я вдруг осознаю: под пеплом горя все еще теплится та девчонка, что умела смеяться. Живая. И она — миловидна.       Легкий трепет пробежал по коже. Не от страха. От щемящего узнавания себя — той, что пряталась целый год.       Дедуля. Мысль пришла сама собой, мягко, как напоминание. Ему сейчас тяжело. Надо помочь.       Я вышла из своей комнаты и направилась через коридор в его спальню. Дверь была приоткрыта. Комната пахла лавандой и старой бумагой — запах Ба. Повсюду были ее следы: вышивка на стуле, портрет молодой, улыбающейся Альберты над комодом, аккуратно разложенные безделушки на полке. Сердце сжалось, но времени на грусть не было.       Кезон Труф стоял перед своим комодом, на котором лежал его лучший галстук — капитолийский, из темно-синего шелка. Он был в чистой рубашке, но воротник расстегнут. Его руки, некогда сильные и точные, теперь дрожали, пытаясь справиться с капризной скользкой тканью. Он бормотал себе под нос, раздраженно и громко:       — Черт возьми… Ну почему эти пальцы… Я же мог… Я не калека!       Я тихо подошла, чтобы не напугать.       — Дай я, — сказала я мягко, но настойчиво протягивая руку к галстуку. Он вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение, быстро сменившееся стыдливым облегчением.       — Не надо нянчиться, Розочка! Я справлюсь! — буркнул он, но его пальцы все еще судорожно теребили шелк. Запах нафталина от галстука смешивался с лавандой в комнате.       — Я знаю, — успокоила я его, аккуратно беря концы галстука из его дрожащих рук. — Просто позволь мне помочь. Но Ба бы не за что не пустила тебя на жатву с кривым галстуком. Не будем ее огорчать верно?       Мои пальцы помнили движения Ба учила меня когда-то, как помогать дедушке. Через мгновение аккуратный узел был готов. Я застегнула воротник его рубашки, поправила складки.       — Вот, смотри, как солидно. Настоящий капитолийский джентльмен!       Он потрогал узел, кряхтя, но в уголках его глаз смягчились морщинки.       — Спасибо, — Его рука легла на мою — сухая, теплая, знакомая. Он тяжело оперся на меня, поднимаясь, — Пойдем, Роуз. Пора. Негоже опаздывать на собственную казнь, — добавил он с горьковатой усмешкой.       — Пойдем, дедуля. Вместе, — я крепко взяла его под руку, чувствуя его хрупкость и упрямую силу. Мы вышли из комнаты, пропитанной памятью о Ба, из дома, и зашагали по знакомой дороге к центральной площади, к Дому Правосудия, к визгливой рептилии- Вульмире Шорк. Дверь захлопнулась за нами с глухим стуком, оставив телевизор орать праздничные фанфары в пустоте.       Жатва для Второго дистрикта — не страшное дело. За места борются, и тот, чье имя вытягивает Вульмира Шорк, спокоен: он знает, что как только поднимется на сцену и Вульмира спросит, есть ли добровольцы, вверх поднимется не одна и не две руки. Иногда распорядителям даже приходится смотреть повтор, чтобы понять, кто был первым. Конечно, было бы славно жить без Жатвы, но если уж нельзя отменить это варварство, то лучше подготовиться и выйти победителем, чем быть неудачником и бессильно смотреть, как на сцену выходит 12-летка, и ни один 18-летний не может за нее заступиться.       В этом году расклад таков: как минимум пятеро парней, прошедших обучение в военной академии, претендуют на место добровольца. Сир, хоть и их негласный лидер, не защищен от того, что кто-нибудь из друзей поднимет руку быстрее. У девочек все сложнее. Если бы Селена не вызвалась в прошлом году, то претенденток было бы три (девочек всегда меньше), но Селена заняла 4-е место в Играх, погибнув в схватке с Ясперосом Люттихом из Первого, который и стал победителем 57-х. Но были еще двое… Вернее, уже одна. Карлина сломала ногу неделю назад, совершая пробежку по хребту Орешника; чудо, что ее нашли… С таким переломом она начнет нормально ходить дай бог через полгода, но не сейчас. А еще была Трайя — одно ее имя вызывает во мне ярость. В прошлом году она вилась вокруг Апрея, как муха, но не прошло и месяца после его смерти, как ее увидели с другим мальчишкой, да еще и молодым миротворцем! Так что если ее вытянут сегодня вместо какой-то девочки, желать удачи я ей не буду.       Я содрогаюсь, потирая плечи. Холодный ветер обдувает открытые руки и ноги; я бы взяла бабушкину шаль, но в кадре мы должны выглядеть красиво. После проверки миротворцев иду туда, где стоят 16-летние, 17-летние и 18-летние девочки. Бывшие подружки собрались в круг и в жутком ажиотаже о чем-то говорят и смеются. На мой вопросительный взгляд реагирует Карлина, опирающаяся на костыли и стоявшая чуть впереди, одна из тех кто должна вызваться добровольцем.       — Трайя влипла, — злорадствует девушка. Я приподнимаю бровь. Они подруги, но Карлина со сломанной ногой и желанием участвовать и победить в Играх явно завидует тому, что та сможет попасть на них. — Вчера в лазарете в академии брат Рубера, который работает там медбратом при Джореке, сказал, что тот сказал ей, что она беременна! — Карлина явно рада новости. Я ухмыляюсь, так вот кто та несчастная.       — От кого же интересно, — хмыкаю я, уже зная ответ. Так и надо этой твари. Даже не знаю, чего бы хотела больше — чтобы она погибла на арене или была опозорена на весь дистрикт.       — От новенького миротворца! Да! — не дает договорить Карлина. — Его бы повесили, если бы он не был племянником кого-то там из Капитолия, поэтому вчера их тайно повенчали, а его разжаловали и приписали к нашему дистрикту! — А вот это интересный поворот. Мальчишка из Капитолия превратился в жителя дистрикта. Интересно, ночь с этой коровой стоила того?       — Бедная Трайя, — саркастически говорю я. Карлина усмехается, и тут мы видим саму Трайю. Лицо девушки опухло, видимо, от рыданий, маленькие глазки красные, а большие уродливые руки теребят юбку.       Большинство девчонок хихикает, откровенно поглядывая на нее.              — А вот и ты, давай сюда, — притворно радостно говорит Карлина. Я отхожу, уступая место Трайе, и становлюсь рядом с 16-летками, как я, и бывшими подругами. Расстались мы не то чтобы очень хорошо. Но мы и не любили друг друга никогда по-настоящему, поэтому квиты.       Девочки, с которыми я общалась, резонно отличаются от привезенных сегодня из деревень простушек. У моих бывших подруг — элегантные новые платьица из капитолийской ткани от контрабандистов, у деревенских — простые хлопковые, часто потертые, доставшиеся от старшего поколения. Отличаются и лица: у городских — румяные, наевшиеся, у тех — тоскливо-серые. Конечно, не голодные — наш дистрикт не настолько беден, но все же…       На сцену выходит Вульмира — маленькая, тонкая, словно спичка, с длинными по колено черно-синими блестящими, будто намазанными салом волосами и в длинном темно-изумрудном платье, будто сделанном из кожи огромной змеи. Голос у нее противный, как и у большинства капитолийцев, но уж лучше ее щебетание, чем хохочущий после каждого слова дурак, бывший у нас до нее.       За ней на сцену поднимаются все победители — у нас их 11. Да, много, есть чем гордиться, нас сложно убить.       Потом мэр громко читает Соглашение с Капитолием, и к микрофону вновь подходит ведущая.       — Добрый день, Панем! — говорит Вульмира, обращаясь в камеру. — Добрый день, Дистрикт 2! Рада приветствовать вас на 58-х Голодных играх! — Дети и взрослые аплодируют. — 58 счастливых лет мы живем в мире и процветании! — Убивая каждый год по 23 ребенка, хочется сказать мне. — Зависимые друг от друга, связанные договором о вечном мире! — добавляет Вульмира. — Но перед тем как объявить новых героев, вспомним о падших! — в одном предложении переходя от радости к печали, заявила она.       В горле тут же образуется ком. На стене дома правосудия через проектор стали транслировать кадры смерти: вот огромные камни катятся от землетрясения с горы, вот команда Апрея бежит от них спасаясь, и вот валун давит его, будто сапог перезрелую сливу в моем саду. Кадр сменяется: Ясперос подло, со спины, раскраивает череп Селене топором. А вот и я стою с дедушкой и еле стоящей на ногах бабушкой на возвышении и смотрю на кое-как читающего по бумажке речь Яспера, а родные Селены — три брата, горбатящие в смертельных камнедобывающих цехах, — с яростью смотрят на него. Все действо заканчивается коронацией Яспера под гимн Капитолия. Голова кружится, а Мрамока нет рядом. Я начинаю перебирать платье и кусать губы, пытаясь успокоиться. В голове — гроб, лента, бабушка, увядшая за месяц словно цветок, Мрамок, колотящий телевизор с окровавленными от ударов руками, и ласковые последние слова брата: «Когда я вернусь, привезу для тебя самые красивые саженцы роз, и ты посадишь их рядом с нашим новым домом, моя Роуз…» Моргаю и щипаю себя, чтобы не упасть. Только не сейчас…       — Ну что ж, а теперь жеребьевка! — Вульмира подходит к стеклянной вазе, помыв руки, достает одну из бумажек. — Роуз Труф! — И тут все мысли о брате резко улетели, в горле пересохло. Стоящие рядом девочки смотрят на меня. Я моргаю и, преодолев недоумение, иду к сцене. Только пройдя старших девочек и обменявшись взглядом с Трайей, задумываюсь: а кто тогда вызовится добровольцем, если она беременна, а у Карлин сломана нога…       Поднявшись по лестнице, ощущаю руки Вульмиры на спине и ее сладко-жеманный высокий голос под ухом:       — Ну что ж, а теперь мне стоит спросить: кто-нибудь желает стать добровольцем?       И ничего. Ни одной руки не поднялось. Вижу, как по щеке Трайи течет слеза, но не потому, что никто не хочет занять мое место, а потому, что она не может поднять руку и стать победительницей. Перевожу взгляд на девочек, которых видела раньше в тренировочном центре; я точно знаю, некоторые из них хотели быть добровольцами, но прошлый год был ужасен, и они не пойдут в свои 17 рисковать жизнью ради меня, они рассчитывают на еще один год подготовки. Чувствую, сердце с каждым мигом бьется все быстрее. Закрываю глаза, когда Вульмира нерешительно произносит:       — Ну что ж, раз никто… Тогда прошу поприветствовать первого трибута из Дистрикта 2! Роуз Труф! — Аплодисментов меньше. Впервые за 20 с лишним лет в дистрикте нет добровольцев. Чувствую, еще чуть-чуть — и упаду в обморок. Тут нахожу в толпе мальчишек Мрамока; он качается на месте и гладит куда-то правее. Повернув голову, вижу, как Вульмира достает из чаши с именами мальчиков бумажку и, развернув, читает:       — Гарлох Нортан! — Сын аптекаря поднимается на сцену и с сочувствием смотрит на меня. Он бледен как мел, еле переставляет ноги. Я вижу, как Сир в первых рядах толпы мальчишек напрягся, как пружина, готовый броситься вперед. — Ну и снова традиция! Мне нужно узнать… никто не желает стать… добровольцем? — Сир взметнул руку, его лицо исказил торжествующий рык. Но прежде чем Вульмира успела открыть рот, чуть сбоку, почти у самой сцены, где Мрамок стоял, приткнувшись к ограждению с момента моего вызова, взметнулась другая рука — его рука. Он был первее. Сир так преисполнился, что станет трибутом, что вальяжно, чванливо поднял руку, он же всех напугал... Но Мрамок был ловчее, выше и первее.       — Я! Доброволец! — Его голос, обычно такой насмешливый, прозвучал резко, громко, перекрывая начавшийся ропот.       Сир осел, будто его ударили. Его торжество сменилось яростью. Он рванулсч вперед, но путь ему преградили миротворцы. «Гилит?!» — пронеслось по рядам потенцеалов. — «Он же забил на подготовку!».       Вульмира Шорк на мгновение замерла, ее рептильные глазки сузились от удовольствия, не часто можно увидеть потасовку за роль трибута на убой.       — Чудно!! Поднимайся же на сцену, герой! — крикнула она, уже игнорируя Сира, который бился в руках миротворцев, что-то хрипло крича. Преодолев оцепенение от внезапности, на сцену с каменным лицом выходит Мрамок, и Вульмира вновь возглашает наши имена...       Дополнительный свет, освещающий сцену, гаснет. Сознание возвращается ко мне только когда меня заводят в комнату дома правосудия и закрывают дверь. И снова дурно.       В этой комнате ровно год назад мы провожали Апрея. Чувствую, что сейчас упаду, и, прислонившись к стене, сползаю по ней на пол. Только сейчас заметила вкус крови во рту — видимо, на сцене прикусила губу. Открываю рот, смотрю на ладонь — на внешней стороне крови нет, хорошо, не к чему зрителям видеть как у трибута еще и до на чала игр из рота течет кровь. Осматриваю комнату, прислушиваюсь. Рой мыслей съедает меня изнутри, ищу, чем бы увлечься, чтобы не думать. Нахожу засохший букетик в маленькой вазочке на столике и перебираю цветы руками. В основном сухоцветы, но есть и горные ромашки, падающие на столик от прикосновения. Дверь открывается, знакомые миротворцы вводят дедушку. Оба смотрят на меня с сочувствием и, переглянувшись, выходят.       Как только дверь закрылась, кидаюсь на шею дедушке. Хочется рыдать, как пятилетняя, но не такой хочу, чтобы он запомнил меня. Слезы оказываются сильнее, льются из глаз. Не хочу покидать его объятия. Он не говорит ничего, лишь шепчет на ухо песенку из моего детства.

И прольется ручей через горный хребет,

И проснется тот зверь, что спал много лет.

И настанет наш день, словно вспышка зари,

Мы пройдем сквозь огонь, не свернув с той тропы.

Станут ясными сны, что таились в тиши,

И раздвинутся горы, что виднелись вдали…

      Такую же песню он пел, когда я разбила коленку, а бабушка обрабатывала мне ногу, пока он и Апрей держали. И как тогда, слова действовали успокаивающе… Но в отличие от прошлого, где рядом были и Ба, и брат, сейчас был только дедушка. Да и он останется скоро один. Сколько он протянет без меня? У него и так провалы в памяти, а теперь… Что с ним будет? Если бы Мрамок не пошел на эту глупость, я была бы уверена, что он позаботился бы о дедушке. Теперь? Есть, конечно, его старшие сестры, но у них и так много голодных ртов и забот, чтобы быть нянькой для старика.       В дверь аккуратно стучат и негромко говорят: «У вас осталось пять минут».       Дедушка размыкает объятия, утирает мне слезы, внимательно глядя в глаза.       — А ведь я думал, что все будет хорошо…       Я чуть хмурюсь, не понимая.       — Ты так похожа на отца, — Я моргаю. Дедушка никогда не говорил о нем, хотя это был его сын; разговоры о наших родителях не поднимались. — А глаза — Тюльпии, желто-зеленые, словно мох на солнце. — Чуть улыбается он, поправляя мои волосы. — Надо было не молчать тогда… Но что уж там. Не сделанного не воротишь, верно?       Дверь открывается. Он опять обнимает меня, целует в нос и отпускает.       Больше мне не с кем прощаться. Меня ведут в поезд.