Блондинка в формалине

Она не придёт. Никогда. Её растерзали бойцовые псы в тёмном дворе, пропитанном запахом ржавчины и чужой боли. Ребята с района смеялись, избивая её арматурой. Сказали, что она ступила не туда. Лёд под ней треснул. И она ушла туда, где нет ни крика, ни света. Но я — осталась. И теперь займусь её местом. В «Ростове» я впервые встретила её. В полумраке VIP-зоны, среди бликов на хрустальных бокалах, она сидела, окружённая важными персонами, и потягивала «Кристалл» через изящную соломинку. Её синий свитер от Dolce & Gabbana словно излучал сияние. Волосы её были светлыми, как зимний рассвет. Губы — алые, словно натянутые в вечной улыбке куклы. А глаза… глаза её были пусты, как зеркало после дождя. Я стояла у двери туалета, жевала жвачку без сахара и размышляла: почему она, а не я? И тут пришёл ответ, простой и холодный: «Ты не готова». Я не собиралась быть готовой. Я хотела стать сильнее. Ей не нужна была победа. Ей хватало быть красивой, слышать аплодисменты и целовать тех, кто платит. Я же хотела всего. И я это взяла. На изи. Впервые провалилась. Пробралась за кулисы «Б2». Но охрана схватила меня, как щенка. Один из них вывернул мне руку с сухим хрустом, как лёд под сапогом. — Ты что, охренела? — прошипел он. Я рассмеялась. В тот момент я поняла: она не умеет драться. А я научусь. Научусь ломать, молчать, прятаться. Научусь быть тенью. Теперь она в банке. В формалине. Ноги подправлены, губы не докрашены. Лежит, словно музейный экспонат — ошибка, которую никто не забрал. Но это неважно. Мир не помнит мёртвых. Он помнит тех, кто шагает по их телам. Тот день в «Солянке». Она вышла на улицу, чтобы покурить. Пьяная, в синем свитере, с телефоном, усыпанным стразами, словно звёзды на чужом небе. Я вышла из тени. У меня была монтировка. Я ударила её раз, второй, третий. Пока её ресницы не стали красными, как её губы. Пока её лицо не превратилось в маску. Затем я отдала её собакам, а тело — льду. Никто не искал. Никто не плакал. Словно её никогда и не было. Теперь я вижу её. Каждую ночь. Её лицо в моих снах. Её имя в телефоне. Её свитер на мне. Это не пугает. Это будоражит. Я чувствую её как эхо в венах. Я вошла в её роскошный дом на Рублёвке. Закрыла дверь. Проверила ключи — они были в кармане моих джинсов Juicy Couture, таких же, как у неё. Включила свет. Стены украшали фотографии: с Димой Биланом, Потапом, Ксюшей Собчак. Это была её фальшивая жизнь, развешанная по дому, как гирлянды. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. — Теперь ты — это я, — сказала я. И улыбнулась. Никто не обратил внимания. Ни на «Муз-ТВ», ни в «Малибу». Но я чувствую, что делаю что-то не так. Забываю слова, путаю имена, смеюсь невпопад. Её друзья смотрят на меня с удивлением. Её парень шепчет: — Ты сегодня какая-то странная. Я пожимаю плечами и делаю вид, что споткнулась. Говорю, что перебрала с алкоголем. Они верят. Все верят. Потому что хотят верить. Она плавает в растворе. У неё нет имени. Нет голоса. А я — на сцене. Под светом софитов. Пою её песни. Целую её мужчин. Сплю в её кровати. Но иногда, когда вспышка ослепляет, вижу её — в белой мгле. Она смотрит. Не кричит. Не плачет. Шепчет: Ты — мой неправильный двойник. Я проверяю ключи. Затягиваюсь «Вирджинией». Опираюсь ногой на ступень сцены. «Бывшей» больше нет. Она исчезла. Её поглотило время. О ней забыли. Но я остаюсь. Я новая. Я настоящая. Этот мир принадлежит мне.