Мы из семьи Таунсенд

      Блёклый старый двухэтажный дом наподобие изгнанника, стоял отброшенный на обочину небольшого городка. Его облупившаяся краска, как слезы, стекала по стенам, обнажая грубую текстуру прогнившей древесины. Окна, словно потухшие глаза, безжизненно взирали на мир, храня в себе молчаливые истории. Сад, когда-то ухоженный и цветущий, теперь являл собой хаотичное переплетение сорняков и одичавших кустов.       Скрипучая дверь, точно стон умирающего, открывалась с трудом, приглашая войти в царство теней и полумрака, запах пыли и запустения пронизывал каждый уголок, окутывающая всё живое. Старая мебель, покрытая саваном из пыли, хранила в себе отпечатки жильцов, воспоминания о которых застыли в стенах этого дома. Тишина, густая и давящая, как надгробная плита, воцарилась здесь, нарушаемая лишь редкими вздохами ветра, проникающего сквозь трещины в окнах.        И в этом доме, словно в старой пьесе, разворачивались трагедии и комедии, рождались и умирали надежды, звучал смех и лились слёзы, звучали мольбы в надежде, как трепет крыльев раненой птицы, пытающейся взлететь к небесам, слова, словно жемчужины, скатывались с дрожащих губ, каждая фраза – отчаянная попытка вырвать у судьбы милосердие, словно у алчного ростовщика последний грош.       Теперь же он стоял, словно памятник самому себе, напоминая о бренности бытия и неумолимом беге времени. Дом, где прошлое переплелось с настоящим, где каждый шорох и каждый луч света хранят в себе отголоски давно минувших дней. Жители городка обходили его стороной, так как знали, что каждый кирпич в его кладке был пропитан историей трагедий, свидетелем несчастий. Он был словно шкатулка Пандоры, выпустившая в мир все мыслимые и немыслимые беды. И даже редкие дети, решившие назвать себя "смельчаками", бросавшие вызов судьбе, осмеливались лишь издали бросить камень в его сторону, словно пытаясь отпугнуть зло, живущее внутри. Но дом оставался недвижим, храня свои мрачные секреты, ожидая новых жертв, чтобы утолить свою ненасытную жажду страдания. Он был маяком отчаяния в море обыденности, напоминая о бренности всего сущего.       С наступлением ночи у заброшенного дома собралась группа из трех детей, вооруженных фонариками и рюкзаками. Их силуэты и пляшущие тени на фоне угрюмого фасада, напоминали маленьких рыцарей, бросающих вызов древнему дракону. Фонарики в их руках – слабые звезды, пытающиеся разогнать густую тьму, окутавшую это проклятое место. - Здесь плачет ветер, здесь царствует мгла, – прошептал самый младший из них, кутаясь в старую куртку, повторив то, что каждый слышал из уст взрослых.       В их глазах, отражающих мерцание фонарей, читался страх, смешанный с неукротимым любопытством. Это было не просто детское приключение, а путешествие в самое сердце тьмы, где реальность переплеталась с легендами. Они пришли сюда, словно мотыльки на пламя, зная, что могут обжечься, но не в силах сопротивляться манящей силе. - Раз уж пришли... – негромко произнёс старший, сжимая в руке фонарик, словно талисман, способный защитить их от невидимых сил.       Остальные двое опасливо переглянулись между собой, теснее прижавшись друг к другу. - Поговаривают, - он резко развернулся к своим товарищам, зловеще посветив фонариком себе на лицо. Луч света, словно лезвие луны, выхватил из тьмы его черты, превратив в маску, глаза, до этого скрытые в полумраке, вспыхнули блеском, словно угли в остывающем костре, - что мистер Таунсенд до сих пор где-то в стенах этого дома. Он, словно безмолвный призрак, сотканный из тщеславия и гордыни, бродит по коридорам. Его судьба – лабиринт, из которого нет выхода, его наказание – вечное заключение в стенах собственной трагедии. - Это же ему отрезали язык? - голос девочки, точно хрупкий колокольчик, потревожил секундное молчание. - Так говорят, - кивнул старший, сделав шаг в сторону дома, - но сегодня мы сами всё узнаем.       Не медля более ни минуты, они дружно направились к дому, шагнув на территорию сада. Он был в большом запустении, покинутый Богом. Кусты амаранта засохли, словно сердца, истощенные чем-то. Их багряные знамена, некогда гордо развевавшиеся под солнцем, теперь поникли, превратившись в жалкие лохмотья, напоминающие о былом великолепии. Желтые гвоздики, засохшие, застыли на клумбах, преданные и лишенные жизни. Их лепестки, некогда солнечные зайчики, теперь скукожились в пергаментные свитки, хранящие безмолвные истории увядания. Аромат, что некогда пьянил воздух, сменился призрачным шепотом пыли, словно дыхание забытых могил. Колючие кусты белых роз, точно лапы голодного зверя, тянулись к небу, переплетаясь в дикой агонии и отчаянии. Заброшенная беседка хранила в своих трещинах шепот затерявшейся во времени семьи Таунсенд. Фонтан, когда-то даривший прохладу и радость, теперь молчал, его чаша, подобно иссохшему сердцу юной девы, покрылась мхом и трещинами. Лишь одинокая статуя, затерянная среди зарослей, сохраняла гордое молчание. Ее каменные глаза отражали уходящее солнце, напоминая о величии, которое когда-то царило здесь.       Приближаясь к крыльцу, дети почувствовали, как по спине пробежал холодок, будто прикосновение призрака, но страх и любопытство боролись за первенство в их сердцах. Старший из них толкнул старую рассохшуюся дверь и она поддалась с трудом, неохотно пропуская незваных гостей. Мальчик с усердием потёр свои ладони, крепко зажмурившись и над ними слабо загорелся маленький огонёк – крошечный осколок солнца, вырванный из плена ночи, освещая веснушчатое лицо его владельца. - И зачем нам только эти дурацкие фонарики? - девочка недовольно закатила глаза, цокнув языком. - Для антуража, конечно же, - хмыкнул старший, шагая в глубь дома.       Слабый огонёк, на удивление, хорошо освещал всё вокруг. Вокруг него плясали тени, пытались ухватить ускользающее мгновение. Но свет был сильнее, он отбрасывал их прочь, словно щит, защищающий детей от мрака забвения. - Пим, - самый младший, схватился за его рукав, крепко сжав ткань в кулаке, опасливо озираясь, голос перешёл на хриплый шёпот, - куда мы? - Наверх, - шепнул Пимен, - в комнату жены мистера Таунсенда.       Младший опасливо поднял взгляд и посмотрел на его лицо. Жажда тайны, клокотавшая во взгляде самого старшего, была подобна бездонному колодцу, манящему своей глубиной и обещающему утолить духовную жажду. Она искрилась, словно роса на лепестках утренней розы, отражая в себе вселенную загадок и неразгаданных тайн. Чем увереннее становился Пим, тем ярче горел его огонь, и в этот раз пламя всколыхнулось, разгораясь ещё ярче, отбросив вуаль страха. Тени, до этого крадущиеся по углам, словно голодные волки, отступили, опаленные жаром. Они сжались, съежились, превратившись в жалкие силуэты на стенах, спрятались в древних семейных портретах, в щелях, потерявшие свою власть. - А почему именно туда? - Потому что её участь была самой страшной, - подала голос девочка, осторожно поднимаясь по ветхой лестнице позади всех. - Лия права, - он обернулся, чтобы посмотреть на мальчика, который прижимался к нему от страха, слегка улыбнувшись, добавил, - Любопытно будет узнать её подлинную историю, да? - Да как-то уже не очень... - Так! - Пим приобнял его за плечо, слегка встряхнув, - Не трусить!       Комната жены семейства Таунсенд предстала перед ними в мрачных тонах, подобно склепу, где каждый уголок дышал затхлой грустью и увядающей надеждой. Тяжёлые бархатные портьеры, плотно задернутые, не пропускали ни единого лучика света, превращая помещение в подобие подводной пещеры, где даже самые яркие воспоминания тускнели.       Мебель, когда-то изящная и дорогая, теперь была окутана призраками былой роскоши, покрытая пылью, словно саваном забвения. Кресла и диваны, обитые выцветшим шелком, напоминали сморщенные лица стариков, хранящих в себе тайны минувших дней и в этой комнате время, казалось, остановилось, застыв в бесконечном ожидании. На стенах висели портреты, лица на которых казались размытыми и неясными. Глаза на них, некогда полные жизни и страсти, теперь смотрели с укором и печалью, напоминая о бренности всего сущего.       Посредине комнаты был большой ковер, на который и уселись дети, как стайка перелетных птиц, образовав круг, словно хоровод вокруг костра. Их глаза, бездонные озера, отражали пламя любопытства и жажду приключений, познаний чего-то, что было ранее недоступным никому. - Доставай скорее, - в нетерпении произнёс Пимен, огонёк на его ладони на секунду вспыхнул, отражая настроение мальчика.       Из рюкзака девочка достала настольное зеркало. Хрупкий овал затрепетал в ее руках. Поверхность его, прежде мутная, затёртая, в царапинах, вдруг вспыхнула, отражая бледный свет. Зеркало, словно око в другой мир, готовое распахнуться и впустить в себя, или выпустить наружу, нечто невообразимое. В отражении плескались испуганные глаза девочки, два маленьких озера, окруженных темными лесами ресниц. В них отражался не только ее собственный страх, но и сумрак комнаты, в которой они оказались.

      "Зеркало – это душа, пойманная в стекло"

      Зашептал древний голос в ее сознании, и она невольно вздрогнула, словно от прикосновения ледяной руки. Отражение комнаты в зеркале искажалось, точно в кривом зеркале, превращая знакомые предметы в гротескные фигуры. Тени танцевали на стенах, словно бесы, искушающие воображение. - Это точно её? - шепотом, почти одними губами, спросил Пим. - Сейчас сам и убедишься, - небрежно фыркнула Лия, положив зеркало посередине и сложила ладони в печати.