Когда ты проснешься

Утенера ничем не похожа на обычный сон. Сон — это ясный калейдоскоп ластящихся и покорных образов. Это тепло западных песков и свежесть росы в лесах на севере. Это металлический вкус крови и сладость первых ягод. Это дурманящий звон стали и ласковое рычание дракона. Это восходящее солнце и глубочайшая ночь. Утенера это… Совершенное ничто с редкими всполохами абсолюта. В одно мгновение вокруг тебя лишь мрак, тишина, отсутствие вкуса и прикосновений. Затем мир вдруг вспыхивает, и ты чувствуешь собственное всеприсутствие. Ты есть в каждой песчинке, в каждом разуме, в каждой Воле. И это прекрасный миг… Но за ним лежит лишь новое столетие пустоты. До Мора Андруил Мир’ринан не задумывается об утенере. Когда ее воины и Избранные приходят просить об утенере, Мир’ринан спокойно отпускает их, обещая покой и совершенство за пределом возможностей плоти. Вот только в утенере не оказывается ни того, ни другого. Большую часть времени в ней вообще ничего нет. Иногда, словно сквозь плотную пелену, она слышит голос Эльгар’нана. Она все ещё помнит его лицо в тот миг, когда над ней сомкнули створки крышки саркофага. Его улыбку и обреченность в глазах. «Я буду рядом, когда ты проснешься» — шепчет он ей. Она не может ответить. Не может рассказать, что на самом деле вовсе не спит. Пустота вновь поглощает ее. И снова. И снова. Однажды она перестает слышать его шепот. Эльгар’нан исчезает. Вместо него ей отвечает шелест листвы, затем плеск воды. А затем… Затем появляется вспышка яркого света. Не солнечного, много-много жарче. Этот свет прорезается сквозь ничто и заставляет Мир’ринан открыть глаза. Вокруг нее, за пределами непроницаемого саркофага, одна лишь вода. Почему-то ее усыпальница оказывается на дне озера. Рядом с саркофагом лежит Лусакан. Мир’ринан даже не может открыть рот, чтобы позвать его, заставить проснуться! Тело не слушается ее, но разум четок, разум все еще должен перенести ее в безопасное место. Но потянувшись к магии вокруг себя, Мир’ринан не чувствует ничего. И тогда настает время кричать, заставлять себя двигаться, открыть саркофаг, выплыть. Не сразу, но у нее получается вернуть себе контроль над телом и сконцентрировать усилия на том, чтобы покинуть саркофаг. Когда вода проникает внутрь, Мир’ринан впервые чувствует — что-то не так. Ее легкие горят, дар все еще не слушается, пока она изо всех сил плывет к поверхности, ее тело то и дело дает знать о своей… слабости. Мир’ринан никогда не была слабой. Но выбравшись на берег, все, что она может сделать, это улыбнуться подошедшей матери. Митал тоже не кажется ей правильной, слишком многое в ней изменилось, пока Мир’ринан спала. Митал носит белое, хотя раньше терпеть не могла этот цвет. У Митал чужое, слишком грубое лицо. А еще она держит в руке отцовский кинжал. — Я буду рядом, когда ты проснешься, — говорит мать, от чего-то горько, с нелюбовью. И заносит над обессиленной Мир’ринан кинжал. *** Возвращение к жизни ничем не похоже на пробуждение. Пробуждение медленное, тягучее как прощальный поцелуй. У пробуждения цвет кроваво-красных рассветов и алой ткани походных шатров. У пробуждения запах пота и крови титанов. У пробуждения гадкий вкус на языке и жар крепких объятий. Возвращение к жизни бьет под дых без предупреждения, вонзается под кожу осколками разбитого зеркала. У возвращения к жизни запах болотной тины и вкус жаренного на костре мяса. А еще холод лириумного кинжала. Раз за разом, раз за разом. И каждый раз она почти не помнит этого. Память вспыхивает в Морриган, когда она смотрится в зеркало. Она вдруг видит себя взрослой, очень красивой, одетой в платье цвета заката и спелой болотной клюквы. На голове у нее изгибается полумесяцем корона, а в глазах плещется золото. Морриган спешит показать зеркало маме, спросить, почему она совсем другая в отражении. Но отражение тает, темнеет и из темноты доносится смутно знакомый шепот. «Mir'renan, Ir annala for ros. Na mamae harel!» Морриган не понимает слов на эльфийском, но голос вызывает в ней неясное тепло, и прижав зеркало к груди она несется домой. Когда Морриган рассказывает матери обо всем, Флемет вдруг приходит в ярость и грубо разбивает зеркало о землю. Ни слезы дочери, ни все еще звучащий из осколков шепот не смягчают ее сердце. Она уводит расстроенную Морриган в дом подальше от осколков. Объясняет, что волновалась за дочь, боялась, что ребенок, еще не вошедший в силу, потеряется, станет чьей-то добычей. За ужином они не говорят о случившемся и не спорят. Но мать дарит ей колечко с простыми чарами, чтобы Морриган больше не терялась. Чтобы всегда знать, где она. — Я буду рядом, когда ты проснешься, — шепчет Флемет перед сном, поправляя истлевший плед. — Только мне очень нужно твое разрешение на это. — Конечно, мама, — отвечает Морриган, пряча слезы в подушку. Почему ее зовут именно так? Что-то в памяти вопит, что ее должны звать иначе. И что позволять матери быть рядом с ней — очень большая ошибка. — Я люблю тебя, мама. В темноте сверкает лириум, но мать почему-то резко встает и чуть ли не убегает из хижины. Морриган не понимает, почему. И засыпает в тревоге. *** Откровения совсем не похожи на факты. Факты вечны и тверды словно камень, жестоки как удар в сердце, и несправедливы как старая ведьма в богами забытой хижине. Флемет держала ее на болотах намеренно — факт. Флемет сама отпустила ее с болот, чтобы она соблазнила Серых Стражей и спасла Уртемиэля — факт. Морриган всю жизнь снились странные сны, в которых она оборачивалась огромной волчицей — факт. Морриган не знала, что в самом деле может обернуться волчицей и проглотить демона гордыни целиком — факт. Фактам легко верить. Откровения возникают неожиданно как фиолетовая вспышка в заколдованной башне, преподносятся мягко как шепот на ухо, и привлекательны как зеркальная гладь в золотой оправе. Флемет убивала ее много раз и клеймила рабскими метками, чтобы подавить ее суть и память — откровение. Флемет хочет спасти вовсе не Уртемиэля, а лекарство от скверны, пустившее корни в Арлатане — откровение. Морриган видела вовсе не сны, а воспоминания об отнятой у нее жизни — откровение. Морриган сама демон, воплощенная Воля, ставшая Тиранией — откровение. Откровениям хочется верить, но нельзя. Морриган сворачивается в глубине своего шатра, вдалеке от общего кострища, и рассматривает поврежденные метки. Мать говорила, что они нужны, чтобы защищать ее. Что Морриган должна верить ей и фактам. Но освобожденные ранением воспоминания терзают ее изнутри. Она вспоминает долгие военные советы, возведение форпостов, и себя в пылу битв. Как она покрытая кровью титанов, прорезалась сквозь гномьи армии, как подчиняла новые земли, как вещала Народу о Предназначении и Воле богов. Вспоминает полеты над облаками, смех и улыбки сестер, пиры в Гнезде Солнца. Как она, уставшая от судов, предсказаний и бессонных ночей в подземных чертогах, откуда она и две ее сестры управляли Песней титанов, приходила отдохнуть под тень крыльев Лусакана. Вспоминает бесконечные ссоры с отцом и матерью, и то как ее дядя… ее любовник… ее бог… ее Эльгар’нан убеждал ее, что в конце концов они подчинятся, что они все поймут. Но они так ничего и не поняли. Продолжали бунтовать, сопротивляться. И тогда ей пришлось применить Инструмент, выпустить в мир скверну. Вспоминает, как погрузилась в утенеру, в ничто. И как наблюдала за падением их империи. Вспоминает всю свою жизнь… Отнятую Митал из страха, ревности и мести. Выбравшись к берегу Каленхада, Морриган… Мир’ринан пытается смыть с себя всю ложь, всю грязь, в которой ее обваляла мать. Но в отражении видит лишь скрытое Завесой Волка ночное небо. — Я буду рядом, когда ты проснешься, — обещает она Эльгар’нану. И выбрасывает в озеро кольцо.