Сын своей матери

Решиться развернуть холстину было непросто: очень уж его дары отличались от прочих даров королевской невесте. Куда ни глянь, всюду были шелка и узорная вышивка, тонко спрядённые нити и яркие цвета, прославляющие жизнь. У него в руках были вещи, поющие о другом. В их красоте сомневаться не стоило: даже он не смог бы так принизить себя, работу рук своих. Только к месту ли было всё, что он принёс, в светлой, украшенной к празднику комнате? Сестра, видно, заметила, как сжались на холстине его пальцы. И потому отвернулась от других, болтавших весело и громко, и встала рядом – так близко, что её дыхание касалось щеки. – О чём твои тревоги, старший брат? – О том, не зря ли всё это, – признаться оказалось легко: слова жгли язык, будто горячее масло, и думать о другом не выходило. Ни о людях вокруг, ни об их мастерстве, ни о нараставшем где-то за узорными дверьми шуме. – Не напрасно ли я выбрал сделать в подарок такое… Пальцы сестры сжались на локте. – Не тебе об этом знать. А думать времени и вовсе не осталось… Тенгель посмотрел туда, куда она указала, и едва не выронил из рук свёрток. Так вот что это был за шум! Шаги десятка ног, открывающиеся двери, голоса стражи, что восклицали – идёт король! И его невеста… – Скорее! – шикнула над ухом сестра. Смуглые пальцы с острыми ногтями царапнули его сквозь рукав, отпустили, потянулись к свёртку, дёрнули ткань. Он не отдал: дёрнул к себе бездумно, будто дело рук его отбирали навсегда, и только когда сестра отступила бросился разворачивать холстину. Поздно, как же поздно! И зачем он столько медлил?! Уже открылись двери, уже хлынул в душную, пропахшую благовониями, полную голосов, вздохов и невиданного мастерства залу свежий воздух… Уже ступил на порог их господин – и та, кто станет госпожой. Та, у кого такие строгие, такие честные глаза… – Прекрасная госпожа! – голос Тенгель узнал. Прозрачное облако красного шёлка, тысячу мерцающих, крошечных золотых бусин – вот что приготовил мастер Алих королевской невесте, дочери наместника Алого города. Рассвет, лепестки цветов и роса на них… – Позволь тебе преподнести… Сердце замерло, пропустило удар. Воздух комом встал в горле. Руки, почти развернувшие ткань, похолодели, застыли. Стоит ли теперь спешить? К чему королевской невесте вообще идти дальше? Перед глазами поплыло всё: и холстина, и чёрная шерсть, и стол, на который должен был лечь наряд. Первый же мастер – лучший из лучших, разве нет? Роса на лепестках цветов – кто ещё поднесёт будущей королеве такой дар? Кто… – Госпожа! Что такое? Отчего звучит такое отчаяние в голосе Алиха? Отчего не голос короля – голос его наставника раздаётся следом, негромкий, спокойный? Тенгель решился, поднял голову, взглянул – и ахнул изумлённо. Дочь наместника шла меж рядов, едва глядя по сторонам. Будто нож сквозь ворох тканей, будто стрела в сердце каждого из мастеров. Короткий взгляд – вот и всё, что доставалось им и тем нарядам, что они пошили для неё. Синие, зелёные, жёлтые платья и кафтаны, вышитые покрывала, алый шёлк, ленты, бусины и узорные пояса, рубашки с рукавами, будто птичье крыло, и пояса из чеканных монет… Она будто не видела их. Шла вперёд, и вот уже близко, близко было её лицо, сжатые губы, строгие и честные глаза… – Да скорее же! – злой кошкой зашипела над ухом сестра. Тряхнула за плечо, дёрнула из рук ткань… вздрогнула. Отступила, спряталась позади него, как делала всегда, когда слишком близко подходили чужие. Перед невестой короля он остался один. – Что у тебя, портной? Какой резкий голос! Она остановилась совсем рядом, так близко, что могла руку протянуть и взять, сама развернуть его дар. Чёрные колючие глаза смотрели внимательно, прищурились – но злобы в них не было, уж это Тенгель различать умел, как никто. И насмешки не было, хоть она и видела: рыжий… – Только моё мастерство, госпожа. Погляди сама. Холстина выскользнула из рук, упала к его ногам. Да и не нужна была она теперь… Главное осталось в его руках, и он отступил, раскладывая на широком столе то, что принёс. Чёрный, как беззвёздная ночь и камни гор, кафтан. Серебряная вышивка, серебряные пуговицы – как блеск стали, как искры в её глазах, честных и строгих. И чёрная, жёстко выделанная кожа, тонкие пластины, скреплённые шнуром и сталью. Такие, как носили предки-воины. Похожие на те, что и теперь в ходу у войска короля. Потому что в груди этой красивой женщины не сердце матери, не сердце мастерицы… в груди её огонь – как тот, что разжигает молния, ударившая в крышу дома. Недобрый, негасимый огонь. – Это для тебя, госпожа. Как тот, что вспыхнул в её взгляде. Тенгель отступил, когда невеста короля шагнула вперёд. Подошла к самому столу, протянула руку. Шерсть и кожа под её пальцами будто пели: нашли, нашли ту, для которой были рождены, для которой терпели ножи и иглы, время и солнце, краску, веретено и ткацкий станок… Всё это было для неё, для неё одной, теперь касавшейся их ладонью. Если бы не этот миг, то и жить бы им не стоило, шерсти и коже, серебряной нити и пуговицам, отражающим свет… – Это ещё что? Шёпот был тихий, но такой злой, что змеиным ядом пробрался под кожу, заставил похолодеть и вздрогнуть. Голова дёрнулась, взгляд метнулся в толпу: кто это сказал? Кто из обиженных мастеров, кто из них, бывших его вдвое старше, но слепых и глухих, будто камни, ей вздумавших дарить нежный шёлк и мягкие покрывала? Кто начал первым? Так, чтобы подхватили другие, зашептали тихо, но слышно, на сотню голосов: что за жалкий дар? Что за глупость – госпоже предлагать такое? Кто приносит невесте одежду, что по плечу воину? Кто дарит к свадьбе шерсть и кожу, кто дарит к празднику тень битвы? Кем мнит себя этот мальчишка, этот ничейный сын, дитя бесчестия, дитя блуда, рыжий подкидыш, этот щенок… – Тебе нравится, моя госпожа? Один голос с лёгкостью перекрыл сотню, как заглушает рык льва шипение змей, как свет одного луча разгоняет ночные тени. Тенгель обернулся на этот голос, не раздумывая – и замер, лишь теперь понимая, кто это сказал. Кто встал с ним рядом так близко, только руку протяни… Король Дитрих одет нынче был по-простому: штаны и рубаха, узорная накидка поверх, серебряный обруч в волосах. Только можно ли было его не узнать? Его, прекрасного, высокого, как Чёрные Горы, со взглядом и голосом мягким, как солнечный свет? Он смотрел лишь на свою возлюбленную – а Тенгель смотрел на него и думал, как пойдёт к этой улыбке сверкающий, звёздным светом пронизанный плащ. – Что это такое, портной? Резкий голос отвлёк, и он обернулся к невесте короля, к столу, где лежало творение рук его, плод многодневных трудов. Мягкая пряжа, прочное полотно, ровные стежки, серебряная нить и серебряные пуговицы, боль в пальцах из-за шила, гудящая голова, которую не поднять, пока не окончишь работу… Всё это лежало здесь, перед женщиной, для жара сердца которой было рождено. Это ли было ему объяснять? – Такое носили наши предки, моя госпожа. Носили в бою и каждый день, ведь в степи каждый день – бой. Я подумал, тебе придётся по вкусу память о прошлом. Только доспехи я сделал иначе, чтобы было удобней… – В самом деле, – зашептались обиженные мастера за спиной королевской невесты, – память о прошлом. Только как смеет он говорить о предках? Сын чужака, сын бесстыдницы, ничейный сын… – В самом деле, – резкий голос перекрыл шипение ещё верней. Как гром. Как удар стали о сталь. – Это хороший наряд. Ты истинный сын своего народа, портной. – Я сын своей матери. Он не хотел! Не думал ей дерзить – не ей, женщине, в руках державшей его судьбу, женщине с голосом, полным стали, взглядом строгим и честным… Но смолчать об этом не мог. Даже теперь. И потому решился, поднял голову и посмотрел ей в глаза. Строгие и честные глаза улыбались. – Как твоё имя, мастер? Во рту пересохло. Но он смог, сказал всё равно – потому что не мог об этом молчать. – Тенгель. Сын Разии. Жесткие губы изогнулись в улыбке. – Я принимаю твой дар, Тенгель, сын Разии. Сошьёшь для меня ещё наряд? Сердце колотилось так громко, что он себя едва слышал. – Да, госпожа. Какой пожелаешь? Меж ярких губ сверкнула лезвием кинжала полоска зубов. – Свадебный. Тенгель кивнул бездумно ей в спину: она уже уходила, стремительная, как буря, и не глядела по сторонам. Вокруг шептались, сплетались в удавку шипящие голоса – но на плечо легла большая и тёплая ладонь. – И для меня, – сказал король Дитрих, и глаза его улыбались. Лучились светом, тёплые, милосердные. – Мастер Тенгель. Он только и смог, что кивнуть ещё раз. И смотреть, как уходит, улыбнувшись ему напоследок, его господин вслед за его госпожой.