Я помню море

Просыпаемся не от звонка. От света. Ровного, холодного, как лезвие скальпеля. Он не греет, не будит — он вскрывает. Я открываю глаза за секунду до того, как он включается. Так всегда. Это мой способ сказать: вы не владеете мной полностью. — Подъём, — голос Сестры Виктории скрипучий и сухой, как дверь карцера. Уже здесь. Уже смотрит. Уже дышит тебе в затылок. Её дыхание воняет больными зубами. Мы встаём. Пять серых форм. Пять пар глаз, в которых давно нет слёз. Без слов. Только дыхание. Только сухая синхронность. Молитва — это не молитва. Это марш: “Благодарим Свет за чистоту. Благодарим Наивысшего Командира за структуру. Благодарим Систему за функцию…” Я говорю, но в голове звучит другое. "Я помню море. Я помню ветер. Я помню волны. Я — не белый лист." Мы маршируем. Не бегом. Не в строю. Просто одинаково. Как клоны. На завтрак — тёплая каша без вкуса и цвета. Сладкий чай. И таблетка. Всегда таблетка. Я держу её под языком до тех пор, пока не сажусь. Потом — быстрый поворот головы, локоть на стол. Таблетка исчезает в тайный карман подола. Карман сшила сама, когда ещё была с Руфь 1605. Её больше нет. После завтрака — распределение. Но нам не называют имён. Мы — “группа Командира”. Он, кстати, уже ждёт. Сидит за столом. Взгляд вниз. Пальцы сцеплены. Бумага перед ним, чашка в руке. Сэм. Не "офицер", не "учитель". Командир Сэм. Он моложе остальных, но в его глазах — выжженные земли. Лицо без эмоций. Словно человек, прошедший через ужас, теперь использует суровость как последнюю оборону от себя самого. Он не поднимает взгляда. — Садитесь. Молча. Мы садимся. Мне отчаянно нужно равновесие. Нужно, чтобы всё было по порядку. Я кладу карандаш ровно на границу стола. Он даёт нам листы. Примитивные задания. Алфавит. Числа до двадцати. Слова: хлеб. дом. свет. Стыд в воздухе. Мальчик с числами пишет “17” снова и снова. Девочка с лысой головой — круги. Я пишу слово “хлеб" задом наперёд. Зачем? Не знаю. Просто, чтобы было не как у всех. Так делает мозг, когда ему не дают дышать. Сэм ходит между рядами. Медленно. Бесшумно. Останавливается. Смотрит. Ничего не говорит. Но я чувствую, как напрягается воздух, когда он приближается. Он пахнет холодным металлом, мокрой тканью и чаем. Он говорит наконец: — Это всё? Вы — “Угроза Системе”? Ни грамма знания? Ни капли логики? Он делает паузу. — Хорошо. Тогда начнём с нуля. Я научу вас думать... Прежде чем выберу — кого оставить в живых. И всё. Мы замерли. И тогда — первый вызов. Анна 3302, девочка с фиолетовыми синяками, встала. — А если мы не хотим учиться? Он подходит к ней. Медленно. Не сердито. Не быстро. Как хищник. И вдруг становится очевидно, что он гораздо сильнее, чем кажется. Становится близко. Слишком близко. Не смотрит в глаза. Смотрит на губы. — Ты только что доказала, что хочешь всего. Просто не знаешь, как выжить, чтобы это получить. Он разворачивается. Уходит. Чашку оставляет. Стул оставляет. Мы одни. Питер — четвёртый. Мальчик с глазами, как у зверя после клетки. Он первый. Он ломает карандаш — не со злобой, а как жест. Затем — Анна. Затем — Элизабет. Затем — мальчик с числами. Я… я ломаю тоже. Потому что если структура не даёт тебе имени — ты ломаешь ту часть ее, которую можешь. Сэм возвращается. На этот раз — с папкой. Но не открывает её. Смотрит. Ходит. Молчит. Берёт один обломок карандаша. Вращает в пальцах. — Это не истерика. Это сообщение. Поворачивается к доске. — Это — код. Значит, вы всё-таки учитесь. Поздравляю. Он смотрит прямо на меня. — Ты, 0710, поняла, что ты сделала? Я киваю. Не потому что поняла, а потому что не знаю, как не кивать. Он снова берёт чашку. Уходит. — Будущее — за теми, кто может сломать, но соберёт заново. Тишина остаётся с нами, как недосказанность.