Я помню море

Мы не знали, что думать. Мы ждали карцера и порки. Может — ледяного душа, пока ты не посинеешь и не забудешь, как дышать, не говоря уже о том, чтобы кричать. Может, всего вместе. Скорее всего, и того, и другого, и третьего. Но не сразу. Сначала — тянут. Как делают всегда: вначале страх, потом боль. Я пыталась сосчитать шаги от двери до стола. Сколько плиток на полу. Сколько бусин в чётках у Сестры Розы. Это не помогло. Страх не исчезает, если его посчитать. Роза держала меня за запястье. Пальцы у неё — костлявые, как щипцы. Анна 3302 шла рядом. У неё губы были сжаты в нитку. Но руки не дрожали. — Офицер, — в голосе Сестры Октавии была вежливость, как яд в мёду — Эти девочки… эти нечестивые… Они подложили грызунов в сашэль Сестры Виктории. Это же ересь, Командир. Такое карается. Мы считаем, что их нужно высечь. Строго по протоколу, разумеется. Сэм сидел за столом. Он поднял взгляд. На нас — мимолётно. На них — долго. Тяжело. — Благодарю вас, сёстры. Роза замерла. Октавия побледнела. — Простите?... — Роза приподняла двойной подбородок. — Вы не командуете здесь. Этот отряд — юрисдикция Системы. Ваша праведная ярость в неё не входит. Нарушительницы дисциплины из моего отряда будут иметь дело со мной. Ещё вопросы? Они вышли. Одна — бледная. Другая — почти дрожащая. Сэм подошёл к двери, закрыл её. Медленно. Щёлкнул задвижкой. Сел на край стола. Расстегнул свой ремень. Анна резко вдохнула. Я — нет. Я не дышала вообще. — Вы. Две. Устроили самую идиотскую провокацию, которую я видел в жизни. Он медленно наматывал ремень на ладонь. — Неужели вы думали, что мыши — это умно? Или что я не пойму, кто это сделал? Молчание. — Думаете, я вас выпорю? Мы молчим. Потому что да. Именно это мы и думаем. Он резко бросает ремень на стол. Пряжка звенит. — Нет. За такое я свой отряд не наказываю. Не на первый раз. За таким я наблюдаю. И думаю, годитесь ли вы хоть на что-то. Но… Он встаёт. Подходит к нам. Сначала к Анне. Потом ко мне. Смотрит в глаза так интенсивно, что это больно. — Если вы в следующий раз попадётесь так по-идиотски — я высеку вас за два раза. Вне протокола. Без капли жалости. Анна кивает. Без слов. Без оправданий. Я смотрю на ремень. На его тень. Она тонкая, как шрам. Сэм отходит к окну. — У вас два мозга. Выберите, что им делать, кроме пакостей. У вас день. Он открывает дверь. — Свободны. Не отсвечивайте. Ведите себя так, будто я вас на самом деле наказал. Иначе мне уже сегодня придётся это сделать дважды. Анна выходит первой. Я следую за ней. Снаружи пахнет пылью и дождём. Мы не улыбаемся. Но мы живы. Он не наш друг. И не чудовище. И это страшнее. Анна заплакала. Не сразу. Не громко. Не от боли. И даже не от страха. Я не сказала ни слова. Я просто вытянула руку и коснулась её локтя. Она не отдёрнулась. — Почему? — прошептала она. — Что — почему? — Почему он нас не бил? Я не знала. Может, он готовит нам что-то хуже. А может и нет. Но я сказала: — Потому что он нас видит? Анна всхлипнула. Раз — и больше не сдерживалась. Слёзы бежали по её щекам. Я не плакала. Я взяла мелок — тот, что спрятала в подошве — и начала рисовать на стене. Меня за это точно накажут. Плевать. Я рисовала его. Сэма. Не как человека. Как чудовище. С глазами — как окна. С руками — одна с когтями, другая как нож. С ремнём ввиде хвоста змеи и с клыками вместо зубов. Когда мальчики увидели — не засмеялись. Замерли. Питер 2211, старший, сказал: — Похоже. И добавил: — Он вряд ли тебя за это убьёт. Он нас тренирует. Хрен знает для чего... Я не поняла его, но это прозвучало как уважение. Анна перестала плакать. Я села рядом. — Если он чудовище, то кто мы?