CRYBABY

Этот день должен был стать знаменательным — сегодня Серафим возвращается домой. Лали жила без старшего брата последние полгода — с того момента, как их общий друг, Федос, организовал ему лечение в реабилитационном центра… От зависимости от спайсов. И его сестра переживала этот период весьма тяжело, даже несмотря на то, что с ней жил Ефимов, и их довольно часто навещал другой друг — Руслан. Нет, ребята они отличные, никаких претензий, только бесконечная любовь, но… никто из них не был Лали родным братом. Они с Серафимом росли в Нижегородской области. Родились с разницей в пять лет. Они всегда были близки, но особенно сплочала одна… ебанутая семейная особенность. Фамилия, блять. Плакса Серафим Архипович и Плакса Евлалия Архиповна. Плаксы из Выксы, епта. Стоит ли говорить о том, как им доставалось в школе? Особенно пацану… В Москве они оказались в пятнадцатом году, когда Лали удалось поступить в колледж полиции после девятого класса. И с тех пор все… пошло по накатанной. Брат работал на стройке, денег не хватало. Серафима по жизни немного несло… А иногда не немного. Так он и нашел все эти группы в ВК, недавно набравшие популярность — что-то вроде поиска ебучих вписок. Петь хотел. Ведь музыка — это то, в чем оба Плаксы всегда растворялись. И вот так… Он встретил Глеба Викторова. Он звал себя «Три дня дождя», строил из себя настоящего музыканта, хотя выступал обычно максимум где-нибудь на улице, и то — пока не начали гонять менты и чуваки, держащие эти точки для своих целей. Даже об Арбате мечтал не смел. Зато втирался в доверие и… подсаживал на самые низкокачественные наркотики на раз-два, блять. К счастью, позже появились Федос и Руслан, да. Если бы не они, особенно Ефимов… Был ли у Лали шанс брата потерять вовсе?.. Чтобы скрасить время в одиночестве до того момента, когда Федя привезет Серафима домой, его сестра занималась тем, же обычно — штурмовала паблик в ВК Давида GSPD. Любимого исполнителя так-то, маргинальные альбомы которого, вышедшие в прошлом году, заслушала до дыр. Стоит ли говорить, как на нее косились одногруппники, слушающие Фараона, Бульвара Депо, Скриптонита и тому подобных исполнителей из новой волны рэпа, когда она постила у себя в Инстаграме цитаты из «1984», «Переходного возраста», «После выпускного» и прочих песен Давида с жестоким и даже грязным посылом?.. На самом деле, Лали было просто скучно в подобном непонимании, вот она и общалась с другими фанатами в комментариями под постами. А в итоге пранк зашел слишком далеко, и теперь, чтобы не ударить в грязь лицом перед другими девчонками, приходилось по рофлу заверять их, что они с Давидом знакомы и вообще планируют свадьбу, да. Вот так Лали едва и не проебала момент, когда в двери провернулся ключ. Подскочила, тут же в прихожую понеслась… Чтобы налететь на брата с буйными объятиями. Ей же даже толком не давали его навещать. Первые три месяца вообще запрещали, а потом — максимум часик в неделю. И то только в будни. В такие дни приходилось сваливать с пар. — Сима-а-а! — хнычет его сестра. — Пиздец, ну неужели… — Ты че, ревешь, что ли? — в истинно своей манере переспрашивает Серафим, обнимая висящую на нем сестру так, чтобы не свалилась. — Епт, Лали, ну где твой ментовской дух! Меня всего лишь-то… полгода дома не было. Ты чего, соскучилась, что ли? А ведь изменился же. За время в блядском рехабе красный цвет, с которым он уезжал, сошел на нет, уступая место родным темным кудряшкам. Как барашек, на самом деле. Исхудал Серафим еще сильнее, чем было. Да, денег было минимально, и иногда они на завтрак, обед и ужин питались гречкой без всего, но теперь — прямо тощий. Но глаза… другие. И не потому, что они больше не с вечно полопавшимися сосудами, а такие прямо… Неживые. Но улыбку ради Лали тянул старательно. Очень любил ведь. Больше даже, чем себя самого. И именно на чувство вины перед младшей сестрой стабильно давили все мозгоправы в рехабе, считая, что именно Лали сможет вернуть его к жизни без наркотиков. Нормальной жизни. А была ли у него такая вообще?.. — Ебать, ты подросла, кнопка, — смеется Серафим, щелкая ее по носу. И так странно ведь — общаться со своей малявкой без ограничений, без лишних ушей рядом, ну, кроме Федоса, конечно. — Небось, уже женихами обзавелась?.. — Я контролировал, женихов нет, — смеясь, качает головой Федя, а сам на Лали смотрит очень многозначительно. Буквально по лбу красной строчкой бежало — «Нам очень надо поговорить». — Иди, переоденься хотя бы. — Забрал-то его Федя в тех же шмотках, в которых полгода назад и сдавал. — Мы пока чай поставим. Обычно всегда огрызающийся даже на любую мелочь Серафим сейчас соглашается очень легко. Бредет в сторону своей комнаты, по пути слишком демонстративно восхищаясь тем, как успела измениться их убитая двушка — как будто здесь как минимум возник пентхаус. И ведь даже на оплату этого сомнительного съемного жилья зарплаты Серафима не хватало — в аренду вкладывались и Федос, и Русик, и часть Лалиной стипендии… А раньше — Викторов, блять. Но о нем, поступившем с Серафимом, как последняя мразь, и приучившем его вообще никому не верить, Федос предпочитает не вспоминать, пока тащит Лали на кухню. И только когда чайник с дышащей на ладан ручкой, отваливающейся при нагреве, начинает шуметь, Ефимов признается: — Ему диагноз поставили, Лаль. Пограничное расстройство личности. Мы пока ехали, я почитал… просто по пунктам симптомы можно разбирать — все подходит. Она в ответ поникше молчит. Нет, ну… так-то давно было ясно, что с Серафимом, мягко говоря, что-то не так. Он то агрессировал бед повода, то плакал, то втыкал в потолок, то доходило до причинения боли самому себе… И он постоянно эмоции искал. То эйфорию ему подавай, которую он и нашел в дешевых синтетических наркотиках, то ощущение опасности. Он часто вел себя бездумно, рисковал собственной безопасностью. Если радовался, то счастье фонтаном било, но если страдал… — Ну… — наконец подает голос Лали, еле выдавливая звуки из сдавленного комком горла. — Это же хорошо, наверное… Да, Федь? Что мы теперь знаем, что это. Теперь с этим можно что-то сделать? Как-то подобрать лечение… Чтобы ему стало легче. На этом же жизнь не заканчивается? Лали ведь всегда старалась в лучшее верить. И по жизни, и в людях она тоже высматривала самое хорошее, частенько закрывая глаза на плохое. Оправдывая, по сути, получается? Она никогда не признавала проебов брата, например, какими бы серьезными они ни были. Даже тогда, когда открылась правда про спайсы. Лали никогда Серафима не осуждала, не кричала на него и не ругала. Просто поддерживала и… усиленно старалась понять, почему это все происходит, что его к этому толкнуло. Теперь есть ответ? Диагноз? И в полицию она так же прошла. Каждый день перед ней на учебе… буквально грязь так-то. Преподают у них действующие менты, многие с многолетним опытом, которым охотно делятся с курсантами. И все равно… Наивная дурочка Лали так верит в то, что, если постараться, в мир можно добавить побольше света. Этим же и должны заниматься правоохранительные органы? И то же самое даже с музыкой. Тексты ее любимого исполнителя это буквально — «я везу тебя в лесополосу и хочу там расчленить», «я буду ебашить тебя ногами, ты будешь смеяться, ведь ты под спидами» и так далее. И все равно Лали, листая фотки Давида в сети, не видела в нем человека, который бы реально всерьез мог сделать больно кому-то слабее. Ну… глаза не такие что ли? И словно в доказательство… у нее вибрирует оставшийся на столе подержанный айфончик. Даже такой было купить сложно, но родители помогли на прошлый день рождения. Лали отвлекается чисто инстинктивно, проверяет уведомление, и… у нее аж лицо вытягивается. Ей прилетело сообщение от… реального Давида?.. «Так когда свадьба, дорогая жена?», — светилось на экране ее телефона. А следом прилетело еще более провокационное: «Мне надо не уехать на концерт в этот день)))». Федос ей в экран заглядывает чисто невольно — с его ростом даже не приходилось специально нагибаться ради этого. И, конечно же, того, кто ей писал, он узнает быстро. И не только потому, что треки теперь уже GSPD задолбали его за время проживания с Лали, потому что играли в квартире на повторе постоянно, нет. Просто Федоса угораздило поступить в тот же универ, в котором уже отучился великий. И как сейчас помнил. Первый курс, их — скромненькая толпа философов-невдупленышей. Зашли в здание, а там — оно. Третьекурсник-политолог Давид Деймур уже был на грани отчисления, но ему было поебать — он рекламировал свой концерт. Типа прям концерт. Получилось очень локально, но в масштабах универа — это уже было роскошно. И ведь после этого его и отчислили. А он каким-то образом восстановился и два года назад съебался с красным дипломом. Федос, который помимо своего четвертого курса и диплома по Ницше, успевал заботиться о Лали и блистать в «Антихайпе», был в искреннем ахуе от того, откуда у чувака было столько времени, сил и желания ебашить. И два года ведь прошло, а стены МГУ до сих пор гудели от Давида. У Федоса вот от него уже начинал дергаться глаз. — Доконала его, все-таки? — вздыхает Ефимов самым страдальческим тоном. — Только на свидание с ним не иди, я тебя умоляю. Ну, хотя бы потому, что Лали восемнадцать будет только в апреле, а Давиду в августе — двадцать четыре. Десятого числа. Федя это слишком хорошо запомнил, потому что на вписки на его день рождения собирался чуть ли не весь МГУ. — А еще Слава говорит, что Давид — мутный, — продолжает Федя. Что скрывать, Славе, он же Слава КПСС, он же Гнойный и еще ворох псевдонимов, он… немного заглядывал в рот. Дружили ведь, причем неожиданно хорошо. — А нам сейчас только мутного Давида и не хватало. — Ничего Давид не мутный! — а Лали аж взбрыкнула, прижимая телефон к груди, как самое ценное сокровище. — Это Слава твой мутный. Он на педофила похож. Ебучему КПСС в этом году двадцать семь, а когда Федос брал с собой Лали куда-либо, где был этот гений, пока Серафим был на лечении, он всегда пялился на нее… ну, явно не как на девочку-подростка. Пышную грудь вообще глазами пожирал так, что младшей Плаксе невольно прикрыться хотелось. А желательно сиськи вообще отрезать. — И вообще я его не доканывала, — продолжает протестовать она. — Я шутила в комментах и… не думала же, что он вообще заметит… Но сейчас готова благодарить боженька, в которого так отчаянно верят их с Серафимом родители, за то, что додумалась не закрывать страницу и личные сообщения. Выходит, Давид… Ну, типа… Ее фотки полистал и всё такое, да? Интересно, понравилась, или стебется просто… И тем не менее, несмотря на то, что за любимого исполнителя Лали готова грызться, ситуацию спасают эти дурацкие бабочки в животе, просто не дающие ей разозлиться как следует, и пришедший на кухню брат. Его младшая сестричка не может сдержать совсем глупенькую улыбочку, когда садится за стол так, чтобы телефон был отвернут и от Серафима, и от Феди, и строчит в ответ: «Я готова в любой день)». «Пойдем подавать заявление?)». И, так и не отвлекаясь от экрана, спрашивает у своего старшего: — Сим, ты голодный? Я могу что-нибудь приготовить, там, конечно, выбор небольшой, но… — Пф-ф-ф, выбор у нее небольшой, — хмыкает Серафим. — Знаешь, что я там жрал, особенно первые месяцы? Каша на молоке, каша на воде, каша с молоком, каша без молока… Зашкварный здоровый образ жизни, епта! Я сейчас готов тебя съесть. А вдобавок ко всему, ебучая реабилитация из его жизни никуда не денется. Теперь он еще и обязан посещать замечательные встречи, где должен рассказывать, как прекрасна жизнь без наркотиков и как он рад новой главе своей жизни. А на память остался ворох значков за первый месяц трезвости, за второй, за третий… И Федос еще доебался, заверив, что лично будет его контролировать, заставлять в баночку ссать… Хуй там плавал. Выкручиваться старший Плакса умел филигранно. Не выкрутился вот только тогда, когда при Лали едва из окна не сиганул, словив ебейший приход. Буквально вот уже собирался ногу перекидывать. Перед сестрой было стыдно. Лали он любил, переживал… старался. Но… он, наверное, совсем конченный, если даже полгода в рехабе не смогли заткнуть этого монстра внутри? Это ведь удобно было. Серафим так искренне верил, что не он хуйню творит, а вот эта тварь внутри — черная, клыкастая, зубастая и мерзкая. Это она, а не он, раз за разом подводил любимую сестру. Ему было пять. Папа привез маму из роддома, а он стоял, набычившись, и обещал, что не будет с ними разговаривать. Но тогда папа, игнорируя мамины причитания, дал ему в руки орущий комок со страшным сморщенным лицом… Она орала навзрыд, а потом вдруг затихла и пялилась на брата своими глазищами, которые тогда были непонятно какого цвета. Вот тогда у него и екнуло. А сейчас смотрит тоже, только теперь глазища уже карие. У нее они папины, у него — мамины серые, и кудри оттуда же. Поделили, блять, родителей. Но при этом Лали всегда умела, тоже в маму, смотреть так… Как будто знает, какая дурь у него сейчас в голове. — Короче, ебашь, — легко соглашается Серафим. — Я соскучился по дому. — Завтра с утра, кстати, херачишь нейролептик, — внезапно вклинивается Федос. — И херачишь — это пьешь одну таблетку, а не всю пачку сразу. — Хорошо-хорошо, мамочка, — бухтит Серафим в ответ. — А я тут подслушал, Лаль, ты че, на свиданку с Давидом своим собралась? По иронии судьбы, именно сейчас ее телефон вибрирует снова. «Завтра в 3?) Я тебя заберу))». Она брату отвечает не сразу — в первую очередь опять в телефон пялится. Аж руки ходуном ходят, сердцебиение заметно учащается, а улыбка становится ещё шире. У Лали вообще-то никогда не было отношений. Не потому, что мальчики не подкатывали. Подкатывали ещё как, но… Ещё в Выксе всех отваживал Серафим. Когда ей было четырнадцать, а к ней лез чувак из выпускного класса, брат даже набил тому ебало. Разбирательств было много… и обошлось всё чудом. Но вся фишка была в том, что Лали сама была девочкой весьма принципиальной. Ну вот не екало у нее к тем ухажерам и все. А без чувств она не желала ни целоваться, ни… тем более… сближаться физически. А тут ее реально зовет встретиться чувак, на которого она так смачно фанючит весь последний год?.. И типа… Серафим и Федос правы — это свидание? «Я сейчас скину тебе адрес)». Забирать Давиду придется ее, конечно, прям с учебы, но… Лали не хочет тратить лишнее время, что может провести с ним, на то, чтобы приехать домой и переодеться. Лучше будет покрасивее накраситься прям с утра и… — Я завтра вернусь поздно, — предупреждает она и брата, и друга, словно и не заметила прямого вопроса про свидание, и поднимается на ноги. — Все, сейчас забабахаю моему Симочке что-нибудь бомбезно вкусное, чтоб прям прихуел! Ведь по-любому за время, проведенное на кашах, вкусовые рецепторы так ебу дали, что ему и бутер с колбасой и мазиком пищей богов покажется. Но сестренка планирует, как минимум, организовать пюре и нормальных котлет… И все равно ведь телефон из рук не выпускает. Боится показаться навязчивой, но и не хочет прерывать диалог — потому начинает спамить Давиду всяким бредом. «Чтоб ты знал, если это какая-то наебка, я почти мент!». «Что думаешь о медовиках?)». Ни Федя, ни Серафим отвечать не торопятся. Просто, буквально не отрывая взгляд, пялятся на то, как Лали расцветает пуще прежнего, когда ей приходит новое сообщение: «Допустим, про мента я в курсе))))». Она ведь это написала и девочкам в комментах. Ну, с посылом, что раз она почти мент, значит обязана быть честной, поэтому она точно не врет. А это значило, что все ее ответы Давид прочитал… действительно тщательно. «А медовик — мой любимый торт, откуда знаешь?)))». Сразу видно, что дразнится. Ведь уже было понятно, что он имеет дело со своей самой преданной поклонницей, знающей его, пожалуй, буквально лучше всех. А Серафим в это время отмирает и вздыхает трагично, протягивая: — Вот сколько событий у человека за день. Брат из рехаба вышел, любимый маргинал на свиданку позвал… Даже завидую. А загруженный Федос в этот момент думал совсем о другом. Нет, он должен был предугадать это заранее, но… У него завтра пары, которые проебывать нельзя. У Лали — тоже пары, а теперь еще и свидание. И теперь получалось, что Серафим, в котором Федос был пиздец как не уверен, как минимум на полдня останется в гордом одиночестве. И ладно он, предусмотрительный, разумный и слишком, по словам все того же Славы, добрый. Хуже, что это прекрасно понимал сам Серафим. И сейчас, словно ничего такого и не произошло, он протягивает: — Да ладно вам, епт. Я отосплюсь, потом сгоняю к Глебу. Если этого зашкварника еще не отчислили до сих пор. К Глебу, блять. Вот теперь-то Лали едва кастрюлю не роняет — и так вытащила ее одной рукой, по-прежнему не выпуская телефон… Слетевшая стеклянная крышка чудом не разбивается, потому что ее оперативно ловит Федос. — Си-и-им… — совсем жалобно тянет младшая Плакса. — А ты уверен, что оно тебе надо?.. Глеб Викторов — руина. Именно этот выпездень подсадил Серафима на спайсы. А ещё он всегда смотрел так… так… Примерно как Слава КПСС на Лали. И так-то у нее претензий к людям с нетрадиционной ориентацией не было, она была большой поклонницей Милковичей из вновь хайпанувшего не так давно сериала «Бесстыжие», но… Не с Глебом же, блять. — Напоминаю, что он любит пьяным орать с нашего балкона «эщкере», — добивает Лали. — Вот это уже прям реальный зашквар. Викторов же так сильно страдал, что сейчас на хайпе были рэперы. Фараон, ATL, Фейс. А ещё у него не так давно случилась фиксация на Лил Пипе, что, по слухам, в феврале может наведаться в Россию, и на Нирване. Все нормальные люди так-то всегда Кобейна знали, а этот вон… открытие совершил. Лали бы завтра с братом остаться, да?.. Но она вновь переводит взгляд на экран незаблокированного айфона, смотрит на сообщения от Давида… А если он решит, что ей неинтересно, если она попробует перенести? Нет. Нет, блять, такой шанс она упустить не может. — Напоминаю, что он орал бухим с нашего балкона «эщкере», потому что выебывался передо мной, — пожимает плечами Серафим. — И откуда вы знаете, че я вообще хочу сделать? Может, я его обоссать хочу, кто меня знает. А может, просто в глаза посмотреть. Я еще не придумал. Глеб Викторов — руина, это факт. Большего позорника придумать было сложно. Он лажал в музыке, был на грани отчисления, торчал и барыжил. Причем вот те же спайсы, на которых он подсадил Серафима — это говно, но у Глеба всегда оказывалось вот самое говнище из всех говнищ, прямо вот мощный зашквар. Но при этом он ни разу ни копейки с Серафима не взял. Да и… никогда ничего не требовал. Это было так странно — когда тебя типа… ну, принимают, что ли. Для сравнения — Федос его всегда перевоспитать пытался, к свету тащил. Чуть попроще было с Русиком, но вот именно полного взаимопонимания Серафим внезапно настиг с Глебом. В центре его предупреждали, что нестабильные межличностные отношения — это фишка его бед с башкой. Что, мол, один день ты своих близких идеализируешь, а в другой — уже всех ненавидишь. Но прикол в том, что ни разу за полгода торчания в ебучей секте ЗОЖников реальной ненависти к Глебу Серафим не испытал. Потому и интересно было. Ну, как все получится вживую. Да и… Федос вот не понимал. Русик — средненько. Только Глеб, блять, понимал, каково это — жить с тварью внутри. Когда тебе, сука, постоянно больно. И просто… не созданным быть для этого мира. Вообще. Как-то раз, объебавшись, они вдвоем торчали на крыше. И Серафим вот и затирал — про то, что каким-то образом его высрали не в ту реальность, поэтому он тут всем чужой. Просто вот… всему миру. А Глеб ему возражал. Сказал тогда, что как минимум ему Серафим не чужой. И вот… нихуя не помнил, когда обдалбывались. А вот это — помнил. — Серафим… — протягивает Федос как-то совсем тяжело, но самый бедовый Плакса от него только отмахивается. — Нормально все будет, — заверяет он, но для Феди это звучало вообще неубедительно. — Тем более, я не могу обломать сестренке свидание. А мы будем тебе наряд выбирать? На слабые места ведь давит. И Федос головой качает, решая… просто разбираться с проблемами по мере их поступления. Интересно, а то, что Серафим — ебанный манипулятор, который очень хорошо бил по слабым местам людей, это тоже от бед с башкой? И да — место, действительно, слабое. Потому что Лали, слушая все вот это вот совершенно неубедительное про Викторова, так и пялилась на сообщения от Давида. А он ведь онлайн горел, ответа наверняка ждал… — Ладно, — выдыхает она, наконец печатая ответ. — Да, я хочу что-нибудь взять из нормальной одежды, чтобы не идти в ментовской форме… *** Следующий день вышел для Лали… нервным. С одной стороны — сладкое предвкушение долгожданной встречи, в которую она до сих пор не могла поверить. Они с Давидом переписывались весь вечер и большую часть ночи — по итогу с утра она еле проснулась на пары, но все равно сделала это максимально заранее, чтобы и волосы уложить покрасивее, и накраситься поярче, чем обычно — даже расчехлила ныне модные винные помады. Разумеется, в колледже преподаватели не оценили, но кто они такие против Давида ГСПД? Без пятнадцати три Лали уже затурилась в женский туалет, чтобы спешно переодеться из формы курсантки в черные джинсы и толстовку из мерча Давида — эта зима в Москве выдалась гораздо холоднее предыдущей, и по ночам температура могла опускаться до минус тридцати, из-за чего по утрам в пути на учебу у Лали не раз покрывались инеем ресницы. Потому пришлось забыть и о возможности надеть какое-нибудь красивенькое платье, но она справедливо решила, что мерч самого Деймура — отличная альтернатива. Сверху — искусственная дубленка из «Бершки» из чистой ненависти к пуховикам, и… Ровно в три Плакса вдруг спохватилась, осознав, что ещё не вышла на улицу. Ей пришлось даже намеренно пропустить обеденный перерыв и сбегать до ближайшего супермаркета за тортом… И теперь, схватив сладость, на которую потратила едва ли не последние деньги, Лали пулей вылетела на улицу. По территории сновали преподаватели — многие из них были действующими полицейскими, а часть находилась в отставке, за воротами, даже не пытаясь скрываться, курили курсанты в форме, а Лали, едва увидев Давида… — Что там по девственности за медовик? — неосознанно громко вопрошает она. Это не должно было быть… буквально ором, но Плакса слишком сильно разнервничалась. Серьезно, вот только его увидела, настоящего, блять, а не на фотках, как из головы все мысли улетучились, а сердце в груди, сделав смачный кульбит, казалось, вовсе остановилось… Недоумевающие взгляды ментов немедленно обращаются к нему. У кого-то в глазах читался вполне резонный вопрос, что он может иметь со студенткой и не надо ли его привлечь по какой-нибудь статье, кто-то, наоборот, Давиду респектовал, потому что даже под искусственной дубленкой виднелась тоненькая фигурка и пышная грудь… А сам Давид смеется. Естественно, он успел полистать ее страницу. И пусть возраст в профиле был скрыт, он готов был поклясться, что восемнадцати его невесте еще нет, поэтому — ничего предрассудительного. Но он все равно откликается так же громко: — Я до свадьбы ни-ни, извини! Вот теперь главным объектом всеобщего внимания окончательно стал он, и дорогая невеста успела быстренько выскочить из ворот. Вблизи она оказалась еще более… красивой. Это прямо был факт — Давид, пока листал ее фотки, залип на все. Пролайкал в итоге тоже все, очень надеясь, что не выглядит сильно навязчиво. И когда они останавливаются друг напротив друга, сначала это даже не ного неловко. Просто стоят, смотрят, улыбаются. И первым голос в итоге подает Давид: — Так что, моя красивая невестушка, погнали в ЗАГС? На самом деле, он был исключительно серьезен. Давид любил заморачиваться над свиданиями, а это, несомненно, было именно оно. И сразу — со вступлением в брак!.. Поэтому, когда Давид открывает перед ней дверь машины, на переднем пассажирском обнаруживается огромный букет роз. И не просто каких-нибудь, а необычных синих. Все по правилам. Только белого платья нет. — Между прочим, у меня даже есть кольца, — как бы между делом делится Деймур, заводя машину. — Все серьезно. Даже без лесополосы. Лали улыбается, как дурочка. Светится вся, просто не веря в собственное счастье. Сидит с прямой осанкой, от волнения даже не позволяя себе элементарно расслабиться, и все сжимает пальцами цветочные стебли, так и не сумев посчитать, сколько их в букете вообще… Ещё синие. Она такие у своей любимой Ланы Дель Рей на фотосессии видела. Сохраняла даже. Интересно, это Давид сам придумал или ее сохраненки в ВК тоже изучил?.. — Да я бы и на лесополосу согласилась, — совсем глупенько сообщает Плакса, а щеки-то аж сводит от намертво застывшей счастливой улыбки. — Моя любимая песня, между прочим. Ещё «Переходный возраст» и «После выпускного» люблю. Хотя так-то вообще все наизусть знаю. Даже про девочку Алену. И… Боже, замолчи ты уже про музыку! Лали прикусывает щеку изнутри, пытаясь перестроиться на новый лад — если он подарил ей такие ебейшие розы, говорит про кольца, продолжает поддерживать ее шутки про ЗАГС, явно флиртуя… Значит, это реально свидание? Тогда и как фанатка себя вести нельзя. Нужно быть… невестой. У нее все, блять, внутри трепещет. Давид в жизни даже лучше. И красивее, и… Голос ещё такой низкий. Ее аж в жар бросает. — А мне вот интересно, — воркует Лали, то и дело принюхиваясь к сладко-свежему аромату роз. Лучший букет, что ей когда-либо дарили. — Ты всем девчонкам из своей группы сам пишешь или только… Самым сталкершам? Не задумывается Давид над ответом ни на секунду: — Самым красивым, разумеется. Считаю нужным уточнить, что ты — первая, кому я вообще написал. И на этой действительно замечательной ноте они трогаются с места. Давид едет быстро, но очевидно, что уверенно — буквально одной рукой руль крутит, а потому прекрасно успевает посматривать на Лали, ее изучая. Так-то он редко листал комментарии у себя. Раньше максимумом было просто пролистать последние и уйти, потому что Давид — категорически не социальный человек. Нет, ему нравилось в обществе, нравилось пока на далеко не настолько многочисленных и многолюдных, как ему хотелось бы, концертах. Он любил внимание, но очень редко искал общения сам. А тут — просто влетел именно в тот момент, как некая Евлалия доказывала всем, что они идут жениться. И вот, Давид осознает себя уже тогда, когда пролистал всю ветку от начала до конца. Потом уже обнаружил, что Лали не пропускает ни одного поста. В музыке — только его песни, а на фотках даже засветился его мерч. Нет, Давид не тщеславный совсем и самолюбием, вроде, не страдал. Но сейчас это ощущалось так… по-милому забавно, что ли. Обычно он от людей бежал, а сейчас ему было так… комфортно. — Но я с ментами обычно по-другому поводу общался, — смеется Деймур. — И обычно не женился. Но мне пока очень нравится такой опыт. Так почему колледж полиции? Ему правда было интересно. Сейчас расслабляется и Лали. Буквально растекается по сидению, но полубоком, чтобы на Давида смотреть. Букет ближе к груди прижимает, пялится мечтательно, как в самых сладких мелодрамах. И как же внутри… хорошо прям. — Возможно, это глупо, — принимается рассказывать Плакса. — Но мне просто нравится верить… в светлое, понимаешь? Я так-то дерьма много видела и вижу до сих пор. Мы с братом росли в Выксе, это под Нижним Новгородом. Городов почти закрытый. И родители у нас набожные. Только дедуля клевым был, но… Его не стало. Мы с Серафимом и в столицу переехали вдвоем. Во-первых, чтобы я не жила в общаге, а во-вторых… Просто всегда неразлучные были. Я за него переживаю. У него… есть некоторые проблемы. Серьезные. И вот что на родине много плохого было, что здесь случается… каждый день буквально. И профессию я выбрала не самую радужную, факт, но… Мне очень хочется верить, что я могу делать что-то хорошее, поступать правильно, нести какую-то справедливость и дарить чувство безопасности. Люди же в наше время в полиции разочаровались совсем… От ментовских тачек шкерятся сильнее, чем от темных подворотен. Не доверяют. И ей так приятно видеть, что Давид ее… реально слушает. Даже радио не включает, все время к ней поворачивается, кивает вдумчиво и внимательно. А Лали так важно… чувствовать себя интересной. — Ну и да… — усмехается она, продолжая: — Эстетика тоже повлияла. Когда я мелкой была, то часто с дедом оставалась, а он не слишком любил, когда я «Винкс» каких-нибудь по СТС смотрела. Ну типа полуголые феечки с эффектом зловещей долины, которые все время стонут и хнычут… А вот Барби я смотрела. Все части. Против них дедушка ничего не имел, но всегда разбавлял «Криминальной Россией», «Следствие вели», «Бригадой», «Улицей разбитых фонарей»… Мы по очереди смотрели. То «Лебединое озеро», то увлекательные истории от Каневского. Понимаешь, почему мне так зашли твои треки, а? Навигатор показывает, что им ехать полчаса куда-то чуть дальше центра… Парк Горького, да? И потому, чтобы не было жарко в пути, Лали одной рукой стягивает с плеч дубленку. А вот и мерч… — А что повлияло на тебя? — так же искренне интересуется Плакса в ответ. — Не буду делать вид, что не изучила всю доступную информацию о тебе, но… И это и цепляло. Давид готов был поклясться, что окажись на этом месте любая другая девушка, да даже одна из тех, с кем Лали вела бурную полемику в комментариях, она бы говорила совсем о другом. Сто процентов бы звучали вопросы про новый альбом, про музыку, какие-нибудь штуки типа «А посвяти мне трек». Или какие-нибудь штуки про то, правда ли он такой маньяк, как затирает в своих песнях. Давид ведь не про «о чем страдаю, про то и пишу». Очень редко в творчество лезло что-то прямо личное, а в остальном… Путать автора и его лирического героя — это зашквар, конечно. А Лали цепляла. Она не скрывала то, что поклонница, причем очевидно, что преданная — мерч-то, когда его только запустили, разлетелся гораздо быстрее, чем Давид планировал, а у нее есть. Она не скрывала, что для первой встречи знает о нем очень много, но при этом сама была искренней и… заинтересованной, пожалуй. Она была классной. Нет, правда классной. И потому у Давида как-то невольно развязывается язык. — У меня не было какой-то, знаешь… Глобальной цели. Как вот бывает иногда, что вот, буду нести в мир добрую, классную музыку… Она не добрая. А мне нравится всякое разное пробовать. Потому что вот то, что есть сейчас — это не конечная точка. Скоро будем собирать стадионы. Это же, на самом деле, мечта. От скромненькой «Ионотеки» в Питере, где он пел впервые, прийти к чему-то более роскошному и эпохальному. Чтобы не просто след оставить в истории, а чтобы это была такая жирная смачная клякса еще страниц на пятьдесят вперед. — Просто люблю ебашить, и не только ногами, — смеется Давид. — А если серьезно, насмотрелся на европейскую электронную сцену… Хочется рейва. Чтобы как у The Prodigy, Scooter'a, как на танцевальных фестивалях в Нидерландах. Что-то такое же эпохальное, большое. Придешь на первый стадионник? — А разве жене не полагается быть за кулисами? Или вообще за пультом… Флексить и снимать тебя… — и Лали не может не подхватить его смех. — Ладно, если и мне говорить серьезно, то я с радостью. Вот на концертах твоих я ещё не была, каюсь. Московские сольники в том году прошли мимо меня, но… Только потому, что в меня болел брат, и денег не было совсем. Я и толстовку-то эту еле достала, занимала на нее. До сих пор не вернула, кстати. Но ты бы знал, какую истерику выслушивал Федос, наш с братом друг, который жил со мной в это время… Ну, что где-то там у тебя идеи концерт, а я не могу пойти. Это жестко было. И самое главное, что… Лали так-то без лести все это говорит. Просто делится чистейшей правдой без стеснения. — И мне интересно послушать тебя в любых стилях, — вновь улыбаясь, кивает она. — Я вообще-то ещё МС Господа помню. И ребрендинг в GSPD. И у меня есть топовая идея, как можно ГСПД расшифровать на русском… Как тебе «Государственная служба пропаганды дискотек», м-м? И ведь диалог шел так легко, будто они не вчера днем впервые списались, а были знакомы, как минимум, последние несколько вечностей во всех параллельных вселенных. Лали была уверена, что засмущается совсем при встрече, возможно, молчать будет… А она говорит. Говорит, говорит и говорит. И главное — не встречает никакого осуждения. Вот он… ее идеал, да? А вообще, расшифровка именно GSPD у него была. Girls, Sex, Pump, Dance — чутка притянуто за уши, но, что называется, со смыслом. Еще бытовал вариант о том, что он сильно не заморачивался — просто отказался от звания МС и повыбрасывал все гласные из слова «Господь». Тоже имело право на жизнь, но при этом Давиду всегда казалось, что какое-то оно за уши притянутое. А сейчас… — Мне нравится, — совершенно искренне признается он. Вот это гораздо больше подходило его вайбу, блять. — Но знаешь, я тут подумал… Ему ведь и про жену рядом очень понравилось, потому что было бы круто — иметь человека, который с тобой рядом, несмотря на весь пиздец. И который может снимать классные видосики. И просто вот… понимать. И ценить. Без всяких каких-то «но». — Где что-то государственное, там всегда и менты, — резонно замечает Давид. — И если я буду государственной службой, мне нужно тесно сотрудничать с полицией. И если серьезно, то… у меня даже песни есть. Иногда вот лезет в голову что-то такое, что, я понимаю, в мире ГСПД места иметь не будет. Но при этом и как будто в целом в мире ГСПД какого-то важного куска не хватает. А раз у меня теперь жена из полиции будет… И при этом… у него вот была мама. Не женщина, а настоящая машина, которая в девяностых крышевала местных бандюков и сохранила настолько железный характер, что ее иногда боялся даже Давид. И вроде как, женщины в полиции такими быть и должны? Жесткими, черствыми, суровыми. А вот Лали он такой не видел. Хотелось ее… в платьюшки наряжать. Розовые-розовые. И тогда Давид вдруг искренне заинтересованно спрашивает: — Любишь розовый? У него ведь и колечко для нее розовое. А она, совсем поплывшая, не сразу в вопрос вникает даже. Все на него смотрит, лыбится, растекается. Раньше Лали была влюблена в его музыку. Ей нравились мотивы сами по себе. Андеграунд среди андеграунда, да? Российская эстрада всегда дерьмом была. В тени дела обстояли чуть лучше, но сейчас все там захватил клауд-рэп. А то, что делал Давид… Первые два альбома больше напоминали пост-панк. Сегодня вот он заговорил с ней про рейв. И это вдохновляло. Но куда сильнее вдохновлял сам по себе, просто как личность. И можно было ли сказать, что, да, если раньше Лали была влюблена в его музыку, то теперь влюблялась и в человека? Давид оказался именно таким, каким она его себе представляла. Он мог сколько угодно петь про изнасилования, но сейчас, когда они остались в машине наедине, и пальцем ее не тронул. Вел с ней интересные беседы, реально ею интересовался, улыбался и… Кажется, у него и самого глаза горят? От этого Лали млеет пуще прежнего. И даже умудряется спохватиться слишком поздно, просто им любуясь: — А, ой, ты вопрос задал… Слишком ее захватила его загадочная речь про связь с полицией, некие песни, что не может исполнить ГСПД, но которых ему не хватает… — Вообще-то розовый — мой любимый цвет, — отвечает Плакса и сама все на его руку, что не обременена рулем, пялится. Навязчиво будет, если возьмется?.. — У большинства девчонок это любимый цвет в детстве, а в подростковые годы они проходят через стадию отвращения, отдавая предпочтение черному… Но у меня такого не было. Барби, «Блондинка в законе», Шарпей из «Классного Мюзикла», Лера из «Ранеток»… О да, киньте в меня этим всем. Ещё люблю несочетаемое сочетать. Ну, знаешь… Чтоб маргинально, но при этом плюшево. Из крайности в крайность. Самое забавное, что парочка именно таких текстов у Давида в закромах и лежали. Таких прям… девчачьих-девчачьих, но при этом криминальщины не лишенных. Это же и правда целая эстетика. И… — Я называю это эстетикой жены бандита, — выдает он все еще очень загадочно. — Тебе пойдет. И вот думайте, называется, что именно он имел в виду. Вскоре они уже оказываются на месте. Давид вылетает из машины быстрее, чем Лали успевает отстегнуть ремень безопасности — хорошая девочка из колледжа полиции даже ездила по правилам, — открывает ей дверь и протягивает руку. А потом, взявшись за ее тоненькие пальчики, он не выпускает их всю дорогу — слишком нравилось видеть ее горящие глаза. Да и… самому не хотелось. «Музеон», как громко гласило все вокруг — первый в России музей скульптуры под открытым небом и самое творческое пространство Парка Гоголя, но в этот раз их интересовала отнюдь не бесценная коллекция. Путь парочки лежал к ярко-красному автомату с кричащей надписью «LOVE», выложенной из ярко светящихся лампочек. «Срочно оформите отношения!», — требовала неоновая надпись на экране, а внизу прямо вот так, капсом: «НАЧАТЬ». Естественно, они начнут. Ради этого ведь и приехали. Давид оборачивается на Лали и самым серьезным тоном протягивает: — Пути назад нет. И уже никто не остановит эту свадьбу, как в американских фильмах… Но она и не думает отказываться, по глазам видно. И тогда Давид оплачивает картой так называемую «госпошлину» — двести рублей всего, делов-то. Автомат требует ввести их имена, и Деймур выбирает самый официальный вариант — с фамилиями. И даже честно не смеется, когда самым старательным образом, раз за разом побеждая лагающую клавиатуру, набирает «Евлалия Плакса». — О, тестик, — усмехается Давид. — Нам надо по очереди отвечать. И первый вопрос… Веришь ли ты в любовь? Сам он, без колебаний, нажимает на «да». И именно сегодня кажется, что как будто бы даже… с первого взгляда. Про любовь, конечно, громко сказано, но Давид все никак не мог избавиться от этого почти забытого чувства реального родства душ. А Лали ведь и не ожидала, что он ее в реальный виртуальный ЗАГС привезет. Такие вроде как вообще только начали появляться. Нет, это, конечно, не прям что-то от Госуслуг, но… Сертификат о регистрации брака выдать обещали. И она стоит, на Давида все смотрит, периодами смущенно заливаясь краской, и все тычет в такое же точно «да», зеркаля его ответ. И не потому, что повторяет, а потому, что… Реально верит же. Лали стоило бы развеять все эти иллюзии, учитывая, сколько дел, например, о том, как целые семьи помирают в результате пьяной поножовщины, ей пришлось перебрать на практике, но… Она всегда была уверена, что все эти истории, что браки по расчету, измены и прочее — это будет не про нее. Она обязательно встретит своего принца, как в любимых мультиках про Барби, и… Когда влюбится по-настоящему, он сделает ее принцессой. А сейчас она, пусть и пока шутя, регистрировала брак с любимым исполнителем, до которого ей еще вчера была как до Луны, а потом он сам на нее и свалился. Как типа… судьба, да?.. И следующий вопрос для молодоженов на экране гласит: «сколько вы хотите детей?». У Лали вновь щеки горят при одной мысли, но она все равно со всей серьезностью заявляет: — Хоть десять. Как дорогой супруг пожелает. Хотя я бы в идеале хотела двоих. Сына и дочь. Чтобы как у меня с братом — он постарше, а она помладше и всегда под его защитой… И рассуждает-то так, будто всерьез уже планировала, пока набирает на экране цифру два и ждёт такого же действия от Давида. — Я считаю, что тут должна решать жена, — заявляет Давид. — Ну то есть, мало ли, чего я хочу, как муж, если это не во мне будет расти настоящий человек, не я его буду рожать, проводить с ним больше всего времени и все такое. Поэтому детей столько, сколько захочет она, и тогда, когда захочет она. И поэтому он тоже набирает на экране цифру два. Сходятся они и в поле детей — Давид тоже останавливается на мальчике и девочке, ворча про то, что ему вот, единственному ребенку в семье, в детстве было ужасно скучно. А еще… девочке можно платьюшки выбирать. От перспективы иметь в семье двух принцесс внутри становилось как-то особенно тепло. А дальше автомат предлагает вопрос: «Что бы вы подумали о своей второй половинке при первой встрече?». По мнению Давида, ни один из вариантов не описывал в полной мере тех теплых чувств, что вызывала в нем Лали, но в итоге они оба остановились на «Женюсь/выйду замуж!», чем, в общем-то, и занимались. Следующий вопрос: «Закончите фразу «Я тебя…». И вот здесь Давид не задумывается ни на секунду, напевая: — Я тебя никогда не отдам мусорам… — Естественно, выбрал он «Я тебя никому не отдам». — Интересно, а если я тебя на учебу отпущу, это считается? — Не считается, — со смехом протестует Лали. — Никакие мусора меня бы у тебя не отняли. Торжественно клянусь. И потом, вновь взглянув на представленные варианты, в которые входили «я тебя люблю», «я тебя предупреждал/а», «я тебя приглашаю в гости»… Плакса краснеет пуще прежнего, но спешно тычет в «я тебя украду, я с тобой пропаду», заверяя: — А я вот тебя у остальных фанаток украду точно. Усрутся у меня ещё все. И… «Я с тобой пропаду» никак не комментирует, но по вот этому блаженному выражению лица видно — девочка-то уже пропала. Еще вчера на самом деле, когда только первое сообщение увидела… А автомат просит заключительную часть — отсканировать отпечатки пальцев жениха и невесты. Они прикладывают большие пальцы синхронно, и Лали вновь ощущает вот этот вот абсолютно восторженный трепет внутри. Для нее в это мгновение буквально весь мир остановился. Где-то на дне сумки вибрировал телефон — звонил Федос, чтобы сказать, что Серафима нет дома, но… Кажется, если бы сейчас даже где-то поблизости случился целый ядерный взрыв, Лали бы и не заметила, пока их с Давидом не накрыло тоже. Ведь… только на него и смотрит. И последний этап — фотография. Камера у автомата максимально упоротая, вся в пикселях и цвета практически не передает, но… Это же их первая совместная фотка, блин. И Лали не удерживается от шалости — тянется к Давиду, оставляя поцелуй на его колючей щеке, чтобы именно этот момент запечатлелся на их свидетельстве. И пока губами к его щеке прижимается… Юное и чистое сердечко такой нежностью наполняется, что хочется пищать. В животе уже бабочки переросли в реальных летучих мышей или целую стаю бешеных птиц, аж все сладко тянет и сводит, и ощущение такое, будто и сама Лали аж воспарить может… Кажется, она проебала момент, когда автомат начал печатать свидетельство. Так и стояла, млея и пыхтя Давиду в скулу… А он и не против ведь. Автомат выплевывает свеженькое свидетельство о том, что Давид Деймур и Евлалия Плакса заключили брак. И фотка получилась классная — всратая из-за пикселей немного, но прямо… в их эстетику попавшая. А забирает ее Давид одной рукой, потому что второй обнимает Лали за талию, едва ощутимо гладя бок. Свидетельство в итоге вручает тоже ей, на память, но себе фотографирует. И прямо на ее глазах, без всяких предупреждений, залетает в вк, чтобы вбросить пост с фотографией, подписав загадочно: «Ну, получается, все…». Комментарии полетели сразу. Давид решает ознакомиться с ними потом, а пока лезет в карман, чтобы достать последнее, что необходимо для успешного заключения брака. Кольца-то дешевые, на самом деле, но это тот самый случай, когда цена — не главное. Он берет ладонь Лали в свою, чтобы надеть ей якобы серебряное колечко с розовым сердечком посередине. Оно, между прочим, в темноте еще и светилось. И с размером Давид выкрутился — выбрал такое, чтобы раздвигалось. — Давай, жена, — самым серьезным тоном заявляет Деймур, протягивая ей свою ладонь и такое же кольцо, только сердечко там было синее. — А потом мы идем праздновать успешное заключение брака. Это буквально, блять, самый счастливый день в ее жизни — а это даже свадьба пока не настоящая. На ее пальчике теперь красуется по-детски невинное колечко, и сейчас Лали наденет такое же на того самого своего любимого маргинала. Это пиздец. У нее аж руки дрожат, когда она это делает. Ощущалось… Ну, примерно как в настоящем ЗАГСе. Только букет некому кидать, но, честно, Лали бы и не стала. Эти синие розы она будет хранить до последнего. А когда завять решат, она аккуратно их на подоконник положит, чтобы бутоны не провисали, и засушит. На память. К тому же… С засушенными розами можно делать такие ебейшие фотки в инсту… А пока букет ждёт ее в машине Давида, свидетельство о браке она убирает в сумочку очень аккуратно, чтобы точно не помялось. Дома в рамочку вместо семейной фотки вставит. А тот факт, что он реально… запостил фотку на свою официальную страничку… Лали умерла и попала в рай, да? — И куда же мы пойдем, муж? — и вновь она вся светится, ненавязчиво продолжая держать его за руку и даже… позволяя себе продвинуться чуть дальше, чтобы переплести пальцы. — Я хочу клубничный милкшейк… — Если жена желает клубничный милкшейк, значит будет милкшейк, — самым важным тоном откликается новоиспеченный муж, крепче ее ладонь в своей сжимая. — Я как раз знаю одно классное место, где не милкшейки, а прямо произведение искусства. Фоток наделаешь в инсту… А еще по такому делу нужен, как минимум, торт. Как-никак, не каждый день женишься на самой невероятной девушке на земле. *** Еле дышащая на ладан тачка досталась Серафиму в наследство от деда. Дед был топовым мужиком, всегда говорил умные вещи, крутил пальцем у виска на религиозные высеры родителей. Он был первым в жизни, кто вообще налил Серафиму водки, первым, с кем он ужрался в хлам, и тем самым, кто учил пить по-человечески. Много всякого умного говорил. А потом по кудрям трепал, ворча, что пиздюк, конечно, получился бедовый, но хороший. Сожрала его старость. Дед сопротивлялся до последнего, но в итоге это случилось. В импровизированном завещании машина предназначалась Серафиму с подписью, что он всех из Ада достанет, если тачку не увидит внук. Ради этого Серафим выучился на права, берег ее, ремонтировал, как мог… Прямо любил. Даже заморочился с тем, чтобы перегнать в Москву. Иногда им реально нечего было жрать, и по-хорошему, тачка в такой ситуации была не столь необходимой блажью. Но Серафим отказывался продавать ее. Сказал, что только если сдохнет. Тем более, машина была пиздатым подспорьем, когда он одно время промышлял доставками… И не всегда речь шла о продуктах. И именно эта легендарная тачка сейчас стояла у здания МГУ — Ленинские горы, дом один, строение сорок шесть, епта. Экономический факультет Серафим мог найти и бухим в хлам, и объебанным — слишком часто заявлялся сюда за Викторовым. Какие-то чуваки его даже узнавали, руку жали, спрашивали, где пропадал. Так Серафим и узнал, что нет, Глеба еще не отчислили, но он близок к этому. Тем не менее, выползать сам Викторов не спешил, но Серафим и не торопился никуда. Даром, что стоял на улице даже без шапки. Нынешняя зима реально выдалась самой холодной, но ему было в кайф все, что не связано с ебучим рехабом. Даже если в итоге у него отмерзнут уши. Специально ведь не стал ни звонить, ни писать. И не только потому, что за прошедшие полгода он напрочь отвык от телефона и, вроде бы, даже его забыл дома. Было просто интересно, как Глеб себя вообще поведет. Что скажет. А там… уже по ситуации, в общем. И наконец — момент истины. На контрасте с ним, Глеб закутанный по уши, но кудряшки торчат даже из-под шапки. И Серафим… свистит. Смачно, с чувством, заставляя Викторова аж подскочить. — Ну здарова, — хмыкает Плакса. А в зубах-то — опять сигарета. Сутки с момента выхода с рехаба… — Че как? И вот теперь-то… Глеб аж расцветает. Он несется к своему брату по разуму и татуировкам на лице… или не совсем к брату галопом, едва не наворачиваясь в сугроб по пути, потому что в летних кроссовках на льду скользит просто нещадно, и… примерно так он на Плаксу и обрушивается. Прямиком в объятия. И руки все равно выцепляет, чтобы Серафима обнять. Так, что пальцы сводит. И сердечко тщедушное колотится так, что даже сквозь пуховик должно чувствоваться. Одногруппники Викторова проходят мимо, странно косясь, шепчутся между собой, а тот все лепечет и лепечет… — Это пиздец… Меня ж к тебе полгода не пускали и никакой информации не давали. Все твердили, мол, конфиденциально, только родственникам предоставить могут, а я же видел, что Федос к тебе гонял… Пиздец шкериться приходилось, чтобы он меня не заметил… Ни написать не мог, ни позвонить… Ни узнать, когда выходишь… Лалька меня чснула летом ещё… Ща заревет кажись. А ведь в последний раз приезжал аж в новогоднюю ночь. Глеб справлял праздник в одиночестве, напившись и закинувшись каким-то таблетками, и сдержать себя не смог. Все бродил у закрытой территории, на окна смотрел, пытаясь хотя бы приблизительно представить, в каком отделении мог находиться Серафим… Пока его охранник не погнал, пригрозив ментами. Серафим молчит достаточно долго — только по спине гладит, честно делая вид, что не замечает, как Глеба аж трясет. А у самого внутри так… мерзко и неприятно. Глеб-то по нему скучал. И даже очень. И Серафим в этом не сомневался с самого начала, да и эту проверку замутил больше по по приколу, но… при новости о том, что его не просто к нему не пускали, а даже никакой инфы не говорили, внутри все колоть начинает. Федос, сука. Он-то не родственник, но он спокойно приезжал, и даже в те дни, когда Лали не было. Значит можно было. Или подсуетился как-то, чтобы наставлений про то, как жить правильно, было еще больше со всех сторон. А единственного, сука, человека, который реально по-настоящему его понимал… А Лали, засранка, куда? Ну факт, со спайсами переборщили, конечно, но сука… Первый шаг к выздоровлению, как затирали в любимом рехабе — это чтобы тебя окружали люди, которые тебя любят и поддерживают. И Глеб, блять, подходил на эту роль даже больше, чем Федос и Русик вместе взятые. — Я Федоса обоссу за эту хуйню, — опасно злобным тоном цедит Плакса. — Даже, сука, не сказал ничего. И… И внезапно осекается. Просто взглядом случайно цепляется за ебучие летние кроссовки. Они еще летом, блять, умирали и просили пощады, а он, блять, в январе еще в них хуячится. И Серафим Глеба от себя аж отцепляет, страшно рыча: — Ты охуел? В машину, блять, бегом! И уже в тачке печку включает почти на максимум, чтобы скорее отогреть кое-чьи отмерзшие точно ноги. И все ворчать не может перестать: — Если хочешь, чтобы я с тобой побольше побыл, можно просто попросить, дурак. И не обязательно ради этого, сука, в январе в летних кроссах шароебиться. А звучит-то при этом так… заботливо, на самом деле. Не, реально, а если бы заболел? — Да бля, у меня ж других и нет… — глупенько оправдывается Глеб, аж ноги под кресло поджимая. — Ну я типа не покупал, не до того было… А у самого внутри все болезненные ледяные корочки трещат, расползаясь, чтобы наконец обнажить хиленькое сердечко, которое так долго только для Серафима и билось. Казалось, что без него совсем сдохло за прошедшие полгода, а тут… Вон как воскресло. Казалось, инфаркт вот-вот и словит. Серафим по-прежнему о нем заботится. Никто и никогда не заботился. Никто не обращал внимания на такие мелочи, как какие-то там кроссовки и… Ему бы вот никто рехаб точно не оплатил. Но Глеб не завидовал — ни в коем случае. Он был рад, что его любимого Плаксу спасли, что ему помогли… Но как же он злился на Федю, блять! Мало того, что господин Букер де Фред в любой непонятной ситуации звал его псом вождя вместо «Три Дня Дождя», так еще и… буквально отнял у него самое ценное… — Ты как себя чувствуешь? — и сам Викторов теперь заваливает его вопросами. — С тобой там нормально вообще обращались? Ты так похудел… — Вот сейчас — хорошо, — улыбается Серафим в ответ, отъезжая от здания. Пиздрячить до дома, конечно, дохуя и больше еще, но как будто это было не так уж и плохо… — А там — хуйня. Сначала ломало пиздец, долго и прям смачно. Они аж к кровати пристегивали, потому что иначе я пиздец как бесоебил. А я лежать не могу, у меня все суставы выворачивает, а обезболивающее тебе, естественно, никто не колит, чтобы еще на него не подсел. Короче, первые месяца полтора я с вот такими чернющими руками был, потому что синяки. А еще там вечно стремно ставили уколы и капельницы, потому что вену протыкали. И короче я лежу, у меня спазмы по всем конечностям, суставы крутит, а эти дуры еще иголки вытаскивают, а оттуда кровища идет. Короче, мне не понравилось. А еще эти ебанные каши. И ЗОЖ. И надо было затирать, как ты хочешь начать новую жизнь, а я типа знаешь… И краем глаза косится на заметно прижухшего Глеба, который явно масштабно представил этот пиздец. И потому так забавно было видеть, как поменялось его лицо, когда Серафим добавил: — Фишка в том, что я не хочу. Ему не нравилась перспектива сдохнуть на руках собственной младшей сестры. Но ему, сука, нравилось все остальное. Когда жрущие его мысли уходят. Когда нет вот этой… ответственности. От него ждали многого. Хотели, чтобы он соответствовал ожиданиям. А Глеб вот от него ничего не требовал. И с ним было одинаково легко и под наркотой, и без. И зачем какая-то новая жизнь, если бы… Из нее отвалился Глеб? — Я на нашу крышу хочу, — как и всегда, внезапно решает Серафим. — Типа меня иногда когда пидорасило, я прям… вспоминал. Но перед тем, как полезем, махнемся и напялим на тебя мои ботинки. Теплее будет. А телефон вот точно забыл. Но ничего же страшного, если сегодня оба Плаксы вернутся домой поздно?.. А Викторов так и сияет. У него вообще всегда личико смешное было, детское совсем, но когда он улыбался и смотрел так, ему нельзя было дать больше двенадцати, даже несмотря на татухи. Били с Серафимом, кстати, вместе. Глеб насмотрелся на тату на лице Лил Пипа, ну и… Да бля, он даже слушать его начал потому, что у того был трек «Crybaby». Плакса, блять. — Не-не-не, Сим, — протестует он, хоть и плавится, как сырок. — Не надо мне ничего отдавать. У тебя ж наверняка у самого организм ослаблен, а я в своих кроссах закалился уже. И… А стоит ли говорить, что «новую жизнь» хотя бы частично начать все-таки придется, потому что Глеб в жизни ему больше ни одной дозы не даст? Только не после того, как их из-за этого дерьма разлучили на полгода. И… Только не после того, как на него наорала Лали в тот же день, когда Серафима забрали на лечение. Викторов, как ни в чем ни бывало, прискакал к Плаксам домой с улыбкой до ушей, уже готовился курить шмаль и рубиться в приставку, а тут… Младшая сестричка Серафима оправдывает их фамилию. В истерике бьется, рыдает, собирая все необходимые вещи брата, которые должна была подвезти в рехаб… И винит Глеба. Тычет в него тоненьким пальчиком, заявляя, что из-за него Серафим пытался выйти в окно. Едва не умер. Викторову в жизни не было так больно и страшно. А потом случился чёрный список и полгода неведения. Если бы Лали случайно не обмолвилась, куда именно кладут ее брата… Глеб бы не знал даже, куда предстоит пытаться прорваться, чтобы хоть мельком увидеть… свою любовь?.. Он-то давно себя осознал. Девчонки ему нравились, да, но… недостаточно. С пацанами все шло иначе. И совсем по-другому — С Серафимом… Глеб прекрасно отдавал себе отчет в том, что его любит. Как в воздухе, блять, нуждается. И целых полгода он был лишен кислорода. Задыхался к чертям. Молчание чуть затягивается. Серафиму всегда все говорили, что он хорошо понимал людей, но с Глебом это не то что телепатии достигло, а просто… Ему достаточно было на него даже мельком посмотреть, чтобы все по глазам прочитать. — Ну че начинаешь-то сразу? — ворчит Плакса с самым страдальческим видом. — Нормально все будет. Тем более, мне там сказали, что у меня реально крышняк подтекает, а под наркотой, по сути, совсем утек. Эта, блять, пограничка ебанная. Но я ж и аккуратно могу. Тем более, ни таблеточки, ни укольчики, ни беседы с добрыми тетеньками и дяденьками не возымели никакого эффекта. Серафим кивал, говорил, что от него хотели, радовал всех своими успехами, а сам чувствовал, как монстр внутри шкрябает стенки временной клетки и уже рвется на свободу. Обычно на реабилитации людям становится легче. А Серафим был уверен, что он себя за время лечения чуть не потерял. Потому что легче ему было не в больнице, а на заснеженной крыше, шагая по самому краю, пока Глеб чуть не плакал и умолял его слезть. С Глебом было легче. Это факт. И сейчас у него такие глазища перепуганные, что продолжает Серафим уже заметно мягче: — Ладно, я понял, что ты за меня боишься. Но вот мне тогда что делать? Смотреть, как ты один закидываешься? А если я тоже переживаю? А я переживаю как бы, бедося. Вот тут-то Викторова и мурашит, блять. Он знал, что его друг бывает грубым, но что, по факту, под этой грубостью очень редко скрываются, ну… реально негативные эмоции. И часто — забота. И вот в этом вот его «бедося» нежности было больше, чем в любом сопливом прозвище. Или Глеб… себе надумывает?.. Притягивает за уши то, во что так хотел быть поверить?.. Блять, Серафим, пожалуйста, остановись… Он же сейчас не выдержит и вывалит все возможные признания… — Хорошо… — и по итогу Викторов аж нервно сглатывает, заламывая собственные пальцы. — Вернее, бля, ну… Не буду я закидываться… если это надо, чтобы этого не делал ты, и вообще… На самом деле, это было бы трудно. Но может… Просто не делать этого хотя бы при нем, а? Глеб так-то смачно проторчал все эти полгода. Без родного Плаксы рядом он закидывался всем, что только видел, всем, что мог, лишь бы дни летели быстрее, лишь бы не понимать, сколько прошло времени в разлуке, лишь бы ничего не осознавать, лишь бы не было больно… Да он даже прям сейчас был, блять, на отходах. Про пограничку Глеб ничего не слышал. Вообще за психологию шарил мало, но… Точно знал, что и сам ебанутый. Иногда его на целые месяцы смазывало в депрессию такой мощи, что он проебывал не только пары, но и всю жизнь разом. Даже до душа доползти не мог. Не ел. И спал либо сутками, либо не делал этого вовсе. А потом… Все менялось очень резко и без видимых на то причин. Мир становился ярким, полным кислотных красок, и Глебу казалось, что он пиздец как полон сил. Горы был готов свернуть. Он становился продуктивным, хватался за все возможные дела разом, а потом, как по накатанной, совсем заносило… Мог просто по велению левой пятки в другой город съебаться без предупреждения. Начать пиздить вещи. Кредитов набрать. Он же до сих пор не выплатил то ли два, то ли три… Смски от коллекторов доканывали с завидной регулярностью. И все же… На себя как-то похуй было. Серафим куда важнее. И потому… — Как ты там сказал? Пограничка? Это че?.. Он впитает любую информацию. Как губка, блять. — Психическое расстройство, характеризующееся нестабильными межличностными отношениями, эмоциональной неустойчивостью, импульсивным поведением, страхом быть брошенным, а также склонностью к самоповреждению и суицидальным попыткам, — с готовностью рапортует Серафим. Ему так часто говорили это, особенно в последние месяцы, что он уже успел выучить. А особенно мило было услышать от какого-то усатого дядьки-психиатра, что он — прямо пограничник мечты. Чисто как по учебнику разбирай. — Там еще было про чувство пустоты, неумение контролировать гнев и всякое такое. Выписали таблетки всякие, но я не скажу, что вообще помогло. Я все равно чувствовал, как оно меня жрет. И типа знаешь… пока в рехабе лежал, когда ломало еще, мне в моменте показалось такой классной идеей вспороть себе пузо и все органы вывалить. Мне реально казалось, что я вот сделаю, и оно вылезет. И я опять буду нормальным, адекватным и классным, как всем хочется. Он ни с кем не был таким искренним, как с Глебом. Да, понимал, что пугает его страшно, но слова всегда лились потоком, и Серафим их остановить не мог. А Глеб слушал. У него была Лали, самая лучшая младшая сестра, но она знала только верхушку. Все дерьмо айсберга под названием «менталка старшего Плаксы» лилась в уши Глебу. Потому что он понимал. И даже сам не осознавал, как спасает каждый раз, хотя у самого чертей в голове — вагон и маленькая тележка. И это вот его-то что Федос, что Лали считали корнем зла?.. Ну да, накосячили. Но Серафиму никто насильно спайсы ебанные не пихал. И шизуху он словил сам — Глеба даже рядом не было. А Серафим еще долго рассказывал на сеансах с мозгоправами, что жалеет о двух вещах — о том, что его попытку выйти из окна увидела сестра, и о том, что не успел вообще хоть как-то попрощаться с Глебом. — А, я ж там всех заебал! — переключается Серафим. Мысли, как и всегда, скакали галопом, и потоком за ними успевал следить только Глеб, конечно же. — Там что ни день, то мозгоправ. Я всем про тебя рассказывал, и один челик предположил, что у тебя биполярка. Но он сказал, что это пиздец как странно, что и в депрессии, и в этой… мании, ебать, ты меня не шлешь нахуй, а в принципе только меня и подпускаешь. Сказал, что пограничнику и биполярщику вместе делать нечего, а я сказал, что уебан он, если так думает. Вот так вот. Но по-хорошему бы, тоже к мозгоправу сводить, чтобы точно сказали. Должны же от рехабников быть хоть какие-то плюсы. А слова все льются и льются. Полгода ведь не разговаривали вообще, а с Глебом было круто… да вообще все. — Но я пока больше всего прямо прочувствовал про страх быть брошенным. — А впереди-то уже родненький Дом Авиаторов маячит. Сороконожка ебанная. — Типа… Я пока у твоего универа торчал, я ебать вариантов проиграл в голове. Потому что я очень ссался, что ты мне… ничего не скажешь. И думал, что вот если все, я ж где-нибудь разъебусь нахуй… Даже Лали с Федосом вчера всякого мерзкого про Глеба наговорил, потому что знал, что иначе его просто из дома не выпустят. Наручниками к кровати пристегнут. А ему к Глебу… прямо надо было. — Не знаю. Я согласен на жизнь без наркоты, только если не проебываю тебя. А если в этой абстрактной заебатой жизни нет тебя, то какая она вообще заебатая и нахуй она такая нужна? — И тормозит как раз на парковке, резко переключаясь: — Дай махнемся. Обморозишься же. А Викторов прям… зависает. Просто глазами на Плаксу своего ненаглядного хлопает. Это… Он типа че имеет в виду?.. Он типа говорит это ему, как братану, или…? Глеб свои чувства давно осознал. Прям в одну из первых встреч почувствовал, что его тянет, манит и перекручивает всего. Он и песни-то всегда пиздострадальческие писал, а тут мгновенно ещё хуже стало. Но ему было достаточно той близости, что у них была, о большем он и мечтать не смел. Любил все эти их задушевные разговоры, и на трезвую голову, и не совсем. Любил возможность Серафима просто обнимать, на плече у него засыпать. Ну реально… Большего не позволял самому себе. А теперь он говорит ему… такие вещи… — Не, — кое-как выдавливает он из себя спустя, казалось, вечность. — Там на крыше норм. Типа провода и прочая хуета как-то нагревает походу. Я там было недавно, даже снега наверху нет… Ходил туда, разумеется, страдать. Забирался на самую высокую точку, бухал дешевый портвейн и вспоминал, как они делали это вдвоем. Глеб высоты боится страшно, но… Тогда в голову приходили и мысли о том, чтобы по бортику походить, как это делал Серафим всегда. Может, даже… чисто случайно… поскользнуться… Этот дом был необычным проектом. На ножках типа построен. Так-то в нем этажей двенадцать, но с этими махинами — все шестнадцать. Шлепнешься сверху — все, клякса из раздробленных костей и лопнувшего мяса с брызгами крови в радиусе нескольких метров. А теперь… они снова пойдут туда вместе. — Я это… — сбивчиво продолжает Глеб. — Никакой наркоты. Но можем зайти в Пятерочку за пивасом… Она все ещё тут напротив… Может, надувшись любимым «Козлом», он все же наберется духу спросить Серафима прямо?.. — Никакой наркоты, — даже слишком легко соглашается Серафим, лыбясь при этом, как придурок. — Пошли, бедося моя. Я сегодня угощаю. Как же смачно его отхуярит Федос, когда узнает, на что Серафим тратит его деньги. Жалел ли Серафим? Естественно, нет. И несмотря на все вялые попытки Глеба сопротивляться, Серафим все равно набирает им по три бутылки того самого «Козла». Ну, точнее ему в итоге перепадет как минимум четыре, потому что Глеб поплывет уже после первой, и скорее всего, домой придется топать пешком, а то Лалины менты слишком любят вылезать, когда не надо, но это точно того стоило. Потом приходится немного подождать, пока из подъезда выйдет кто-нибудь. Серафим ворчал о своей давней мечте сделать универсальный ключ, матерился, что жильцы, походу, стерли коды, которые раньше писали рядом с дверью, и все косился на эти ебучие летние кроссовки, переживая, что кое-кто сейчас просто останется без пальцев. К счастью, ожидание вознаграждается — на улицу выползает древняя бабуля. Увидев и почти парные татуировки на лицах, и услышав звон бутылок, она готова была грудью охранять родной подъезд, но Серафим, вцепившись в руку Глеба, упорно проскочил мимо нее. А Викторов еще вслед извинялся и твердил, что они просто посидят… И вот — дребезжащий лифт, медленно-медленно едущий до последнего этажа. Подъем еще выше — уже пешком, и вот наконец… родименькая крыша, где столько всего было сказано. Проводов, конечно, реально прибавилось, и поэтому приходится немного поделать акробатических выкрутасов, но перед тем, как забраться по лестнице на давно облюбованную башенку, Серафим, естественно, потащил Глеба к самому краю. Ноги поедут — разъебешься знатно. Плаксу, кажется, это не волнует совершенно, потому что он без проблем забирается на бортик. Никакого инстинкта самосохранения ведь реально не было — ни высоты не боялся, ни экстрима какого-то… Одиночества только ссался, что пиздец. С Глебом никогда один не был. Серафим ведь прекрасно знал, как он высоты боится. А все равно — Симе надо на крышу? Значит идем. — Лапку давай, — командует Плакса, уже выпрямляясь. Вид открывался просто охрененный. — Дава-ай, ты же знаешь, что я тебя не уроню. Ебучие кроссовки по промерзшей поверхности все равно разъезжаются, но Серафим держит крепко — сам бы наебнулся в бездну, но не отпустил. И только когда Глеб оказывается с ним на одном уровне, Плакса его просто… обнимает опять. И вот тогда, только краем глаза пялясь на темную зимнюю Москву, Серафим мечтательно вздыхает: — Вот теперь я точно дома. А Глеб аж дрожит. И отнюдь, блять, не от холода. Ему бы так много хотелось сказать, но сейчас он не смеет рта открыть, не смеет разомкнуть вечно белые губы, потому что… страшно. Этот момент кажется таким хрупким и… даже волшебным. Викторов же, на самом деле, романтичный до ужаса. У него вот, например, вообще не получалось писать такие песни, как у ныне популярных артистов, где они себя восхваляют, поют, какие они пиздатые и все в этом ключе. Зато у Глеба прекрасно получалось… страдать по безответной любви и на весь мир кричать, какой он монстр. И сейчас, чтобы хоть как-то унять предательскую дрожь, он, одной рукой цепляясь за Серафима до побелевших костяшек, второй тянет за пивом. Чтобы открыть бутылки, приходится немного изъебнуться, ибо у Глеба не получалось сделать это даже зажигалкой, и тогда он, немного психуя, делает это прямо о край крыши. Железные крышечки улетают вниз, быстро скрываясь из виду, а на поверхности остаются царапины. Но как не психовать, когда из-за какого-то пива приходится отпустить Плаксу, пусть и всего на пару мгновений. После полугода разлуки даже они ощущается очередной вечностью. И теперь они чокаются, и Викторов старательно тянет нервную улыбку: — За… нас, да?.. Вот сейчас. Сейчас, скоро… Он немного выпьет и сразу… сразу признается… В конце концов, если Серафим его прямо тут и отвергнет, то есть шанс моментально сигануть с крыши, верно? Потому что Глеб не хочет жить в мире, в котором не может быть рядом с ним. — За нас. — А у Серафима-то уверенности хватит на двоих. По сути, ему и пиво-то нельзя. И сигареты. По мнению всего его окружения, нельзя и Глеба, но, сука, Плакса бы отхуярил любого, кто попытался бы спиздить его с этой крыши. В пизду все эти полгода полной трезвости и одиночества — ему этот момент снился чуть ли не каждый день почти все эти шесть месяцев. И рядом обязательно был Глеб. Всегда, блять, в любой херне, как бы знатно не крыло. Но на Федоса все равно злится. На Лали — нет, потому что Лали еще малявка, а Федос, сука такой… Как будто бы не понимал, что пока его хуевило в ломке, гораздо больше, чем увещевания совсем левых людей в том, что все будет хорошо и он справится, Серафиму бы хотелось, чтобы рядом был единственный реально близкий человек. Еще ему пиздели что-то с пометкой «около научное» про Favourite person. Челики в рехабе были уверены, что когда ты теоретически посвящен в то, какие у тебя беды с башкой, тебе сразу станет легче жить. Потому и рассказывали про то, что люди с пограничкой могут быть очень сильно привязаны к одному человеку, который определяет их настроение, идентичность, самооценку и вообще то, стоит ли жить в этом мире или пошло все в пизду. Отношения с FP характеризуются сильной привязанностью, желанием постоянно быть с человеком, получать подтверждение своей уникальности, знать о том, что его любят и никогда не бросят… Ему даже тестик пихали какой-то. Надо было выбрать утверждения, с которыми ты согласен. Серафим протыкал все — «я постоянно думаю об этом человеке», «он может заставить меня жить, когда я хочу умереть», «если мы не видимся с этим человеком, мне страшно», «мои эмоции полностью зависят от него», «я постоянно боюсь, что он меня бросит, потому что меня слишком много», «я завидую, когда он проводит время с другими людьми, а не со мной», «абсолютно все вращается вокруг него», «я чувствую себя с ним нормальным», «когда я расстраиваю его, я ненавижу себя», и все в таком роде… Серафим еще хихикал, что все утверждения так удачно были в мужском роде. Потому что как бы Федос из штанов не выпрыгивал, он в душе не ебал, как успокаивать истерики Серафима. Федос мог сколько угодно пиздеть про то, что наркотики — зло, и вообще жить надо по-другому (как будто, блять, сам не нюхал) — Глебу было достаточно просто сказать «никакой наркоты», и Серафим такой «ладно». А еще от Федоса в рехабе Плакса нос воротил, а к Глебу понесся, проведя буквально всего полдня с сестрой. Не согласился Серафим только с пунктом про обесценивание. По мнению дяденек и тетенек, если твой Favourite person делает что-то, что тебе не нравится, ты начинаешь страсть как его ненавидеть, чтобы потом опять… полюбить. Проблема в том, что Серафим в душе не ебал, что такого должен был бы сделать Глеб, чтобы он на него хотя бы обиделся. Не простил бы, пожалуй, только измену, потому что от одной мысли, что может появиться кто-то другой, аж тошнить начинало. И это Серафим еще не знал, сколько на самом деле Глеб ошивался у ворот ебучего центра. Но вот кое-чего умного Серафим все-таки запомнил. — Мне там короче говорили… В общем. Если меня станет пиздец как много, и это прям тяжко будет… Ты скажи. Я чего-нибудь соображу. — И как-то так совсем легко получается сказать: — Я пиздец как ссу тебя потерять. Он его провоцирует что ли?.. Глеб же сейчас задохнется буквально. — Эй, Сим, ты чего… — еле шевелит губами он, тут же залпом выпивая половину бутылки. Вот всего в несколько глотков, едва не закашливаясь. — Я это… Во-первых, тебя никогда не бывает слишком много. Я ж бля… Чуть не сдох, пока тебя не было. Я все ходил и ходил, не знаю, нахуя эти пороги обивал вообще, знал же, что пустят, но думал, что, может… Хоть мельком увижу тебя. Мне в жизни не было так хуёво, как в эти полгода. Я тупо сдохнуть хотел, шырялся и всё. Так как тебя может быть много? Мне… только мало всегда… Да, пьянел Викторов всегда, как школьник. У темного «Козла» не такой большой градус, крепость даже до четверки не доходит, но Глеба берет быстро. И теперь по телу разливается алкогольное тепло, мышцы расслабляются, и разум… наоборот смелеет. Язык так и развязывается. — Это вообще не жизнь была, — продолжает он совсем тихо, а сам все на подранные носки своих кроссовок, свисающих над бездной смотрит. Высоты боится, да. Но реакции Серафима боится сильнее. — Я тебя как встретил тогда… Я же сам никогда такого не чувствовал. Родства, понимаешь? И спайсы эти сраные… Блять, это было мерзко с моей стороны. Но ты когда попросил впервые… Я почему так быстро согласился… Просто решил, что, пока я могу давать тебе то, чего ты хочешь, ты останешься рядом со мной. А потом… Твоя сестра сказала, что ты чуть не умер, и тогда я… Наверное, умер сам. Типа панические атаки усилились, я метался, бегал к тебе, меня не пускали, я снова бегал, и так по кругу… И даже на этот Новый год… Я умереть хотел. Особенно тогда, когда вокруг салюты ебашили, все такие счастливые ходили, бенгальские огни жгли, парочки сосались всякие… А я под окнами твоими стоял. Ну, рехаба этого. Даже бой курантов пропустил… Давай. Давай, скажи это. Скажи или сдохни. Или сразу сдохни… Последний глоток, бутылка пустеет, и сначала Глеб хочет так и швырнуть ее вдаль, но потом чмонно думает о том, что внизу ходят люди, и он может кого-нибудь случайно прибить… А он и так человек дерьмовый. Потому, почти зарычав от досады и отчаяния, бросает ссаную стекляшку через плечо — назад на крышу. Но делает это так слабо, что та даже не разбивается. Слышно, как просто ударяется и катится. — Я ж тебя люблю, Сим… Пиздец как… Внизу шумит чья-то тачка — к счастью, не Серафимовская. Надрывается мелкая собака, на детской площадке какие-то бухарики. Кто-то с работы тащится, заебанный еще с самого Нового года, кто-то дома сидит под какой-нибудь сериальчик. Короче, жизнь идет. У кого-то прямо летит. А вот на крыше ебанной сороконожки она в этот момент как будто остановилась. В самом ебейшем смысле этого слова. Серафим молчит. Только лыбится, как глупенький дурак, да так, что аж щеки сводит. А потом тянется к нему, собираясь заправить вылезшую из-под шапки кудряшку, которая уже инеем покрылась. Это че, так перенервничал, что аж взмок весь? Простынет, блять, еще… — Наебнешься ща, — тихо смеется Плакса, когда Глеб инстинктивно от него пытается шарахнуться. На крыше-то, блять. — Сиди. Я тебя не укушу… Может быть. А так-то, вообще-то, уже кусал, когда бесоебил. Где-то чуть выше запястья должен был след остаться, а Глеб потом какой-то из татух перекрыл. Даже как-то грустно стало. Надо будет… новый оставить. А кудряшку он все-таки заправляет. По щеке пальцами скользит. И вроде давно уже чуть ли не всего облапал, ну, в рамках приличного, а сейчас ощущалось, как в первый раз. «Я тебя люблю». Это ж буквально… все объясняло. С обеих сторон причем. Это ж вот то самое, про что ему Лали говорила всегда. Ну типа такие отношения, чтобы прямо… для своего человека идеальным быть. А единственным, кто безоговорочно принимал Серафима, какой бы хуйни он не натворил и какие бы бесы из него не лезли, всегда был Глеб. — А че сидишь тогда? — внезапно интересуется Серафим. — Целуй. Иначе я ща сам полезу и обосру нам самый классный момент моей жизни. Ага. Нецелованный, нетраханный и не трахающийся Плакса из Выксы. Ну как-то тип… Девчонки-то липли всегда, но все не то было. И когда дело до поцелуев доходило, Серафим спешно ливал. Всегда, блять. И даже на вписках якобы случайно ливал, когда дело доходило до какой-нибудь «Бутылочки». Даже дед, раздавая подзатыльники, бухтел, что не пидорок ли он часом… Ну получается, пидорок. Минусов Серафим не видел. А у Глеба все ещё остается шанс наебнуться — вот сейчас, под действием пиваса, он будто даже соображать быстрее начинает, а не так нещадно тупит и зависает, как буквально минут десять назад. Серафим дал ему зеленый свет, блять. О таком он… даже мечтать не смел ведь… И потому сейчас, испугавшись, что Плакса может передумать, Викторов к нему прям рвется. Так, что едва не соскальзывает с парапета — единственной опорой только Серафим и становится. В конце концов, так помереть… даже приятно… Потому что в этот момент их губы соприкасаются. Глеб тоже нельзя сказать, что страсть какой опытный. Настоящих отношений у него никогда не было, потому что чмоня и стесняшка. Но поцелуи хотя бы были — слава «бутылочке». Однажды даже чуть не переспал с какой-то девчонкой на вписке, но это было страшно позорно, потому что у него от нервов просто упал, едва встав… Но вот после того, что происходит сейчас, Глеб уверен, что ни на одну бабу больше и не посмотрит. Как и на мужика… Весь мир, блять, на Серафиме только и схлопнулся. И сейчас он несмело размыкает его губы своими. У них обоих они пересохшие до ужаса, и, кажется, после поцелуев на морозе теперь ещё и потрескаются. Но Глеб готов буквально истечь кровью, лишь бы эти поцелуи повторялись снова и снова… А нога-то с парапета соскальзывает… Серафим, к счастью, реагирует быстрее. Глеб и так на нем почти разлегся, но Плакса все равно его еще ближе к себе тянет… не подрассчитав, правда, что вот так со скользкой поверхности наебнутся они оба. К счастью, на крышу, а не в пропасть. И все равно, Серафим успевает извернуться так, чтобы его ненаглядная бедося навернулась на него, а не об крышу приложилась. И в итоге на момент весь мир тонет во вспышке боли — он и головой приложился, и спиной. И Глеб захлопотал тут же, чуть ли не расплакался от эмоций… А Серафиму смешно. Он его обратно в объятия утягивает, не давая возможности подорваться. И на мгновение сам зависает, в глазища его смотря, и выдыхает: — Лежи, блять. Я еще не нацеловался. И теперь уже сам к его губам льнет, целуя хоть и неумело, но просто пиздец как жадно, вообще про все и всех забыв. Че там говорят? Дом — это не место, а человек, да?.. *** Когда Серафим в последний раз смотрел на часы еще у Глеба дома, было вроде… одиннадцать с хуем. Потому что с крыши они сползли очень не скоро. А потом еще пиздрячились в метро, потому что, сука, Чертаново ебанное. И еще немного топали пешком. И всю дорогу, при любой удобной и не очень возможности, Серафим лез целоваться, заставляя Глеба жутко краснеть. Есть люди рядом, нет, поебать — Серафиму просто было пиздец как хорошо, и после полугода в рехабе он не собирался ни минуты тратить зря. Так что да. Проводил до дома, заставил напиться горячего чая, потому что на крыше валялись долго, наказал сделать домашку, сказал, что заберет завтра с пар, и попиздохал домой сам. Лали, наверное, уже вернулась, и ей точно ебет мозги Федос, но… Серафиму так поебать. Он просто по-настоящему счастлив. Так что хуй знает, во сколько он добрался до подъезда, но подниматься Серафим не спешил. Остатки пиваса он допил в одного, и сейчас тупо сидел на улице и курил — как будто запах алкашки выветриться бы успел. А губам, кстати, пиздец. Аж до крови потрескались и распухли, потому что целовались долго и жадно. Ныла голова, которой Серафим приложился, спина, скорее всего, тоже черная, но это точно того стоило. И в момент, когда Плакса уже собрался подниматься домой… К подъезду подкатила тачка. В темноте Серафим, слепой, как крот, толком и не разглядел, но дорогая точно. И все бы ничего, если бы из нее не выпорхнула Лали с огромным букетом цветочков. Серафим аж присвистнул. Громко. Счастливая, что пиздец. У них с Давидом, конечно, пока до настоящих поцелуев не дошло, хоть она и явно не была бы против, но… Отказать себе в удовольствии присосаться к его щеке снова напоследок Лали не смогла. И теперь, светясь хлеще любого стробоскопа, неслась к подъезду — тоже за временем ведь вообще не уследили. Оно уже очень давно переваливало не просто не комендантский час, но и за полночь… И так и застывает, заметив на лавочке курящего брата. Ночью температура опять опустилась до минус двадцати, а Серафим… сидит. Лали тормозит напротив, глазищами хлопает. Букет держит обеими руками там, что прекрасно видно безымянный пальчик с колечком. Неоновое розовое сердечко, действительно, светится в темноте. — Сим, а ты чего здесь? — глупенько пищит она. — Холодно же… Федос-то дома? — Дома, — в тон ей, откликается старший Плакса. То, что на их микрокухне горит свет, Серафим ведь заценил сразу, как только подошел. Да и колечко сразу приметил, но комментировать ничего не стал — вместо этого встает навстречу сестре, чтобы забрать у нее реально тяжеленный букет, и невозмутимо поинтересоваться: — Ну что, идем получать пизды? До своего четвертого этажа они поднимаются молча. У обоих — вид одинаково нашкодивший, и мысли — вообще не в реальности, а где-то там, с другими людьми совершенно. Но уже у двери Серафим все-таки возвращает букет обратно Лали, чтобы в квартиру зайти первым и в узеньком коридоре, в котором раздраконенный Федос едва разворачивался плечами, встать так, чтобы прикрыть сестру собой. А Федос, блять, злился. Один говнюк только вышел из рехаба, анонсировал всем вчера, что поперся к своему дружку, из-за которого на реабилитации и оказался. Теперь от него пиздец как пасет пивом, и удивляется Федя разве что лишь тому, что не объебанный. Вторая, по сути еще малолетка, уперлась на свиданку со взрослым мужиком, который даже старше ее брата, не отвечала на звонки и не обозначила, где они вообще будут. А теперь явилась — в тусклом свете умирающей лампочки Федос-то тоже заметил светящееся кольцо на безымянном пальце. Единственное, на что его хватило — это раздраженно процедить: — Вы охуели? — На сестру мою ебало не раззевай вообще, — огрызается Серафим. Потому что достаточно оказалось только увидеть Федоса, как прямо… аж накрыло снова. — Самый умный тут, блять, нашелся. Всегда знает, как всем лучше будет. Ефимов впервые в жизни теряется. А Серафим невозмутимо стягивает куртку и ботинки, помогает Лали снять дубленку и собирается пройти мимо Федоса. Тот не дает. Сначала-то он осматривал Лали, пытаясь найти следы возможных приставаний со стороны Давида, но теперь вот, вблизи… У Федоса-то опыта побольше, чем у этих несчастных девственников. — Ты с кем, блять, сосался на улице, придурок?.. — протягивает Ефимов едва ли не с ужасом. Самый очевидный вариант он, конечно же, пытается отогнать. Вот тут-то Лали и сама к брату подбегает, все ещё обнимаясь со своим букетищем, и тянет, разглядывая растрескавшиеся губы: — Ого-о-о! И пока Федос пребывает в явном ужасе, младшая Плакса берет все в свои руки. Вприпрыжку несется на кухню, чтобы вытащить со шкафа древнюю огромную вазу, оставшуюся от той милой бабули, что сдала им эту квартиру. Настоящий толстый хрусталь, весящий почти как сам букет. И разобравшись с розами, всю свою тяжеленную ношу тащит, разумеется, в свою комнату — чтобы всегда на виду были. Серафим перехватывает вазу, и это был отличный отвлекающий маневр — пока его руки заняты, он временно не может хуярить Федоса. Только взгляды гневные кидает. За всю жизнь, что Плаксы провели бок о бок, Лали научилась брата чувствовать просто отлично. Некоторые моменты даже могла предугадать, и именно это происходит и сейчас, когда она предлагает: — Сим, переночуешь сегодня у меня? В одной комнате с Ефимовым ему оставаться просто противопоказано. — Федь, ты, ну… не злись, а? — примирительно продолжает она, заталкивая Серафима в свою спальню. — Так бывает, что дети вырастают, свою личную жизнь строят и все такое… Тебе ж на пары с утра? Вот и иди спи. Так и захлопывается дверь прямо перед его носом. А Лали первым делом берется за ватные диски и мицеллярную воду, чтобы смыть свой боевой раскрас. Тоненькие стрелочки, тушь и эту ядреную винную матовую помаду — настолько стойкую, что даже не размазалась за день и не оставила никаких следов на щеках Давида. Даже жаль вообще-то… И вот теперь, когда они с братом остались наедине… Лали, одной рукой все еще воюя с собственными губами, второй являет из сумочки свидетельство о браке, Серафиму и протягивая: — Заценивай. Все, я замужем теперь. А ты… поделишься, че делал-то?.. Сейчас, когда она настолько счастлива, то готова даже нормально воспринять любую информацию о Глебе. Ведь сначала, увидев брата у подъезда, Лали предположила, что они с Федей просто посрались, а тут выяснилось, что Серафим и сам домой даже не заглядывал. Ещё и сосался… — Кстати, гигиеничку дать? — Не, — отмахивается Серафим. — Хочу, чтобы еще чутка поболело… на память. Потому что вот это вот в совокупности с отбитой спиной было самой приятной болью за последнее время. А отвечать Серафим не спешит. Все на свидетельство пялится. Лали на фотке такая счастливая, какой он ее… как будто с самого момента, как заторчал, и не видел. И этот, Давид ее ненаглядный, прямо на нее так смотрит… Серафим-то теперь вот такой взгляд знает. Великий и ужасный ГСПД и в половину не такой эмоциональный, но на Серафима сегодня вот так же весь вечер смотрели. Ладно. Он, кажется, даже одобряет. Он сегодня… очень добрый. — Это че, получается, ты теперь Евлалия Деймур? — задумчиво переспрашивает старший Плакса. — Слава тебе боженька, у меня не будет племянников с нашей конченной фамилией, хоть кого-то от этого сбережем. Хотя представь, в каком ахуе будет батя… Когда Серафим в свои лет тринадцать объявил родителям, что у него не будет детей, потому что он не хочет плодить в мир Плакс, папа отходил его ремнем так, что Серафим потом ни сидеть не мог, ни стоять, ни лежать. У них пунктик был на тему фамилии и исключительно православных имен, блять. И теперь получается, что… ну, прямо реальных Плакс-то не дождутся. Лали, вон, уже жена. А Серафиму, кроме Глеба, нахуй никого и не надо. Лали в ответ только плечами пожимает. Угроза того, что о том, как они тут развлекаются, узнают родители, казалась пока призрачной — выползать из Выксы они явно не собирались. А Серафим ведь понятия не имел, как им с Федосом удалось скрыть то, что он ровно полгода был без связи. А молчание затягивается. Лали все ждет ответа… И Серафим шумно выдыхает, когда валится отбитой спиной поперек ее матраса. И только тогда, втыкая в потолок, протягивает: — Мне Глеб в любви признался. И мы долго сосались. И прикинь, он сам сказал, что никакой больше наркоты. Я типа только пиваса нажрался… А все равно счастливый, прикинь? — Ого-о-о… — и вновь тянет младшая Плакса, так на месте и застывая. Вот это новости. Нет, такие мысли у Лали уже возникали. Ну то есть… С Глебом все было очевидно. Практически с самого начала на самом деле. Она-то в сериальчиках опытная, да, а буквально во всем, что выходило от Нетфликса и не только в последние годы, всегда присутствовали геи… Такие взгляды распознать могла короче. Но понятия не имела, что брат может реально ответить ему взаимностью. Ну то есть… И насчет Серафима тоже подозревала, да, хоть тот никогда и не говорил о своей ориентации прямо. Но… Ее брат был красавчиком, что тут скрывать? И как бы… За двадцать два года ни одной девушки… И Лали ни в коем случае не осуждала. У них перед глазами был яркий пример — любимый друг Русик. С Тушенцовым оба Плаксы дружили прям пиздато. С ним всегда было легко. А у Русика так-то был мальчик — Данечка… Как же оскорбилась та быдловатая и никому не нужная ютуберша Ксюша, когда Русик ее отшил ради Кашина. Просто в случае с Викторовым… Она резонно переживала. Имела право, блять, после того, что было летом. Но сейчас… Че он там сказал? Никакой наркоты?.. И потому Лали, действительно, как и собиралась, снимает со стены фотографию с родителями, безжалостно доставая ее из рамки, чтобы на ее место вставить их с Давидом свидетельство о браке, и аккуратно начинает: — Значит, вы типа… парочка теперь? Слушай, Сим, ты извини… Я его заблокала летом. Психанула. Но ты меня пойми, я же видела, как ты… Неважно. Это же в прошлом, да? Я его разблокирую… — Да нормально, ты не парься, — спешно заверяет Серафим сестру. Вот реально, на Лали и не злился. Малявка чуть не стала свидетельницей того, как ее брат сигает из окна. С четвертого этажа шанса сдохнуть не было, но переломался бы прям знатно, и все же — Лали надо было найти виновного. Даже если в этом никто, кроме Серафима, виноват не был. А вот Федос… — Я это… Короче, это реально в прошлом. Типа… У него реально были мысли, что он наебенится. В каких-нибудь разумных пределах, но наебенился бы. А сейчас — как отрезало. Тем более, впервые в жизни Серафим сейчас посмотрел на ситуацию под другим углом. А если не торчать самому, можно развести Глеба тоже слезть с наркоты. Или хотя бы не так юзать, как они обычно. Ну, для начала. Или просто пореже. Это ж вроде… хорошо будет, да? Ебать, это че, он как Федос заговорил? Серафим сам на себя фыркает, качая головой — нет, блять, на Ефимова он все равно сильно обижен. Но… — А-а-ай, сука! — трагично протягивает старший Плакса, поднимаясь, чтобы сесть на кровати. — Короче, ты не против, если я его на ночевку притащу? Не знаю, может завтра. Может, не на одну. Короче, типа, я пиздец хочу. И у него эта еще уебищная хата в Чертаново, там ебать сквозняк гуляет, я охуел… Какой заботливый-то стал. — Взамен я готов принять зятя! — немедленно переключается Серафим. — Только одно прошу, не ебитесь до апреля, иначе мне будет по-братски неловко. И… Лирическая пауза. — Федоса выгоняем в общагу. Лали только звонко смеется. — Я согласна, — с готовностью кивает она. — Если честно, за полгода я ебу дала. Ну типа он всегда требовал, чтобы я домой в девять приходила, а ведь даже комендантский час до одиннадцати… Короче, да. Приводи Глеба. Я даже попробую что-нибудь вкусное приготовить, ну извинюсь типа… Но для Давида в любом случае лучшую порцию оставим! И напишет она ему об этом прямо сейчас. Ну, что в гости приглашает. Надо же мужа с братом познакомить, да? А вот про ебаться… Лали хоть и покраснела на этих словах страшно, сделав вид, что не услышала вовсе, но… Она подумает.