blink

Утро дышало прохладой, словно город только что выдохнул ледяное облако. Чонгук вышел из кофейни, прижимая к груди стаканчик с остатками латте. Кофе уже остыл, но он всё равно делал глоток за глотком. Утренний напиток — залог настроения всего дня, и даже ленивый, ушибленный в канаве старик знал, что Чон Чонгук подвержен этому несчастному утреннему ритуалу. Даже в выходной. Даже в дождь. Всегда. Чонгук шёл неспешно. Он никуда не торопился: офис в конце квартала, а до начала рабочего дня времени с лихвой. Он лениво листал социальные сети, просматривая обновления своих подписок. Кто-то в отпуске на песчаных пляжах у моря, кто-то постит свой завтрак, кто-то посвятил ночь мерцанию огней в ночном клубе. Друг из армии считает дни до дембеля. И тут — удар. Резкий, внезапный. Сердце сделало кульбит внутри грудной клетки от испуга. Чьё-то плечо врезалось в его, стакан выскользнул из рук, и коричневая лужа растеклась по тротуару, образовав на асфальте светлый молочный плеск. — Ты вообще смотришь, куда идёшь?! — взорвался Чонгук, поднимая глаза. Перед ним стоял парень в белой рубашке, ныне с кофейным пятном, слегка растрепанный, с одним наушником, торчащим из уха. Чонгук всегда называл эти наушники окурками про себя. Мгновенно, он перенёс это на парня, стоящего перед собой, и окрестил его окурком. Надо же было в белоснежной рубашке идти по улице, совсем не смотря по сторонам! Даже жалко. Рубашку. — Это ты врезался в меня! — парировал мужчина, скрестив руки на груди. Голоса их звенели, как сигналящие друг другу водители на шоссе. Бесперебойно, громко, возмущённо. Прохожие замедляли шаг, бросая взгляды: сейчас подерутся. — Извинись хотя бы! — За что? За то, что ты слепой?! Гнев пульсировал в висках, но вдруг — неожиданно, нелепо — Чонгук почувствовал, как уголки его губ предательски дрогнули. Этот окурок, торчащий из уха молодого — стоит заметить, привлекательного — человека, не мог оставить его равнодушным. Чонгук сжал губы, сдерживая смех, выдавливая из себя фырчание, подходящее на звук сломанного движка. Мужчина тоже улыбнулся, хотя его глаза сделались непонимающими. Соединив мысленно родинки на чужом лице, Чонгук проморгался. — Ладно, чёрт с тобой, — Чонгук вздохнул. — Угощу тебя ужином. В качестве извинения. В ответ получил приподнятую бровь. — Это что, предложение? — Нет. Это компенсация за испорченную рубашку. Но оба уже знали: это начало.

∆

Кафе было маленьким, уютным, залитым золотистым светом, будто внутри застыл закат. Вино в бокалах играло рубиновыми бликами, а слова текли так легко, словно их долгие годы держали за зубами. — Так значит, ты дизайнер? — Тэхён ковырял вилкой в пасте, но глаза его не отрывались от Чонгука. — Был. Сегодня меня уволили. Поставил пятно на макете, за который компании пришлось выплатить огромную компенсацию. — О. — Пауза. — Значит, ужин всё-таки за мной. Чонгук рассмеялся, и что-то внутри него щёлкнуло, как замок, который наконец-то поддался. Когда они вышли на улицу, луна висела низко, будто её подвесили на ниточке специально для них. Она казалась такой огромной, точно её можно было потрогать руками. Чонгуку нравились такие ночи, когда луна вспоминала, что она должна была сиять. Тэхён внезапно остановился. Его лицо озарила нежная улыбка. — Знаешь, это было похоже на свидание. — Потому что это оно и было, — Чонгук не стал лукавить. Их первый поцелуй был сладким, как остатки вина на губах.

∆

В мире существует всего около десяти сюжетов. В целом, огромном и невероятном мире — всего десять, если не меньше. Кто-то сужает количество до одного. И тем не менее Чонгук и Тэхён выбрали самый банальный. Любовь с первого взгляда, первое свидание с прощальным поцелуем, скорый секс, быстрый переезд. Всё как у людей. Они горячи, молоды, перспективны и влюблены. У них была любовь. У них была и страсть. Страсть, горячая, как угли под пеплом. Они целовались в лифте, на кухне, у окна, за которым дождь стучал, словно просился внутрь. У них была и нежность. Нежность, тихая, как шепот простыней на рассвете. Тэхён гладил его волосы, когда Чонгук засыпал у него на груди. Они сбежали. Чеджу. Неделя, украденная у реальности. Они ели мандарины, смеялись над волнами, которые лизали их пальцы, как голодные щенки, и верили, что так будет всегда. Без планов, без чемоданов — только два билета, купленных на последние деньги, и рюкзак Тэхёна, в котором болтались пара футболок, зубные щётки и бутылка дешёвого вина. Чеджу встретил их солёным ветром, который запутывался в волосах Чонгука, словно невидимые пальцы. Море здесь было другим — не синим, а чёрным, мерцающим, как разлитые чернила с блёстками. — Мы с ума сошли, — говорил Чонгук, но смеялся, и смех его тонул в рокоте прибоя. Тэхён схватил его за руку и потащил вперёд, босиком по песку, холодному и сыпучему, как сахар. — Беги быстрее! — Куда?! — Никуда! Просто беги! И они бежали — два силуэта на фоне бесконечности, два крика, потерявшихся в шуме волн. — Мы соулмейты, — шептал Тэхён ему в губы. — Их не существует. — Значит, мы первые. Они пили из горлышка, сидя на крылечке дешёвого домика, который сняли на несколько дней. Вино было кислым, но Тэхён притворялся, что это самый изысканный бордо, а Чонгук верил ему, ведь дело было совсем не в вине. — Смотри, — Тэхён ткнул пальцем в небо. — Это Орион. А вот — Большая Медведица. — Врёшь. Ты вообще не разбираешься в звёздах. — Ага. Но если я буду говорить уверенно, ты поверишь. Чонгук фыркнул, но прижался к его плечу. — Давай останемся здесь навсегда. — Просто… не вернёмся? — Просто не вернёмся. Тэхён повернулся к нему, и в глазах его отражались все звёзды, все обещания. Вся любовь мира виделась Чонгуку в его глазах. Чонгук тонул в нем, как в море. Как в вине. Как булыжник в осиротелом колодце. — Тогда закрой глаза. — Зачем? — Чтобы представить, что мы уже никогда не уедем. Утро застало их спящими в гамаке на веранде, запутавшихся в конечностях и простыне. Первые лучи солнца золотили ресницы Тэхёна, а Чонгук, уже проснувшийся, смотрел на него и думал: «Вот бы остановить время. Вот бы остаться здесь. Вот бы…». Но где-то далеко звонил телефон — назойливо, неумолимо. Реальность. Долги. Взрослая жизнь. Он закрывал глаза и притворялся, что не слышит.

∆

Кафе пахло корицей и жареным миндалем. Юнги сидел напротив Чонгука, крутя в пальцах соломинку, и смотрел на него с выражением, которое можно было описать как «ну и где ты пропадал?». — Так кто же он? — наконец не выдержал Юнги. Чонгук улыбнулся — так, будто внутри у него включили гирлянду. — Он… — начал он, затем засмеялся, потому что не знал, с чего начать. — Он врезался в меня на улице. Я пролил на него свой латте. Прямо на его сердце. Юнги закатил глаза. — О боже, ты уже говоришь клише. Он тебя заразил. — Он архитектор. Любит джаз и ненавидит оливки. Смеётся, когда проигрывает в Mario Kart. И… — Чонгук потянулся за телефоном, чтобы показать фото, но Юнги перехватил его руку. Его голос звучал шокированно. — Подожди. Ты серьёзно. — Что? — Ты влюблён. Чонгук хотел поспорить, но вместо этого просто опустил глаза в чашку латте. — Да… Да. Юнги вздохнул, но уголки его губ дрогнули. — Ну ладно. Рассказывай дальше. Но если он снова заставит тебя пропадать на две недели, я лично устрою ему «случайное» столкновение. Чонгук рассмеялся, и в этот момент его телефон загорелся уведомлением: «Моя любовь». — О нет, он уже гипнотизирует тебя через экран, — проворчал Юнги, но Чонгук уже набирал ответ, весь светясь, как солнце в бесконечном космосе.

∆

А вселенная, подарившая им эту любовь, оказалась жадной. Чонгук получал отказ за отказом. Его резюме тонуло в океане таких же, как у него. Работа бежала от него, как ветер пробегает между пальцами в непогожий день. Он перебивался с подработки на другую, но не в каждом деле становился профи, не везде выдерживал. А там, где работать мог — туда его не брали, не хватало опыта, возраста, умений, да и увольнение оставило неприятный след на его карьере. Друзья упрекали, отталкивали. Кричали: «Ты совсем забыл о нас». А он и правда забыл. Родители сначала не верили, а потом не принимали гомосексуальность сына. Считали его грешником, преступником. Порочная связь стала пятном на репутации семьи а, как известно, от пятен избавляются. Так Чонгук и отстирался от всех: знакомых, родных. Всех. Почти всех. Тэхён держал его по ночам, но сам таял, как свеча. Работа высасывала из него все соки, а глаза его, когда-то яркие, теперь напоминали потухшие звёзды. — Мы вместе, — твердил он. — Но мы несчастливы, — однажды выдохнул Чонгук. Тэхён не нашел слов, чтобы возразить. Любовь, которая должна была спасать, душила их.

∆

Дождь стучал по крыше кафе так же монотонно, как Чонгук стучал пальцами по столу. Юнги сидел напротив, но теперь между ними была не чашка кофе, а целая пропасть. — Я не знаю, что делать, — прошептал Чонгук. Юнги молчал. Он смотрел в окно, где капли дождя сливались в мутные потоки. — Меня снова уволили. Родители… ты знаешь. А Тэхён… — Тэхён что? — наконец повернулся Юнги. — Он пытается. Но мы… мы просто задыхаемся. Юнги вздохнул, отодвинул чашку. Посмотрел на него серьезнее, чем за все годы дружбы. — Чонгук. Ты пропал. — Что? — Ты пропал. Полгода. Ни звонков, ни сообщений. Ты отменил все наши встречи. Даже на мой день рождения не пришёл. Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но… не смог. — Я был занят… — Нет. Ты убегал. Влюбился и решил, что больше ничего не существует. Голос Юнги не дрогнул, но в глазах читалось что-то похожее на боль. — А теперь, когда тебе плохо, ты пришёл. Потому что он не смог и не сможет дать тебе всего. Дружба — не дверь, в которую можно ломиться, только когда тебе нужен уют. Чонгук почувствовал, как комок в горле становится больше. — Я не… Я не хотел этого, Юнги. — Знаю. Но это не меняет фактов. Пауза. Дождь. Гул голосов в кафе. — Что мне делать? — спросил Чонгук, и голос его звучал как трещина на стекле. Им принесли кофе. Американо. Крепкий, черный, без сахара. — Понять, что у тебя есть не только он. Чонгук кивнул. Медленно. Потом взял чашку — она обожгла пальцы, но он не отдернул руку.

∆

Дождь — это необязательно, когда на улице. В сердце тоже бывают ливни. Чонгук плакал в душе, думая о том, что же делать с такой жизнью, пока слезы смешивались с каплями воды на его лице. Как бы Тэхён ни старался, как бы сильно не проявлял свою любовь — этого недостаточно. Этого было так много, так до ужасающего много, что оказалось недостаточно. Тэхён был везде, но самое главное — он был в сердце. И он был несчастлив ровно так же, как и сам Чонгук. Они оба лишились всего, только в одном преуспел Тэхён — работа. Ему светило повышение, но за поиском работы и для Чонгука, Тэхён рисковал потерять и это. Разговор с Юнги привел Чонгука в крайнюю степень отчаяния. Понимание, что он виноват во всём сам — давило на него, угнетало. Точно его душу закрыли в тесной каморке, где стены сжимались каждый миг. Он сидел в кофейне, пил латте и составлял в голове список: капуста для кимчи, рис, возможно, вино… Тэхён любит вино. Надо будет вечером зайти в магазин. Эти мысли забили его голову, пресекая поток горьких слёз. Чонгук вышел из кофейни, чтобы пойти на очередное собеседование. Ранее утренее солнце било в глаза. И тут — он. Белая рубашка. Один наушник. Лёгкая улыбка. Прекрасный незнакомец, что до боли знаком. До боли любим. Сердце Чонгука упало, но он поймал его на лету. Глаза опустились на недопитый кофе, на собственную одежду. Спину окатило потоком холодного пота, точно ему засыпали льда за шиворот. Хоть стакан и был наполовину полон, Чонгук кинул его в мусорку. И прошёл мимо.