Fragments of feelings

Гостиничный номер в Токио утопал в серебристо-синем свете. Лунные блики скользили по стенам, цепляясь за шелковые обои с узором из хризантем, растворялись в дымке, поднимавшейся от чашки забытого на столе чая. Джисон сидел на широком подоконнике, вжавшись спиной в холодное стекло. Его босые ноги касались радиатора, от которого всё ещё веяло осенним теплом. В пальцах он перекатывал осколок стекла — тот самый, с крыши небоскрёба, с острыми гранями, теперь отполированными временем до гладкой матовости. Токио мерцал внизу бесконечным калейдоскопом: неоновые драконы рекламных вывесок, алые фонарики закусочных, синие сполохи экранов на высотках. Где-то вдали, за стеклянными джунглями, горел Токийский телецентр — маяк в ночи, напоминающий их родную N-башню. Дверь щёлкнула тише падения пера. — Опять не спишь. Минхо вошёл, сбрасывая кожаную куртку на кресло в стиле минимализма. От него пахло ночным ветром, дорогим виски и едва уловимым ароматом бензинового дыма — словно он прошёл сквозь облако выхлопов ночного Сибуя. — Ждал тебя, — Джисон не отрывал взгляда от танцующих огней, но кожей чувствовал, как Минхо замирает у мини-бара, наливая воду в хрустальный стакан. Пружины кровати застонали под весом тела. Минхо опустился на край, расстегивая манжеты рубашки медленными, усталыми движениями. Его пальцы, обычно такие ловкие, сейчас казались деревянными от усталости. — Чан задержал после встречи с японскими продюсерами. Хотят добавить три новых трека в сетлист к Осака. — Голос его звучал хрипло, как скрип несмазанных шестерёнок. Джисон кивнул, наконец повернувшись. Лунный свет выхватил из полумрака лицо Минхо — тени под глазами глубже, чем обычно, прядь чёрных волен прилипла ко лбу. Месяц непрерывных гастролей оставил на них обоих невидимые шрамы: Джисон похудел, ворот рубашки болтался на ключицах, а Минхо носил с собой тюбик обезболивающего для коленей, о котором все знали, но не говорили вслух. — Как прошло? — спросил Джисон, хотя ответ знал заранее. — Как бой с тенью. — Минхо потёр переносицу, где от наушников остались красные полосы. — Они предлагали заменить «Зеркальный лабиринт» на что-то «более динамичное». Чан чуть не порвал контракт. Они замолчали. За окном пролетел дрон-курьер, жужжание его моторов смешалось с гулом лифтов в шахте отеля. Всё будто вернулось на круги своя — перелёты как ритуал, гримёрки как временные убежища, аплодисменты как наркотик. Но в тишине между концертами, в таких вот номерах с безликой роскошью, висело нечто новое — хрупкое, как первый лёд на пруду. Минхо встал, босые ступни бесшумно ступили на ковёр с геометрическим узором. Он остановился в полушаге, его дыхание смешалось с дыханием Джисона. — Что с тобой? — спросил он, не как всегда — резко и вызовом, а тихо, будто боялся разбить хрустальный шар предсказаний. Джисон сжал осколок, ощущая, как гладкие грани впиваются в жизненную линию на ладони. — Сегодня перед выходом на сцену... — он сделал паузу, наблюдая, как в отражении окна их силуэты сливаются в странный гибрид, — я посмотрел в зеркало. И не увидел трещин. Минхо медленно разжал его пальцы, словно раскрывая бутон пиона. Его руки — тёплые, с мозолями от гитарных струн — дрогнули, когда коснулись осколка. — Ты нашёл то, что искал? Вопрос повис в воздухе, смешавшись с ароматом жасмина из диффузора. Джисон вспомнил крышу, дождь из битого стекла, свои крики, которые душил подушками в пустых гостиничных номерах. А потом — больничные стены, где Минхо воровал йогурты из буфета, чтобы скрасить его тоску. — Я думаю, да. — Он повернул ладонь, поймав лунный блик в стеклышке. — Оно больше не режет. Минхо взял осколок, поднёс к глазам. Через искажённый кусочек стекла его лицо стало странным — огромный глаз, искривлённые губы, но всё равно узнаваемое. — Знаешь, что я понял? — он повертел осколок, создавая миниатюрную радугу на стене. — Целое зеркало можно разбить на тысячу осколков. Но даже один... — он поймал луч света, направив его Джисону на грудь, — может собрать весь мир. Джисон фыркнул, отстраняясь от светового зайчика. — Звучит как текст из нашего нового альбома. — Может, и стоит записать. — Минхо ухмыльнулся, но в глазах не было насмешки. — Мы ведь всё ещё собираем осколки, да? Они стояли так — два силуэта в лунном свете, разделённые сантиметром воздуха, который жёг сильнее любого прикосновения. Джисон вдруг осознал, как изменилось расстояние между ними: раньше оно измерялось взмахами кулаков, теперь — количеством дыханий, которые можно услышать. — Спать пора, — Минхо потянулся, и его футболка задралась, открывая полоску кожи с татуировкой-оберегом, сделанной в спешке перед мировым турне. — Завтра вылет в шесть. Чанбин грозился оставить опоздавших в лифте. Джисон кивнул, но не двигался. Его взгляд упал на часы-браслет Минхо, оставленные на тумбочке — подарок фанатки из Бразилии, тикающий обратный отсчёт до следующего вылета. — Минхо. — М? — Спасибо. За всё. За... — он махнул рукой, включая в жест и осколок, и ночные разговоры, и немые договорённости. Минхо замер у кровати, его профиль на мгновение совпал с силуэтом телебашни за окном. Потом он обернулся, и Джисон увидел то, что никогда не показывали камеры — улыбку без защиты, без сарказма, без масок. — Не благодари. — Он швырнул подушку, точно попав Джисону в грудь. — Иначе придётся признать, что ты мне нравишься. Когда свет погас, они легли спиной к спине, как всегда — два острова в океане королевской кровати. Осколок на тумбочке ловил отсветы города, превращаясь в крошечную звезду. Джисон слушал, как дыхание Минхо становится глубже, как скрипят пружины под его телом. — Ты тоже... — голос Минхо пробился сквозь сонную вату. — Что? — Спасибо. За то, что не сдался тогда. Джисон улыбнулся в темноте, чувствуя, как тепло спины Минхо просачивается сквозь тонкую ткань маек. Где-то за окном завыла сирена скорой, смешавшись с рокотом ночного экспресса. За окном Токио никогда не спал. А они спали — плечом к плечу, осколок к осколку, отражая друг друга даже во тьме.