Только притворись моим: История для троих пар

***

Утро было непривычно тихим. Хосок проснулся до будильника — резко, будто его вытолкнули из сна чьей-то незаметной рукой. Первое, что он почувствовал — это странную тяжесть в груди, как будто всю ночь там кто-то сидел. Потолок был незнакомо-бледным, простыни скомканными, а подушка пахла не его парфюмом, а чем-то другим — тёплым, спокойным. Запах чужого плеча. Он приподнялся на локтях, моргнул. За окном было серо. Где-то далеко завывал ветер — первый сигнал о том, что утро будет длинным. Он машинально провёл рукой по лицу и только тогда вспомнил. Вино. Ужин. Юнги. Как тот тихо смеялся, сдвигал локти ближе к нему, как будто между ними не было сантиметров. Как его взгляд стал другим — почти неуловимо, но достаточно, чтобы пробить в Хосоке брешь. Он снова почувствовал это слово. Мой. Оно всплыло в голове само — без разрешения, без фильтров. Простое, опасное слово. Он даже не произносил его вслух, но оно уже тянуло под рёбра, будто крюк. Он откинулся назад и уткнулся лицом в подушку. Пахло Юнги. Хосок застонал тихо — коротко, будто рывком отрезал себя от сна. — Прекрати, — сказал он сам себе, хрипло, сдавленно. — Это игра. Это не ты. Это не он. Это ничего. Но внутри уже всё пело другим голосом. Он встал, скинув одеяло, и пошёл в ванную. Ноги были ватными, а тело — непривычно напряжённым, как будто его всю ночь кто-то держал, не давая расслабиться. Открыл воду, встал под душ и замер, позволив потоку стекать по коже. Горячая вода не помогла. Она не смывала ни вчерашний вечер, ни ту случайную улыбку, ни взгляд — направленный прямо в него, как будто не было масок, игры, легенды, нужной картинки. Как будто Юнги и вправду хотел видеть его, Хосока, именно таким, каким он был. Именно это и пугало. Он опёрся ладонями о кафель, опустил голову. Дыхание стало тяжёлым. Он не позволял себе забываться. Ни в отношениях, ни в чувствах. А сейчас — позволил. Чуть-чуть. Совсем немного. На один вечер. Но этого хватило, чтобы в нём начало расти что-то неуправляемое. — Хватит, — снова сказал он, чуть громче. Голос глухо отразился от стен. Ни ответа, ни подтверждения. Только тишина. Вода текла по телу, но внутри оставалась пустота. Знакомая, привычная. Та, с которой он жил. Но теперь в ней стало тесно.

***

На кухне было людно, но пусто. Окно было приоткрыто, и сквозняк гонял по комнате запах вчерашнего кофе. За столом сидели Тэхён и Чонгук. Первый молча перелистывал толстую пачку распечатанных листов, вглядываясь в строки с таким видом, будто хотел проткнуть текст глазами. Второй уткнулся в телефон, грыз солёные крекеры, время от времени морща нос и посмеиваясь, будто изредка приходили смешные мемы или остроумные сообщения. Когда Хосок вошёл, оба замерли — совсем на долю секунды. Но достаточно, чтобы он заметил. Если бы не знал их так хорошо, подумал бы, что показалось. Но он знал. Это была та самая тишина, которая случается, когда в комнате появляется кто-то с очень явным настроением. — Как ужин? — не поднимая головы, спросил Тэхён, с видимой ленцой, но голос выдал заинтересованность. — Вино было хорошее? — добавил Чонгук, не отрываясь от экрана. Хосок прошёл к раковине. Вода в графине была чуть тёплая — кто-то недавно пользовался. Он налил себе в стакан, отпил, и только тогда ответил, коротко: — Всё нормально. Слишком сухо. Даже по его собственным меркам. Он почувствовал, как на нём повис взгляд Тэхёна. Чонгук слегка повернул голову. Хосок поставил стакан на стол, медленно, точно — как будто проверял, не дрожат ли у него пальцы. Он вдруг понял, что не ел почти сутки. Желудок протестующе сжался, но аппетита не было — только лёгкая тошнота от внутреннего перегруза. — Он был милым? — невинно протянул Чонгук, вытягивая шею из-за экрана, как будто это было просто очередное утреннее поддразнивание. — Не начинай, — буркнул Хосок, даже не глядя. — Я просто уточняю, — не отступал Чонгук. — Ты выглядишь так, будто кто-то что-то сказал. И теперь ты это таскаешь, как камень в кармане. Тишина повисла. Не враждебная — больше выжидающая. — Это ничего. — Хосок отвёл взгляд, выдохнул носом. — Мы просто сделали то, что должны были. Родители купились. Всё по плану. Тэхён, наконец, отложил сценарий. Положил его на стол, скрестив пальцы перед собой. — И ты теперь дистанцируешься? — Да. — Хосок провёл рукой по волосам. — Мне нужно вспомнить, кто я есть. Без него. Без этой роли. Без того, как он держал меня за руку. Он не хотел говорить последнюю фразу вслух. Она сорвалась сама. Он услышал, как Чонгук втянул воздух, будто хотел что-то сказать — но передумал. Только фыркнул, тихо, почти насмешливо, но без злобы. — Всё звучит так, будто он тебя действительно задел, — заметил Тэх. Хосок не ответил. Он смотрел на остатки воды в стакане — как будто в них можно было найти ответ. Его молчание было громче любых признаний. *** День прошёл в разрывах — между шумом, нуждами других и его собственным молчанием. Утро началось в кафе: сломалась кофемашина, повар не вышел, пришлось стоять за стойкой самому — рукав закатан, голос надрывный. Он улыбался гостям, шутил с постоянными, корректировал поставку молока и мимоходом учил нового бариста, как правильно взбивать пену. Все говорили что-то — кто-то смеялся, кто-то жаловался на погоду, кто-то флиртовал, но всё звучало, как через вату. И музыка, и голоса, и даже звук ложки о край чашки. После обеда — поехал в студию. Там была репетиция: пара подростков готовились к конкурсу. Он показывал движения, поправлял осанку, следил за ритмом. Обычно в такие моменты включался целиком, но сегодня — нет. Он чувствовал, как тело двигается, слышал музыку, но не ощущал себя в этом. Он не ел. Просто забыл. На звонки отвечал через раз. Один был от менеджера — что-то по поставке или записи, он не стал слушать. Второй — от Юнги. Хосок увидел имя, экран загорелся, словно жар прошёл по пальцам. Он смотрел на вызов до последнего гудка. Но не ответил. Даже не подумал ответить. Он просто не мог.

***

Сообщение пришло ближе к вечеру. > «Спасибо, что был. Всё прошло легче, чем я ожидал.» Хосок читал его трижды. Текст был почти стерильный. Ни точки, ни смайла, ни слова, которое можно было бы зацепить, как нитку, и потянуть — чтобы вытащить хоть что-то настоящее. А ведь голос тогда был другим. Тёплым. Почти дрожащим. Там, за столом, в полумраке, когда Юнги не играл, не прикрывался. И вот — ничего. Только холодное «спасибо» и нейтральность, будто всё между ними было формальностью. Он медленно положил телефон в ящик стола и закрыл. С усилием. Как будто хотел запереть не только экран — но и всё, что за ним.

***

Юнги сидел на полу, спиной к кровати. Колени подтянуты, подбородок — на руке. Он не двигался. Только слушал, как старые трубы тихо потрескивают в стенах. Он никого не пустил домой сегодня. Отменил встречи, проигнорировал звонки. Даже не пошёл в магазин — просто ел холодные остатки лапши из контейнера, не чувствуя вкуса. Телевизор не включал. Музыку тоже. Даже шум холодильника казался слишком громким. Квартира была в лёгком полумраке — не мрачной, но уставшей. Тёплый свет из лампы в углу едва касался его. Всё остальное было в мягкой тени, будто даже свет не хотел его тревожить. Телефон лежал рядом. Экран гас, потом загорался — без новых уведомлений. Юнги смотрел на него, как на ответ, которого не пришло. В чате с Хосоком — пусто. Ни стикеров. Ни намёка на привычные дурацкие голосовушки. Ни даже молчаливого «я здесь», к которому он привык, сам того не замечая. Он перечитал своё сообщение. > «Спасибо, что был. Всё прошло легче, чем я ожидал.» Сухо. Чуждо. Как будто это писал не он, а кто-то, кто только играл его роль. Он прикусил губу. — Ты сам выбрал это, — пробормотал он. — Сам выставил рамки. Сам построил стену. Но когда он выдохнул, в тишине раздалось: не правда. Где-то внутри, глубоко, что-то дрогнуло. Он не строил стену между ними. Он построил её вокруг себя. А Хосок просто не стал стучаться. Не стал ломать. Он ушёл, потому что понял: нельзя спасать того, кто сам закрывается. Юнги уронил голову на руки. И впервые за много дней почувствовал себя по-настоящему один.

***

Было уже за десять, когда на кухне снова закипел чайник. Юнги сидел на подоконнике в общей комнате, закутавшись в плед. Локти на коленях, пальцы — в телефоне. Экран пуст. Последнее сообщение так и осталось непрочитанным. Чимин вышел из своей комнаты с чашкой в руках. На нём были старые спортивные штаны и растянутая футболка — тот домашний вариант, в котором он больше всего был похож на самого себя. — Он тебе не отвечает? — спросил он негромко, как будто знал ответ заранее. Юнги не сразу оторвался от экрана. — Нет, — коротко бросил он. — Может, он просто… устал? У него вроде сегодня тренировки были. И встречи. — Чимин устроился рядом, поставил чашку на подлокотник дивана. — Или понял, что надо держаться подальше, — сказал Юнги, не глядя на него. — И это справедливо. Я ему сам это показывал. Чимин наклонил голову. Несколько секунд они оба молчали. Потом, осторожно: — Ты хочешь, чтобы он ушёл? Юнги сжал телефон в ладони. — Нет. — Так напиши снова. — Не сейчас. Если начну цепляться, всё станет хуже. — Или честнее, — пожал плечами Чимин. — Он ведь не тупой. Он всё понимает. Даже если молчит. Из кухни донёсся шум — клацнули дверцы шкафа. Через минуту появился Сокджин, в халате и с тарелкой печенья, которую он поставил на стол между ними. Он не задавал вопросов — просто сел в кресло напротив и поднял брови. — Что у нас? — спросил он, перелистывая новости в телефоне. — Юнги решил страдать молча, — объяснил Чимин. — Ах, это, — вздохнул Сокджин. — Классика. А ты, — он повернулся к Юнги, — хочешь, чтобы он сам первым пришёл? — Нет. Я просто… не хочу навязываться. Не хочу лезть туда, где меня, возможно, уже не ждут. Сокджин положил телефон на подлокотник. Посмотрел прямо. — Смотри. Ты можешь сидеть здесь, смотреть в стену и ждать. А можешь просто сказать, что тебе плохо без него. Не обязательно красиво. Главное — честно. Не ради реакции. Ради себя. Юнги опустил голову, будто эти слова ударили слишком точно. — Я… — он сглотнул. — Я не знаю, как. — Это нормально, — тихо сказал Чимин. — Мы все учимся. Через боль, через глупости. Через паузы. Сокджин встал, забрал одну печеньку и ушёл обратно на кухню. Перед тем как скрыться за дверью, он бросил: — Только не затяни слишком сильно. Иначе однажды потянешься — а человек уже ушёл. Дверь тихо закрылась. В комнате снова стало тише. Чимин сделал глоток чая. — Ну, если что, я сегодня рядом. Просто пни, если сорвёшься. Юнги слабо кивнул, снова взглянул на экран. И не стал писать. Но палец замер над клавиатурой чуть дольше, чем раньше.

***

Часы показывали почти полночь. В студии пахло кофе, сухим воздухом и электричеством от перегретой техники. Лампы светили мягко, жёлтым, отражаясь в экранах. Мониторы гудели. Тэхён сидел за монтажным столом, прокручивая одну и ту же сцену раз за разом. Чонгук развалился на полу, раскинув руки, как будто тело его больше не принадлежало ему — только гравитации. Хосок стоял у окна с чашкой, но уже давно ничего не пил. Он просто смотрел в тёмное стекло. Видел своё отражение — и то, как тускло оно смотрится на фоне ночного города. — Ты ушёл в режим молчания? — не поднимая головы, спросил Тэх. Хосок не сразу ответил. Отвёл взгляд, как будто собеседник задел оголённый нерв. — Не хочу быть первым, кто сорвётся, — тихо сказал он. — Если начну тянуться — это уже не игра. Это я. — А может, он как раз и ждёт, чтобы ты показал, что тебе не всё равно? — мягко уточнил Тэхён. Он выключил звук на видео и повернулся к нему. — Тогда мы оба дураки, — усмехнулся Хосок. Горько. — Я — потому что держусь, он — потому что ждёт. — Поздравляю, — раздалось с пола. Чонгук не открывал глаз, просто говорил в потолок. — Начинается настоящее кино. Только без сценария. Без режиссёра. И все актёры страдают по-настоящему. Тишина. Хосок чуть сжал чашку. Сухо сказал: — Всё равно уже не смешно. — Это и не было смешным, — буркнул Чонгук. — Просто вы оба играете в то, чего нет. А между прочим, у настоящих чувств нет ни дублей, ни ретейков. Тэхён встал, подошёл ближе, положил руку Хосоку на плечо: — Если всё так едет под кожу — значит, оно настоящее. А если настоящее — значит, поздно делать вид, что тебе всё равно. Хосок кивнул, но не посмотрел ни на кого. Просто сделал глоток остывшего кофе. — Мне надо поработать, — сказал он. — Или я сойду с ума. — Ты уже, — усмехнулся Чонгук. Но больше никто не сказал ни слова. Студия снова погрузилась в ритмичное молчание. И только внутри — всё продолжало шуметь.