про федю

      федя всегда был нормальным пацаном. ну, если не нормальным, то хотя бы здравым. таким, с политехнической. реально здравым. в спортивках, с сигаретой в зубах, водкой в крови и нищетой, царапающей затылок. ладно, может, спортивки он и променял на джинсы, когда в универ поступил, но остальное-то, остальное в нём осталось, как было.       и друзья у феди тоже были нормальные. правильные. по-христиански правильные. православные. славик, который мочу из кроссовки пил. ваня, который зигу на защите курсовой кинул. витёк ещё. про витька вообще лучше не рассказывать. посадят.       и вот, бля, вопрос деликатного свойства: как это так получилось, что из триллионов и триллионов таких же планет, как эта земля, именно на фединой земле и в фединой компании затесался андрей? в нормальном же мире параллельные линии-жизни не пересекаются? тогда чего это андреева жизнь сделала резкий поворот и с силой несущегося на всех парах локомотива вмазалась в федину, нормальную, среднестатистическую жизнь среднестатистического гражданина россии-матушки?       вот уж задачка – хотел спросить одно, а спросил третье. совсем в духе студентика философского факультета. в федином духе.       и снова вопросы. как это так получилось, что студент колледжа фриковатый андрей – андрюша, по какому-то общему наваждению и в силу возраста – затесался в компанию к нормальным таким пацанам с района, студентам спбгу?       феде было поначалу, так-то, всё равно. похуй даже. он не видел, с кем этот андрюша припёрся в их съёмную квартиру, – он сигу курил. да и мало ли, кто тут шлялся? проще же сказать, кого тут не было. короля английского, президента французского и какого-нибудь принца нигерийского. остальные были. ну, и бога, наверное, с христом на пару не было. первого, потому что они крестики серебряные в ломбард посдавали, чтобы бухла купить, а второго – потому что умер. воскрес потом, конечно. но сначала же умер.       и вот, курил, значит, федя сигу. на балконе стоял, пятки голые морозил на мартовском воздухе. потом внезапно дверь открылась и сразу же закрылась. он только и услышал ошмёток какого-то трека летова, который пацаны на гитаре играли. царства небесного не пожелал. во-первых, летов, как и цой, жив. во-вторых, крестик в ломбарде – связь с небесами нарушена.       и тут рядом спросили:       – а сигареткой поделишься?       а федя что? а федя не жадный. у него последняя, конечно, была, но ничего. он её и протянул. фильтр обхватили пальцы-прутики, и тут-то мысли и понеслись.       у его пацанов нету пальцев-прутиков. у его пацанов нормальные пальцы. здравые такие. пальцы-палки. такие же кривые и негнущиеся. в их компании таких изящных пальцев не водится.       вид у феди, наверное, был такой дурацкий, что обладатель пальцев-прутиков, стушевался:       – что-то не так?       – да не, – ответил федя и посмотрел тому в глаза. – нормально.       отвернулись к окну. тучи, тучи, машины, машины, люди какие-то, фонари жёлто-оранжево-белые, дым сигаретный мимо глаз проплывает. а глаза-то у паренька ненормальные. странные какие-то, разные как будто. но сам-то паренёк нормальный. низкий, хотя на фоне феди все низкие. кроме славика, наверное. щуплый ещё. и пальцы эти прутики, которые фильтр держат по-девчачьи как-то. и где таких только делают?       на том же заводе, где и федь, чью голову исключительно сильно занимает всякая хуйня. глаза чьи-то, пальцы. не, ну это уже слишком. всё, федос, приплыли. ты ж нормальный. нормальный же?       – ты, может, ещё будешь? – спрашивает паренёк, протягивая сигарету обратно. табака там затяжки на две. федя думает затянуться прямо так, с чужих рук.       открывается дверь.       – федя, андрюша, вы как? – спрашивает выпивший ваня. держит он пиво и карты: – идёте? в покер играем.       – идём, – кивает андрюша и сам докуривает сигарету.       «да нормальный я», – твердит про себя федя, закрывая дверь. и не уверен, что себе верит.       утром федя тащится в универ и думает-думает-думает, только думает не о том, о чём надо. о руках андрюши, о глазах разноцветных. он же посмотрел потом. зелёный и голубой. и на волосы, сожжённые осветлителем, смотрел. и про шопенгауэра слушал, когда андрюша с ваней сцепились. и в покере пасанул зачем-то. хорошая же рука была. а выиграл этот. с глазами зелёно-голубыми. может, хоть сигарет себе купит.       меняются только дни и числа в телефоне – всё остальное как раньше. даже календарик на кухне. но он всегда одно и то же показывает, потому что на него похуй всем. в квартире снова люди. снова алкоголь, снова воняет, снова студент колледжа на балконе смотрит на тучи-машины-людей-фонари. федя смотрит на его спину через окно. реально щуплый – даже через толстовку понятно. славик опять несёт что-то про культуру и пытается втянуть федю в спор. ты же, федос, у нас философ, так давай, объясни мне, бля, что такое новая этика. или вас только плесени там на философском учат? а, федос? как докажешь существование бога? фома аквинский не в счёт, фома аквинский нахуй ещё в прошлом году отправился. а федосу этому ни слова не понятно – голова опять хуйнёй забита. голубой и зелёный. и запястья хрупкие. наверное, двумя пальцами обхватить можно.       – отъебись, славян. я курить.       и дверь опять открывается-закрывается. андрюша смотрит через плечо и делает шажок влево. лучше бы вправо шагнул – не пришлось бы протискиваться мимо подоконника и пустые бутыли с дырками переступать. но хорошо, что влево шагнул. теперь они, как тогда стоят.       – на. – андрюша протягивает пачку. «парламент». про такой каждая шлюха знает, если анекдоту верить. – возвращаю долг.       – с процентами? – федя вытягивает две сигареты.       – с процентами – вот так, – говорит и суёт феде в рот уже начатую. резко суёт, по-пацански. как член кому-то в глотку. но федя всё равно успевает задеть его пальцы-прутики губами.       это же нормально. случайно кого-то губами коснуться. случается. бывает. ну, правда бывает. ваня как-то по пьяни с мужиком за пиво сосался. но это же ваня. он всякое делает. а федя нет. федя с политехнической. его в школе научили, что делать, чтобы в тюрьме в жопу не выебали. и куда бить, чтобы нос сломать. больше ничему не научили. точнее, это он ничему больше не научился. как вообще в спбгу поступил? божье чудо, не иначе. может, всё-таки не стоило крестик сдавать?       а дым вязкий, липнет к горлу, а в горле у феди сухо-сухо, как в пустыне. сунули ему в рот сигарету, и сунули. не член же. ну, правда. он же не хуй сосёт. фрейд бы поспорил, но фрейд кокаином ширялся. и психоанализ его – бред шарлатанский. трагедия объективизации оттрагедила его идеи сполна. так что пусть фрейд от феди отъебётся. федя реально не член сосёт. так, фильтр. потому что неправильно схватился. а поправить не может. почему-то. физически-то может. конечно, может. руки есть. работают. двигаются. а поправить всё равно как-то неловко.       как про такое говорят? момент?       андрюша на него посматривает несмело, как на переодевающуюся одноклассницу. а федя же не одноклассница. у него же хуй. как и у андрюши. они-то максимум одноклассники. в мужском роде. в пацанском.       – а тебе вообще сколько лет? – спрашивает федя невнятно. сигарета-то не в уголке рта. посередине прямо. как у дебила какого-то. а поправить рука не поднимается.       – а тебе? – фыркает андрюша. как ёж фыркает. как лиса. хитрый маленький лис. вопросом на вопрос. а федя ведётся.       – двадцать.       молчат немного. смотрят на улицу, слушают, что за музыку пацаны включили. рэп они включили, что же ещё. сашу скула. царствие ему небесное.       – …мнадцать, – бормочет андрюша. действительно андрюша. какой из него андрей. не дорос ещё. андрей бы чётко сказал, по-пацански. у этого получилось по-пацанёнски. но всё равно нормально. здраво даже, можно сказать. голос потому что приятный. может, ещё чуть-чуть с ними потусуется и тоже рэп писать будет.       – сколько-сколько? – глумится федя. – грызунок во рту – ничего не слышно.       андрюша закатывает глаза.       – семнадцать! тебе если к лору надо, у меня мама в поликлинике работает. талончик могу выбить.       потом их с балкона выгоняет слава, потому что «заебали гомоэротику разводить». а они же не из этих. они же нормальные. шопенгауэра вон обсуждают. не на балконе, а в принципе. и не совсем они, а только андрюша. федя пиво тянет и слушает-слушает-слушает. ему, студентику философского, добавить нечего. только кивать и остаётся. и пиво пить.       андрюшу после пива размазывает. ему со всего смешно и со всеми весело. веселее всего, конечно, с федей. потому что смеётся громче и спорит активнее. и руками машет. никто этого не замечает, конечно. только федя. потому что федя только на андрюшу и смотрит, только андрюшу и слушает. и ничего в этом такого. нормально всё. просто андрюша собеседник приятный. юмор у него здравый. и человек он симпатичный. не как девчонки симпатичный. хороший просто. нормальный.       когда андрюша тянется за водкой, в феде что-то дёргается. точнее, дёргается сам федя – и перехватывает андрюшину руку. и правда хрупкая. и правда – двумя пальцами запястье можно обхватить.       – ты чего? – спрашивает андрюша. а глаза у него стеклянные, левый – донышко бутылки «советского» шампанского, правый – донышко «кроненбург 1664 бланш».       – ничего, – отвечает федя, но руку не убирает. – бутер хочешь?       – я хочу, – встревает витёк. за ним подтягиваются остальные.       а федя и рад. на кухне открыто окно и воздух свежий, ночной. и андрюша сидит на кухонной тумбе, болтает ногами и просто так. обо всём. о городе своём родном, о польше такой далёкой, о море, о книжках, об учёбе. федя молчит. мажет масло на хлеб и снова слушает.       он, вообще, редко так. ему бы самому языком почесать. подколоть-подъебать-пошутить-поспорить. он, должно быть, впервые в жизни так долго рта не открывает. а когда открывает, говорит:       – подай тмин.       – зачем? – прерывается андрюша и не смотрит. сидит на тумбе этой как-то по-девчачьи, если уж честно. голову закинул, затылком упёрся в шкафчик, в котором тмин внутри, и светит кадыком своим острым. адамово яблоко. с него микеланджело картинки свои срисовывал?       – ну, надо. на бутеры.       – зачем?       – так вкуснее.       – тебе со мной не интересно? – вдруг спрашивает андрюша, и смотрит прямо на федю. мог бы и не спрашивать про возраст. зелёно-голубые глазки заёбанного подростка смотрят прямо в душу. пронзительно так смотрят. и совсем уже не похожи они на донышки бутылок. блёклые они сейчас. как у побитой собаки.       феде надо что-то сказать. что-то сказать такое важное-важное, умное, наверное. оправдаться как-то.       интересно, андрюша, интереснее, чем с пацанами. я бы с тобой на балконе стоял и стоял, до талого бы стоял, лишь бы ты говорил и говорил что-то. да что хочешь говори, мне тема не важна. я и про кабачки ебучие слушать готов, и про литературу твою задроченную. ты же залезь ко мне в голову посмотри, я запомнил. тебе пелевин нравится. бродского ты любишь. я за него как-то ебало пацану с филфака разбил. но я не хочу про себя. мне про тебя интересно. перескажи мне «empire v», я его читал, конечно, четыре раза, но тебя-то не слушал.       я же простой пацан с политехнической, у меня даже некролога не будет. над гробом скажет кто-нибудь: «из пизды вылез, потерпел и пиздой накрылся», да и всё. а ты, андрюша, у тебя голова на плечах светлая, и христос этот злоебучий, чей крестик я в ломбард сдал, чтобы пива «kozel» тёмного себе купить, вот он тебя в темечко поцеловал. ты говори, андрюш, говори. я слушаю просто.       и вот это всё надо сейчас в звуки оформить. а федя не может. как с картинки со смешной подписью – рот открыл и молчит.       андрюша взгляд отводит и сжимается как-то весь. грустный такой. вот уж действительно, как собака побитая. дёргается, чтобы слезть. и федя дёргается.       руку ему на колено кладёт. по-пидорски кладёт, не по-пацански. андрюша замирает, хмурится. и глазами сверлит.       а федя молчит. но хоть ближе подходит, становится между острых коленок, и руку на одном всё ещё держит. и наконец христа вспоминает, просит, чтобы дар речи вернул. а тот точно смотрит. конечно смотрит: как за андрюшей своим не приглядывать?       и с ним рядом на небесах чей-то батя с политехнической, пихает его локтем в продырявленный правый бок и говорит: «тьфу, бля, пропала россия, заводы стоят, одни пидорасы в стране».       – нормально, – наконец хрипит федя. не пидорас он. и андрюша не пидорас. нормальные они. просто общаться прикольно. – не обычное «нормально», а ну… ты понимаешь. нормально, короче.       андрюша облизывает губы и бегает глазами по фединому лицу. долго бегает. марафон как будто. а у феди ладонь гореть начинает, которая за коленку держит. джинса под ладонью старая – секонд-хэндовская, а под джинсой коленка острая, которая феде ладошку-то и вспорола. а горит, потому что рана открытая и красная кровушка кап-капает на секонд-хэндовскую джинсу.       – не врёшь?       федя качает головой.       – ладно.       и что-то странное происходит. вот между ними расстояние в три федины кулака. большие кулаки, здравые. как у комбайнёра. а вот – что-то мягкое прижимается к фединым губам, а перед глазами пятном рябит осветлённая чёлка. и тут же всё исчезает. и рана на ладони, и алкоголь из крови, и шум из гостиной, и даже христа не остаётся. ну, правда. не до него.       и только батя с политехнической, который и на небесах уже всех заебал, орёт:       «пидорасы».       федя дёргается. чуть-чуть совсем. капельку. вздрагивает скорее от звона в ушах, в которых всё ещё тянется остаточное «сы-ы-ы» – подарок из рая.       только вот андрюши уже нет. а федя не моргнул даже. зрение не сфокусировал. а дверь в прихожей уже хлопнула. сильно так хлопнула. здраво.       – он чего? – спросил заглянувший на кухню ваня.       – да ничего, – ответил федя, переводя взгляд на разделочную доску с бруском сливочного масла на ней. – нормально.       – ты бутеры несёшь?       – несу. несу…       вот уж действительно – перпендикулярные прямые. кувалдой по башке, щучкой с перрона на рельсы, чтобы череп размазжило и федины кишочки, намотанные на колёса андрюшиного локомотива, доехали прямиком в краснодар.       федя ходит сам не свой. молчит и думает. даже на парах не припирается. а до этого, что не пара, то «ля-ля-ля-ля». что ницше мужик здравый, а вот пост-модернисты ваши – говно, мы вообще в метамодерне живём, и пиздой все накроемся, такой вот рок россиянско-русский. не этот русский рок, жанр который, где слова громче музыки, потому что музыка вся спизженная, а участь который. судьбинушка. судьбёнка. судьба, короче.       такая вот судьба у феди незавидная – проснулся, поехал на пары, вернулся, почитал «основы философии» какого-нибудь дядьки умного, побухал и уснул. и без андрюши всё. потому что тот приходить перестаёт.       а пацанам как будто и всё равно. у них в квартире какой-то новый «юша» нарисовывается, только теперь кирилл. тоже студентик колледжа, тоже книжки читает, рэп с пацанами пишет. только пальцы у него не прутики. и запястья не хрупкие. обычные запястья, пацанские. и глаза тоже обычные. как у всех остальных. как у феди.       – что-то ты, федос, грустный какой-то, – говорит как-то славян, заходя на балкон.       федя снова курит, снова пятки охлаждает, только уже апрель, сессия вот-вот начаться должна, и надо или к ней готовиться, или с пацанами бухать. а он вот стоит на балконе, думает. каждый вечер стоит, смотрит на улицу, где тучи, машины, люди и фонари. те же, но не те. другие какие-то. не такие, как в марте.       и ножечком в груди кто-то как будто ковыряет.       – надо тебе настроение поднять.       – надо.       только вот настроение у феди из-за косяка не поднимается. он лежит на диване, смотрит в потолок, видит пятна перед глазами зелёно-голубые, и хочет удавиться. не, ну, нормально же общались. чё началось-то?       чё он сделал такого, чтобы андрюша – вот так одним днём – взял и перестал приходить? да ничё. ну, поцеловались они по пьяни. ваня тоже по пьяни целовался с мужиком. и нормально всё с ним. нормальный пацан. чего это федя так не может? чего это андрюша сбежал?       от грусти приходится бежать туда, где пацаны не грустят априори, – на политехническую. федя едет к маме в гости. сидит у неё, чай пьёт, про универ что-то рассказывает. а она так слушает его внимательно-внимательно. как сам федя андрюшу слушал. и становится только паршивее.       по пути домой кончаются сиги. «парламент», про который каждая шлюха знает. федя делает резкий поворот и заходит в магазинчик. пива ещё купит себе. чтобы горечью хмеля смыть горечь на языке.       заходит и сразу взглядом натыкается на андрюшу. он у кассы стоит, что-то с продавцом не поделивши, ругается. а федя смотрит-смотрит-смотрит, и снова молчит, потому что говорить нечего. мыслей у него нет впервые за последний месяц, только перед глазами запястья хрупкие мельтешат – андрюша руками машет.       – да говорю вам, в посольстве мой паспорт!       – верю-верю. вот принесёте из посольства, продам вам сигареты. а пока ни-ни.       – вы издева… – и тут глазами на федю натыкается. замолкает. тушуется – о. привет.       давай, федос. ты же месяц сидел в голове крутил, что будет, когда встретитесь. что ты подойдёшь, что-то скажешь, руку ему, может, пожмёшь. не чужие же люди. свой же он тебе пацан. а вот сейчас стоишь и не говоришь ничего. как на кухне в тот раз. рот открыл и молчит. картинка ты смешная из интернета, федя, а не человек.       – «парламент», две пачки, – говорит федя продавцу и тянет документы с деньгами. – и пива пробейте. тоже две.       андрюша намёк понимает.       и вот они снова в фединой съёмной квартире. тут снова воняет, только людей меньше: славик да ваня, и те по комнатам своим сидят. федя в комнате сидеть не хочет. феде на балкон надо. справа от андрюши встать и на улицу смотреть. чтобы как тогда было.       ну, не совсем, как тогда. тогда пива в руках не было, тогда андрюша посмелее был, тогда снег ещё кое-где плевками лежал. март был. пацаны за стеклом были. а сейчас только они вдвоём. и пиво с сигаретами.       – случилось что-то? – спрашивает федя. конечно, бля, случилось, феденька. конечно, случилось. вы на кухне, на кухоньке твоей тесной, съёмной, убогой, пососались. по пьяни пососались. но не по-пацански же. – тебя не было.       – да нет, – отводит глаза андрюша. разные глаза. красивые свои. с ресницами длинными и радужками зелёно-голубыми. – просто.       федя мычит в ответ. и ножичек внутри всё ковыряет и ковыряет ему грудь, и чуть-чуть совсем до сердца осталось, которое под этим панцирем пацанским большое и ранимое, и вот только-только кончик ножичка сердечка коснётся – схлопнется федя.       – а ты чего спрашиваешь? – вздёргивает подбородок андрей. реально же андрей. взрослый как будто. месяц не виделись, а он уже щетину отрастил. подростковую такую, робкую. но щетину. – скучал что-ли?       – ну да, – только и остаётся феде, что признаться. – скучал. с тобой классно.       андрей сглатывает как-то несмело, и косится на федю. проверяет что-ли? на враньё? а чего феде врать. правда же скучал. жвачку мысленную месяц жевал. а потом андрея в магазинчике на политехнической, откуда батя этот проклятый, который в прошлый раз всё испортил, встретил, и всё хорошо стало. правда же хорошо. лучше, чем нормально.       поэтому федя наклоняется к андрею близко-близко, и в глаза смотрит. темно уже, не видно радужек разноцветных, но федя-то знает, где какая. где «советское», а где «кроненбург 1664 бланш». и ресницы рассматривает длинные-длинные. не девчачьи. андреевы. и сам он не девчачий. нормальный пацан. андрей. и федя нормальный.       – а ты в курсе, что глаз твой голубой, – это признак латентной пидорастии.       – не нравится – не смотри, – фыркает андрей. здраво так фыркает. запах пива федин нос целует. и сам федя наклоняется и губами к губам андрея жмётся. мягкие они у него. покусанные, но это ничего. и то, что щетина колется тоже ничего. главное, что феде нравится андрея целовать, и похуй, что для этого надо зигзагообразным нелепым образом изломать тело и судьбу свою-судьбинушку. нравится ему. и похуй.       – нравится, – вторит своим мыслям федя, когда чуть-чуть отстраняется. андрей смотрит на него удивлённо как-то, будто не верит совсем. а потом ручку свою хрупкую феде на шею кладёт, и пальцами-прутиками в волосы зарывается.       как такое феде может не нравится? и целоваться нравится. и похуй, что с пацаном. и что феде на каком-то этапе его пацанской жизни придётся хуй сосать. не метафизический и не пост-модерновый, а вполне такой обычный. андреев. ну ничё. нормально ему. и андрею тоже. нормально.