Как будто у меня есть выбор

Тик-так, тик-так – раздавался монотонный стук часов. Он отдавался эхом в тихой, как будто заброшенной комнате, прерываемый и дополняемый только тихим, размеренным дыханием провидицы, которая впитывала тишину, пытаясь найти в этом почти беззвучии ту сладостную гармонию и удовлетворение. Но выходило из рук вон плохо. В пространстве царила тишина, а в голове плясали черти, кривляясь, ехидничая и перебрасывая мысли, как мячик, туда-сюда. Раз бросок, два бросок, черти забавно плясали, отбивая в голове чечетку, плавно превращающуюся в боль и пульсацию в висках. Мысли было не поймать: они, как горячая картошка, перемещались из лап в лапы черных уродливых созданий. Пазл не складывался. Под глазами все мигало, точно ей под веки засунули диско-шар, отсвечивающий всеми цветами радуги. Цветами, да, именно ими. Она всегда говорила о том, что у нее на них аллергия. Хотя прямо сейчас единственное, что ей бы хотелось, - это уткнуться в чужую теплую грудь, спрятанную за каким-нибудь до тошноты розовом свитером, вдохнуть уже приевшийся запах сирени и просто пропасть, растворяясь в этом моменте. Аддамс откидывается на стул, тяжело вздыхая и поднимая глаза к, заросшему паутиной, потолку, уставляясь в одну точку. Ее руки свободно болтаются, ощущая слабый сквозняк, проникающий через щели между стеной и большим окном. Оно напоминает цветной витраж в Офелия–холл, хотя никогда с ним не сравнится. Огромный проем, условно разделяющий комнату на равные половины совершенно диаметральных по характеру девушек, но которые, к всеобщему удивлению, сошлись и сдружились, как будто так и надо, как будто так и было предначертано судьбой. Белокурые волосы, глаза-океаны и дьявольская улыбка, представляющаяся в виде ангельской. Цветастые разномастные наряды, по мнению медиума, выжигающие глаза, но предающие Синклер какую-то особую ауру. Подтянутое натренированное тело с сильными, но изящными руками, которые так и хочется покрыть поцелуями, особое внимание, уделяя мелким шрамам и царапинам. Ей хочется примкнуть к этим кистям в нежном жесте, смотря в глаза-небеса со всей мягкостью, на которую способна, получая такой же взгляд от их обладательницы. Но картинки, подкидываемые воображением, покрываются помехами, превращающими их в уродливый негатив, являющий разуму Аддамс не глаза, полные нежности, а полные презрения. Как та, что прочно засела в сердце, вырывает руку и отходит на приличное расстояние, кривя губы. Уэнсдей вымученно вздыхает, мыча и плюхается на сложенные руки, мотая головой, пытаясь снять с себя это дурацкое наваждение. Как по таймеру, она слышит звук уведомления от телефона, валяющегося на самом краю. Аппарат еще не разрядился, и не был закинут куда подальше только благодаря Вещи. Медиум поднимается и протягивает руку, чтобы взять аппарат, поднося поближе. На экране пестрит уведомление от Инид, самолично подписавшейся в контактах провидицы как «Мое солнышко». На это Уэнсдей криво усмехается, смахивая заставку и переходя в диалог с волчицей, которая в сотый раз прислала селфи с неизвестным для медиума, но, по правде говоря, довольно красивым пейзажем. В Сан-Франциско солнечно, хоть уже и прохладно. В Нью-Джерси же, напротив, дождливо и пасмурно, как и на душе Аддамс последние несколько дней. Она отвечает на сообщение поднятым пальцем вверх, как, собственно, и на все предыдущие. Выключает телефон, вновь откидывая, так как не может больше ни минуты смотреть на сияющее лицо оборотня, обрамленное блондинистыми прядями, отливающими золотом в свете солнца. Она вновь укладывается на руки, погружаясь в легкую, беспокойную дрему.

***

Инид отправив очередное фото осеннего пейзажа, и получив в ответ уже начинающий раздражать, палец вверх, вновь оглядела окружающее пространство, радуясь хотя бы тому, что готка хоть как-то реагирует на ее сообщения, в отличие от того же Ксавье. Он присылал ей пару грустных смайликов, спрашивая про Уэнсдей, так и не прочитавшую ни одного его сообщения. Это прельщало, заставляя сердце радостно стучать в грудной клетке, придавая тем самым сил. Как же она скучала, как же, черт возьми, она тосковала по этой мрачной девушке монохромных оттенков, по звуку ее печатной машинки и шелесту листов, ее педантичности и тихому ворчанию на очередные выходки блондинки, по прямой осанке, по смуглым, на вид хрупким рукам, в которых по-настоящему таится удивительная сила. Им хочется поклоняться только за то, чтобы потом быть приласканной ими, чтобы они путались в волосах, царапая кожу головы кроткими ногтями, чтобы скользили по оголенным участкам кожи, вызывая мурашки грубостью подушечек пальцев, чтобы темные кисти контрастировали с ее более светлыми руками, переплетаясь в замок, даря так иногда нужную прохладу всегда горячему оборотню. Инид тихонько бредет по тропинке, всю укрытую ковром из листьев порой хрустящих под ногами. Воздух, влажный от недавнего дождя, отдает освежающим запахом петрикора, с довольствием, втягиваемым в ноздри волчицы, заставляя почувствовать себя немного свободней, чем дома, в его удушающей обстановке. Она все идет, предаваясь размышлениям, совершенно нехотя возвращаться к семье. Ругань матери, шум от братьев и гнетущее молчание отца высасывали из нее все силы, возвращая ее в детство, пугающее и неприятное. Осуждающие взгляды, постоянные нравоучения и полные презрения слова больно резали сердце маленькой Инид, оставляя на нем незаживающие шрамы, саднящие и кровоточащие, боль, от которых могла притупить только одна особа своим непроницаемым взглядом и кривоватым оскалом, едкими словами и пессимистичным настроем. Раньше это все казалось чуждым, отталкивающим, но теперь оборотень просто не знает, как жить без этого: без присутствия Аддамс под боком, без постоянного мельтешения где-то на периферии зрения Вещи, без запаха пыли, книг и чернил, без горечи во рту при виде темного как ночное небо кофе, без тихого мирного дыхания на второй половине комнаты. Синклер испускает тяжелый вздох, направляясь дальше по тропинке, возвращаясь к дому. К так ненавистному ей месту. Она медленно приоткрывает дверь, заглядывая, пытаясь выискать взглядом людей на кухне, и к счастью обнаруживает совершенно пустое пространство. Блондинка снимает ботинки, выпутываясь из легкого пальто, и плавно шагает по вечно скрипящему от старости паркету, находя на кухонном островке записку:   

Уехали в город за покупками.

Будем вечером.

Она радостно улыбается, уже представляя свой отдых в таком в последнее время желанном тихом моменте. Девушка не спеша плетется по лестнице на второй этаж, минуя пару дверей и исчезая за самой последней, увешанной табличкой с ее именем. Синклер прикрывает дверку, прислоняясь к ней спиной, скользя взглядом по заклеенным плакатами стенам прямо к открытому окну. Ветер проникает в него, колыша белесые занавески, принося в комнату прохладу, так приевшуюся ей со временем сожительства с Уэнсдей.

***

Аддамс просыпается ближе к вечеру. Ее голова гудит, а спина из-за сна за столом отдается глухой болью. Она оглядывается, подмечая розоватый закат из-за незанавешенного окна. Дождь утих, оставляя после себя только запах сырости. Птицы, вылезшие из гнезд после непогоды, звонко щебетали, отдаваясь резью в ушах. Взглянув на часы и с удивлением отметив, что проснулась за 10 минут до ужина, провидица не без труда встает, потягиваясь. Спина от движения хрустит, и девушка издает блаженный вздох, подмечая небольшое облегчение после разминки. Она открывает один из ящиков стола, шарясь в нем, находит таблетки, закидывает их, проглатывая, даже не удосужившись запить. Аддамс еще несколько секунд смотрит на развертывающуюся картину за окном и выходит из комнаты, спускаясь в обеденный зал. Там, как по струнке, уже сидят родители, любовно переглядываясь, на что девушка недовольно закатывает глаза. У кухонного островка стоит МАМА чему-то, поучая Пагсли, на плече которого сидит Вещь. Он, услышав неторопливые шаги, спешно спрыгивает и семенит к ней, приветствуя. Заметив неожиданный уход придатка, паренек разворачивается, следя взглядом за направлением руки, немного погодя встречаясь с нечитаемым взглядом сестры. МАМА тоже поднимает на нее взгляд, кротко кивая, на что девушка кивает в ответ. После того как придаток уютно устраивается у нее на плече, она бредет к столу, устало плюхаясь на стул. Она подпирает голову одной рукой, отводя взгляд от все еще мило воркующих родителей. Аддамс невольно представляет себя и Инид на их месте, тут же одергивая себя, мотая головой, чем и привлекает их внимание. - Все хорошо, Тучка? – ласково спрашивает отец, невесомо поглаживая руку Мортиши. Матриарх же пристально вглядывается в такой же темный, как у нее, взгляд, ничего не говоря. Уэнсдей это злит. Мортиша читает ее как открытую книгу, как бы ни было непроницательно ее лицо. После недолгой паузы Уэнсдей негромко отвечает: «Все хорошо, отец, просто небольшой застой в писательстве». - Ох, не переживай, мой скорпиончик. Я уверен, это скоро пройдет, – оптимистично говорит он, напоминая девушке интонацию ее нерадивой соседки. Она лишь испускает тихий выдох, кивая на его слова. Когда девушка поднимает взгляд на лицо матери, то видит легкую улыбку, которая говорит сама за себя. Мортиша знает, что дочь лжет и скорее всего, ей об этом нашептали духи, живущие в стенах особняка не один век. Аддамс отводит взгляд, говоря тем самым матери о том, что не намерена обсуждать это с ней. Через пару минут к столу подтягиваются Пагсли и МАМА, а после они все принимаются за трапезу. И если Уэнсдей до сих пор чувствует на себе пронзительный взгляд матери, то она просто его игнорирует.

***

Крики, шум и гам заполонили дом по приезду родителей с братьями. Синклер проснулась от громкого грохота, такого, что уж было, подумала, что дом сносят. На самом деле это просто мальчики, разыгравшиеся в коридоре между комнатами, спустили одного кубарем вниз по лестнице. Как он еще себе ничего не сломал, остается для нее большой загадкой. Полнолуние приближалось с неумолимой скоростью но, в отличие от братьев, от которых так и веяло энергией, переполнявшей их с головы до ног, Инид чувствовала себя уставшей. Кости ломило, а руки и десны так и чесались в преддверии непроизвольного выпуска то ли когтей, то ли клыков, а может, и всего разом. Из-за вот такого странного поведения блондинки мать постоянно косилась на нее, подозрительно принюхиваясь. И, если честно, ей был не совсем понятен этот жест. Плотно отужинав, скорей на словах, чем на самом деле, она не спеша мыла посуду, то и дело клевая носом. Сон присутствовал в распорядке оборотня, порой даже очень долгий, но похоже, он не приносил ей и капли удовлетворения и чувства отдыха. Замечтавшись, блондинка на миг прикрыла глаза, воображая себе, что сейчас сзади нее раздаются тихие шаги и ее талию обвивают прохладные миниатюрные руки, а на своем плече она ощущает легкое давление от положенной на него головы, шеей ощущая размеренное дыхание и слыша все тот же знакомый запах чернил и книг. Но все это видение не длилось долго, так как от созерцания столь желанной картины ее отвлек резкий возглас матери: - От тебя ничем не пахнет, – звонко констатировала она. Инид поначалу не понявшая, о чем вообще идет речь, заторможено повернулась, хмуро вглядываясь в недовольное лицо матери, так и застыв с намыленной тарелкой в руке. - Что? – тихо спросила оборотень, заставляя шестеренки в голове, наконец прийти в движение. - От тебя ничем не пахнет, – раздраженно повторила Эстер, – как я ни принюхивалась, совершенно не чувствую феромоны твоей волчицы, а значит, ты все еще не слилась с ней. Потому по своей воле на это полнолуние ты вряд ли превратишься. Ничтожество, - напоследок бросила женщина, оставляя девушку одну. В горле блондинки стоял ком, а глаза жгло, но она с упорством продолжала намывать тарелку, проглатывая слезы. Ее не столько огорчало несостоявшееся слияние, сколько то, что ее собственная мать после хоть и маленького, но проблеска надежды совершенно не верила в нее. Пару слезинок все-таки скатились по щекам Синклер, но волчица спешно утерла их предплечьем, как можно тише шмыгая носом. В ее голове писклявым детским голоском крутилась мысль:

«Хочу обратно в Невермор, к Уэнсдей.»

Маленькая Инид в ее голове канючила, заливаясь слезами, хотя внешне блондинка больше не пролила ни единой, выстраивая такое же бесстрастное лицо, как у Аддамс.

***

Медиум могла бесконечно врать совершенно не верящей ей матери, писать объяснительные и приводить факты, но она не могла делать это с собой. Вся эта подоплека теряла свои силы только при одной мимолетной мысли о ней, что не покидали ее с момента уезда из академии. Они порхали бабочками в животе и там же запутывали кишечник в узел. В самый первый день прибытия домой девушка была окутана тревогой, хотя ее лицо все еще было стоической посмертной маской. Аддамс, сидя в машине, чувствовала, как по ее спине стекают капли холодного пота, обрамляя руки, заставляя их противно липнуть друг к другу. Провидица была наслышана и о порядках оборотней, и о матери Инид, потому, отпуская ее из выпрошенных самой блондинкой прощальных объятий, прожигала дыру в родителях Синклер. Они старались выглядеть непринужденно, но в их глазах она видела определенно что-то нехорошее. После приезда Аддамс даже не удосужилась прийти на ужин, все время, сидя в своей комнате, и как дура, пялясь на телефон, ожидая весточку от блондинки. Она хмурилась так сильно, что Вещь, беспокойно бегая по столу, пытался ее подбодрить, но был выкинут в открытое окно. Когда через несколько часов пришло уведомление от Инид, она схватила телефон с такой силой, что тот жалобно заскрипел, но там лишь было сообщение с вопросом: «Такое, же ли красивое небо видит Уэнсдей?» - с фотографией, приложенной снизу. Ее сердце ухнуло вниз, а потом стремительно полетело к самому мозгу, похоже, окончательно выбив его ей. Девушка с силой плюхнулась на сложенные руки, держащие телефон. Ей хотелось рассмеяться, загоготать во весь голос, чтобы от этой песни сотрясся весь дом, но сдержалась, понимая, что родители девушки могут начать действовать не сразу. Но проходили дни и недели. Каникулы подходили к концу, и с ним пришел конец сообщениям Синклер. Ни весточки, ни словечка, ни единого чертового смайлика! Уэнсдей ходила кругами, прикусывая большой палец почти до крови, и хмурилась, так что мышцы лица изнывали от боли. Тревожность. Вот что преследовало Аддамс на протяжении всех этих дней. Это чертово, пожирающее всякий здравый смысл ощущение, что что-то не так. Подавлять его было сложно, даже невозможно. Только на миг забываешь об этих мыслях, ураганом кружащих в голове, как в новом приступе появляются десятки новых. Сейчас ее череп готов был взорваться. Дыхание сбилось, а половицы жалобно поскрипывали под тяжелыми шагами. Секунда, две, три – и она срывается, хватает телефон и набирает Синклер. Гудок, два, три, и, наконец, девушка слышит шорохи на заднем фоне и тяжелое дыхание в трубке. - Уэнсдей? – хрипло доносится из динамиков. Аддамс ощутимо выдыхает. Она и не заметила, как перестала дышать, набирая блондинку. Но она молчит, совершенно не зная, что делать дальше, просто застывая посередь комнаты и дыша Инид в трубку. Руки подрагивают, лицо залил неловкий румянец. - Уэнс? – вторит блондинка обеспокоенно. – Ты тут? – спрашивает она. - Я… да, – с трудом произносит Аддамс, прокашливаясь. Чувства в груди набухают, превращаясь в снежный ком, разрастаясь по организму, вытесняя всякие мозги напрочь. - Что-то случилось? – выдыхает Синклер, переворачиваясь в кровати. Ранее дремавшая блондинка не на шутку перепугалась, когда медиум самолично набрала ей. Она садится, опираясь на подушки, и терпеливо ждет ответа. - Ты не писала, – сипло, сама себе не веря, говорит Уэнсдей. Ей хочется ударить себя за то, что она так глупо звучит сейчас. В трубке слышится приглушенный смех, а после: - Ты беспокоилась? - подразнивая, спрашивает та, что заставляет чувствовать себя столь ничтожно. - Нет! – резко, даже для себя, отрезает брюнетка, потом мягче добавляя: – Вещь… Это он беспокоился. Она сжимает свободную руку в кулак, пытаясь успокоиться. - Хмм, вот как, – немного расстроено звучит Синклер. – Значит только Вещь? – подначивает, манипулирует. Аддамс чувствует это всеми фибрами своей души, но все равно попадается на удочку, бросая: - Я тоже, – а потом резко вешает трубку, оседая на пол, пряча алое лицо в коленях. Через несколько минут от Инид приходит сообщение: – Ты приедешь? - «Как будто у меня есть выбор», - гласит ответ. И правда, есть ли у нее хоть малейший выбор или шанс избежать чар этого несносного оборотня?