Капитан принца

Лололошка не помнил, как оказался на королевском корабле. Мысли блуждали где-то далеко, за горизонтом, пока сильные руки отца уверенно вели его сквозь кипящий город. Они шли мимо таверн, насквозь пропитанных рыбьим жиром, мимо шумных переулков, где торговцы, перекрикивая друг друга, норовили ухватить прохожего за рукав. Ло не слышал хриплого крика отца, разгоняющего толпу; не видел, как под ногами закачались ненадежные сходни; не почувствовал, как корабль, тяжело вздохнув старыми парусами, оторвался от берега и начал свое мерное покачивание на волнах. В голове у Лололошки застряла одна фраза. Она прокручивалась снова и снова, как заевшая пластинка, — царапая по нервам, повторяясь, не давая ни секунды передышки: «Ло, ты изменил меня. Рядом с тобой мне хочется дышать. Ты тот, кто делает меня живым. И тот, с кем я готов отправиться хоть в Марианскую впадину.» Голос Джона тогда звучал непривычно нежно — и в то же время давяще, как тяжелое, душное одеяло. Ло пытался думать о чем-то другом, но мысли, словно бумеранги, возвращались к самому концу. К той последней, самой страшной и одновременно странно греющей фразе: «Я люблю тебя, принц.» Ло не знал, как на это реагировать. Он знал только одно: он поступил неправильно. Эгоистично. Ужасно. Отвратительно. Он это знал, но боялся признаться самому себе. Боялся признаться отцу. Боялся признаться Джону. Он не равнодушен к капитану. И нет смысла говорить обратное. Но произнести это вслух — всё равно что нырнуть в открытый океан, где под зеркальной гладью прячутся ледяные течения, давящая толща воды и неведомые тени, от которых перехватывает дыхание. Ло — трус. Он боится будущего. Будущего, которое может не наступить, если отец узнает правду. — Лололошка. «Если отец узнает — он не примет, не поймет. Он ненавидит пиратов. А Джон к тому же похитил меня». — Лололошка. «Он, наверное, ужасно волновался. Не спал ночами. Нельзя подвергать его еще большей тревоге и...» — Лололошка! Голос короля пробился сквозь вату, наконец, достигнув сознания принца. Ло вздрогнул всем телом, словно его окатили ледяной водой, и поднял на отца напуганные, полные какой-то недетской тоски глаза. Тадмавриэль сидел перед ним на корточках, вглядываясь в лицо сына — пытаясь разглядеть хоть искру того живого, озорного огонька, что всегда горел в его глазах. — Ты... Как ты себя чувствууешь? — спросил король, и его тяжелая, но бережная рука легла на плечо Ло, согревая. Ло не сразу понял, о чем речь. Смысл вопроса доходил до него медленно, сквозь тягучую патоку, заполнившую сознание. Всё ли с ним в порядке? Как он себя чувствует? — Нормально, — бросил он тихо, безжизненно, и тут же снова провалился в мучительные раздумья. Король нахмурился. Долго, внимательно смотрел на сына, и в его взгляде читалось: «Не верю». Но он лишь тяжело выдохнул и кивнул, прежде чем подняться. — Мы приплыли, — коротко сказал Тадмавриэль и протянул Лололошке широкую ладонь. Ло принял помощь, цепляясь за отцовскую руку как за якорь, и наконец огляделся. Они и правда были дома. В родном Аквилоне. Королевство, казалось, даже не заметило его отсутствия: высокое солнце заливало светом знакомые крыши, люди сновали по своим делам, а совсем рядом, лениво облизывая причальные сваи, мерно дышал прилив, нагоняя запах водорослей. Ло сделал шаг по сходням, и нога коснулась привычных, выщербленных временем досок причала. В лицо пахнуло смесью старой смолы, мокрого камня и йода — запах дома, от которого внутри всё сжалось в тугой комок. Отец шел чуть впереди, широкоплечий, напряженный, как тетива перед выстрелом. Ло знал этот шаг: король не оборачивается, когда зол. Но сейчас он не оборачивался, потому что боялся увидеть в глазах сына то, что видел в своих последние пару дней. — Мы поговорим, — глухо бросил Тадмавриэль, не сбавляя шага. — Но не здесь. Город жил своей привычной, безмятежной жизнью. Рыбаки разгружали сети, дети с визгом бежали за хлебом, старуха у фонтана, сверкая глазами, пересказывала соседке свежие сплетни. Никто не знал, что принца только что вернули из пиратского плена. Никто не знал, что сердце Лололошки осталось там — на чужой, пропахшей порохом палубе, в тесной капитанской каюте, где свет керосиновой лампы рисовал на стенах танцующие тени, и где впервые в жизни его назвали не «ваше высочество», а просто — Ло. * * * Замок встретил тишиной. Слишком гулкой, слишком пустой. Казалось, даже камни здесь затаили дыхание, чувствуя надвигающуюся грозу. Слуги бесшумно скользили по коридорам, кланялись и тут же исчезали, растворяясь. Король жестом велел всем выйти из малого тронного зала, и когда последняя тяжелая дверь закрылась с глухим, похоронным стуком, на секунду стало слышно, как потрескивает огонь в масляных лампах, отбрасывая на стены гигантские, дрожащие тени. — Говори, — сказал Тадмавриэль тихо. Это было страшнее любого крика. Ло молчал. Слова застревали в горле, как рыбьи кости, — острые, царапающие, мешающие дышать. — Я не знаю... что говорить, — выдавил он из себя, глядя в пол. — Правду, — голос отца дрогнул, потерял стальной блеск. — Хотя бы раз. Хотя бы мне. Ло поднял глаза. Король стоял к нему лицом, и впервые за много лет Ло увидел не монарха. Увидел отца, у которого на лбу залегла глубокая морщина, а под глазами залегли синие, изнуренные тени. Человека, который не спал несколько ночей. — Он... не причинял мне зла, — тихо начал Ло, чувствуя, как каждое слово дается с трудом. — Он был добр. — Он пират, — отрезал Тадмавриэль, и в голосе снова зазвенел металл, ставя жесткую границу. — Он похитил тебя. Ты понимаешь, что это значит? — Я понимаю, что без него я бы сбежал сам! — вырвалось у Ло громче, чем он хотел. Слова прозвучали как выстрел в этой гулкой тишине. Тишина рухнула, накрыв их обоих тяжелым, давящим одеялом. Король непонимающе нахмурился и его лицо стало белым, как мел. — Что ты сказал? Ло понял, что проговорился. Однако обратного пути не было. Отступать некуда. — Во дворце мне было невыносимо, — выдохнул он, чувствуя, как внутри все холодеет от отчаяния и решимости. — Я задыхался здесь. Я жаждал приключений, и он мне их показал. Он украл меня, это правда, но он же так и не попросил у тебя выкупа, да? Король молчал. В зале стало слышно дыхание принца — частое, сбивчивое, как у загнанного зверька. — Ты хочешь сказать... — начал Тадмавриэль, и голос его дрогнул, превратившись в шепот. — Что сам хотел уйти от меня? Ло замер. А потом сделал то, чего не ожидал сам: шагнул вперед и обнял отца. Король вздрогнул, словно его ударили, его руки на секунду повисли в воздухе, но через мгновение тяжелые, сильные ладони легли на спину сына — осторожно, бережно, будто боялись раздавить. — Не от тебя, — прошептал Ло в плечо отцу. — От правил. Но я знаю, что поступил неправильно с тобой. Прости меня, пап... Тадмавриэль не ответил. Только крепче сжал сына, уткнувшись подбородком ему в макушку, и закрыл глаза, пряча навернувшуюся влагу. * * * Ночь пришла в Аквилон неожиданно — синяя, бархатная, тягучая, с примесью сырости от близкого океана. Ло лежал на кровати в своей старой спальне, и потолок, украшенный лепниной, казался ему слишком низким, давящим. Всё здесь было слишком: слишком знакомо, слишком душно, слишком правильно. Он не спал. И не хотел. Мысли ворочались в голове, как тяжелые рыбы в тесном аквариуме, сталкиваясь и разбивая стекло изнутри. Отец. Джон. Отец. Джон. И между ними — он сам, маленький, трусливый, застрявший в щели между долгом и желанием, между спокойной гаванью и открытым морем. Ло сел. Скинул ноги с кровати. Пол был ледяным — холодный мрамор, помнивший его босые ступни еще с тех пор, когда он бегал по утрам будить отца. Теперь он шел к балкону, потому что в комнате кончился воздух. Дверь на балкон открылась с тихим, жалобным скрипом. Ночной ветер ударил в лицо — соленый, живой, своенравный, совсем не похожий на затхлую, пропахшую воском тишину замка. Ло вдохнул глубоко, как перед прыжком в воду, и положил руки на шершавые каменные перила. Внизу, далеко внизу, спал город. Кое-где мерцали редкие, одинокие огни — возможно, в портовой таверне, возможно, у рыбака, который никак не мог уснуть после шторма. А еще дальше, за черной лентой причальных свай, простиралось море. Бесконечное, вольное, темное. Там, где нет ни стен, ни запретов, ни титулов. Ло смотрел на горизонт, чувствуя, как ветер треплет волосы. Он не ждал ничего. И поэтому он не сразу заметил фигуру, стоящую чуть левее, в густой тени колонны, прямо рядом с ним. Ло подскочил, словно получив разряд тока. Сердце ухнуло в пятки, он отшатнулся и уперся лопатками в холодную стену, испуганно вглядываясь в темноту. Его страх исчез так же внезапно, как и появился, когда незнакомец шагнул вперед, выходя из тени в лунный свет. Это был тот, чувства к кому Ло упорно отрицал с самого их зарождения. Это был тот, чей хрипловатый голос и пристальный взгляд заставляли сердце Лололошки биться с невероятной, пугающей скоростью. Джон, мать его, Харрис. Чем там вообще занимается их стража?! Джон выглядел непривычно встревоженным. Его быстрые, взволнованные глаза жадно бегали по фигуре принца, словно выискивая раны, скрытые одеждой. — Ты опять пробрался в покои принца, — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Ло, чувствуя, как к лицу приливает жар, и натягивая на лицо неловкую, дрожащую улыбку. — Если отец узнает... — Я хотел убедиться, что ты в порядке, — вдруг сказал Джон, и голос его прозвучал непривычно хрипло, сорванно, будто он всю ночь кричал в шторм. Казалось, он хочет подойти ближе, но боится. Боится, что Ло снова сбежит, растворится в воздухе, как видение. И на принца обрушилась тяжелая, давящая вина. Он сбежал, даже не попрощавшись, оставив всё на полуслове, а сейчас стоит и делает вид, словно ничего не произошло. — Прости меня, Джон, — сорвалось с его губ быстрее, чем он успел подумать, — Я поступил ужасно. Я трус, я идиот, я... Слова застыли в воздухе, когда Ло неожиданно почувствовал на своих руках тепло. Грубые, мозолистые, но такие осторожные пальцы Джона коснулись его ладоней с таким трепетом, словно он держал пойманную бабочку. И сейчас, только сейчас, туман в его голове окончательно развеялся. Джон проделал весь этот путь. Не побоялся, пробрался в королевскую башню, зная, что его могут казнить на рассвете. Он сделал это только потому, что хотел убедиться, всё ли в порядке с Ло. Просто потому, что хотел его увидеть. Потому что невероятно, бесконечно его любил. И, воодушевленный этим отчаянным, смелым порывом, Ло подался вперед. Он понял, что тоже хочет показать Джону, что ему не всё равно. Понял, что хочет пойти с ним наперекор всему — королям, законам, целому миру, — лишь бы быть рядом. Тоже хочет показать, как сильно любит. Поцелуй вышел быстрым, неловким и смазанным — их зубы едва не стукнулись. Однако, когда Ло отстранился, сгорая от стыда, Джон смотрел на него так, словно перед ним было единственное чудо во всей вселенной, способное спасти его от любых бурь. — Ты поцеловал меня, — прошептал Джон, совершенно не веря в сказанное. В его глазах, привыкших к соленому ветру, плескалось что-то невероятно светлое и уязвимое. Принц будто бы только что вышел из транса. Комментарий капитана заставил его щеки вспыхнуть ярким, обжигающим пожаром, который было не скрыть даже в лунном свете. — Что?! Нет!... Это ты меня поцеловал! — вскрикнул он громче, чем следовало, испуганно косясь в сторону двери, но в ответ получил лишь довольную, сияющую, немного ошалевшую улыбку. «Дурак», — невольно пронеслось в голове принца, но в этот раз слово было наполнено не раздражением, а нежностью. Он и сам чувствовал, как на его губах расплывается не менее глупая, счастливая улыбка.