everything closes in winter

ты говоришь ‘спасибо, спасибо, спасибо’

(…) потому что именно это ты говоришь

когда незнакомец выходит из лета

и предлагает тебе прожить еще час”

̶

  Оушен Вуонг

      Конечно, они должны его ждать. Как и на каждое мероприятие, с тех пор как они знакомы, каким бы неформальным оно ни являлось. От похода на спектакль до семейного завтрака — Чимин никогда не приходил вовремя ни в одно место, где его ждали с заведенной машиной или накрытым столом. Ни на Рождество, ни на Пасху. Даже на собственный день рождения. Это — одно из немногих правил вежливости, которому он уделяет лишь мимолетное внимание. Возможно, чтобы компенсировать свою щепетильность относительно других социальных протоколов, а возможно, просто ради удовольствия хоть раз в жизни сделать выбор в пользу чего—то. Несмотря на электронные письма его отца, который в своих многочисленных постскриптумах был полон решимости попросить его исправить эту отвратительную привычку распоряжаться чужим временем. Но Чонгук только что выиграл пари у мамы и Хёна о том, что месяц, который семья каждый год проводит в бухте, станет исключением, и теперь в заднем кармане его шорт лежит ещё пятьдесят тысяч вон. В его планы не входит жаловаться. По крайней мере, не прямо перед проигравшими.       И когда огни красной машины мелькают за стальными воротами главного входа, за оливковым садом, видимым со стола, где они ужинали последние два вечера, никто даже не смотрит на часы. Потому что присутствие Чимина не требуется, оно приветствуется. Мама вытирает рот бумажной салфеткой и машет в ответ, вытягивая руку. Машина отвечает миганием фар, а Хён бежит снимать цепочку, удерживающую ворота вместе. Скрип петель попадает в ритм приглушенной музыке по радио, и, прежде чем машина обходит периметр дома по направлению к гаражу, четыре гудка желают им при ят но го.  Когда скрежет ручного тормоза прерывает ночную тишину, знакомый смех возобновляет мелодию.       Чонгук — единственный, кто не встал, чтобы его поприветствовать. Он как раз вгрызся в куриную ножку, когда тот пришел, а он терпеть не может есть холодным блюдо, которое должно быть горячим. Он слышит как Чимин отвечает на вопросы о своем путешествии по Азии, и о результатах последнего экзамена. Он провел последнюю неделю в Тайване со своими друзьями по колледжу. Или в Таиланде. Чонгук не слушал, когда Хён рассказывал об этом ранее, и теперь в этом гвалте голосов и приветственных чмоков не различает названия какой—либо соседней страны. Понятно лишь то, что, по—видимому, это было в честь завершенного года с отличием. Чонгук слизывает соус с большого пальца. Наконец он слышит, как они втроем направляются по гравийной дорожке к крыльцу. Когда он поднимает взгляд, Чимин улыбается ему, превращая глаза в две щелки. Первое, что замечает Чонгук — он похудел. Как рукава его рубашки болтаются в объеме, и как заострилась его челюсть. Второе он замечает, когда Чимин снимает свою шапку под светом фасада: он покрасил волосы. Блондин. Чонгук указывает на это куриной косточкой, не говоря ни слова. Чимин поправляет волосы и они падают ему на лоб, чистые и блестящие, как пшеница.       «Вытри рот и обними меня».       Чонгук набивает щеки мясом и подчиняется. У него даже голос другой? Но они не так давно виделись. Он бы заметил это месяц назад на дне рождения мамы. Чонгук собирается обнять его коротким движением за плечи, которое он отточил с друзьями, но Чимин обвивает его шею так, что Чонгук едва ли не сносит поднос с брокколи. Он всегда опасается встречаться с ним с тех пор, как Чимин уехал в колледж два года назад. Расстояние разрушило их общие привычки, и Чонгук уверен, что без рутины нет доверия. Но Чимин все еще пахнет Чимином, тем парфюмом с инжиром и розой, который он покупает с тех пор, как они познакомились, и благодаря его аромату чувство дома возвращается на свое законное место в проявлении доверия. Чимин — это знакомая территория. Его губы всегда блестят от бальзама, а руки мягкие от крема, который он наносит каждый час, чтобы костяшки пальцев не шелушились. Единственное, что меняется – это количество сережек в каждом ухе – он видит две новые на хряще – и музыкальные рекомендации, иногда в виде виниловых пластинок, которые он покупает на базаре по соседству, иногда в виде персонализированного плейлиста. «Kookie pt9» был последним. Это тот, который Чонгук слушает чаще всего, но он не хочет поощрять использование данного прозвища, поэтому так и не поблагодарил его.       «Ты все еще растешь?»  ̶  приглушенно говорит Чимин ему в плечо. «В прошлый раз мне не приходилось вставать на цыпочки».       Он не знает, что ответить. Может, дело не в том, что Чимин похудел, может, он сам просто стал выше. Правда в том, что пару месяцев назад Чонгук заболел и несколько дней пролежал в постели, и в том, что, когда это случалось с ним в детстве, он подростал. Но мама говорит, что это миф. Он также делал упражнения дома с историческими энциклопедиями Хёна. И хотя ему никто ничего не сказал, он уже видит новые тени мышц на плечах. Теперь, когда край руки Чимина перемещается от собственной головы к его, Чонгук задается вопросом, заметит ли Чимин какие—нибудь перемены. Вполне вероятно, что да. Он всегда замечает такие вещи. Но Чимин просто откидывает в сторону прядь темных волос, которая выглядит так, будто она весь день не вылезала из—за уха, и отмечает, что никогда не видел волосы Чонгука такими длинными. Чонгук отвечает, что теперь его концы вьются, когда он выходит из душа.       «Ты плохо питаешься в колледже», — говорит мама, обхватывая запястье Чимина и умудряясь коснуться большого пальца средним.       Чимин входит в дом, чтобы обустроиться, и уносит с собой и свой запах, и свой чемодан. Конечно, им придётся подождать его еще немного, даже если он уже приехал. Но курица не ждет, и Чонгук тоже.

***

      И когда он поднимается наверх, чтобы лечь спать, Чимин уходит. А Чонгук спускается на три этажа вниз на кухню, чтобы положить принесенное им апельсиновое мороженое в морозильник. Оказавшись один в их общей комнате на чердаке, он занимает верхнюю кровать. В этом году он был готов уступить ее, но, поскольку Чимин ушел со своими друзьями, даже не распаковав вещи, демократическое голосование с единственным участником в его лице вынесло вердикт в собственную пользу. Деревянная конструкция скрипит под его весом. Он всегда ненавидел наклонный потолок чердака: ночью он не видит ему конца. Только вереницу из флуоресцентных звезд на открытых стропилах, которые Чимин, должно быть, приклеил, когда был ребенком. Если он вытянет левую ногу вверх, он сможет коснуться некоторых из них большим пальцем ноги.       Иногда, много лет назад, Чимин забирался на его матрас, и они играли, рисуя в воздухе слова, а потом угадывали их. В дни полнолуния они писали их на спинах друг друга. А потом Чимин засыпал рядом с ним, прежде чем вспоминал, что нужно вернуться вниз. Сегодня Чонгуку скучно, и он злится, что луна в убывающей четверти. Лето для того, чтобы семья перестала состоять из троих. Это месяц, забронированный заранее. Так было с тех пор, как незадолго до его пятнадцатого дня рождения мама познакомилась с Хёном, и Хён предложил ему будущее и этот деревенский дом на каникулы. Когда Чимин все еще был привязан к ним и проводил попеременно недели между домом, где они все жили, и домом своей матери. До того, как он уехал жить в свой кампус, полный плюща и людей, которые отвечают «уи».       Может быть, он просто ненадолго вышел, чтобы повидаться с ребятами. Поздороваться, пообщаться и вернуться. Чонгук виделся с ними на днях, пока Чимин кутил по Азии с тем парнем. С тем, кого Чонгук ненавидит. Он слушал импровизированные куплеты Юнги и выставил себя дураком, пытаясь победить его в рэп—баттле. Он придумал шутку про прямоугольный рот Тэ и каждый день пробовал очень странное мороженое из киоска Джина. В тот день, например, он заказал лавандовое и отдал его Наму, потому что оно было на вкус как одеколон.       Чонгук со вздохом опускает ногу от наклеенных звезд и пружинит на матрасе. Это первый год, когда он чувствует, что у него есть что—то общее с бандой Чимина. Может быть, теперь, когда ему наконец—то девятнадцать, они начали воспринимать его всерьёз. Он мог бы пойти с ними сегодня вечером, но он предпочитает дать Чимину пространство. Ну, и Чимин также не предложил присоединиться. Чонгук ставит перед собой одиночную цель — считать секунды до его возвращения. Когда он услышит его, он разделит число на шестьдесят и назовет количество минут, которое потребовалось Чимину, чтобы вернуться. Чимин назовет его чудаком, а Чонгук услышит привычный топот по чердаку.       Чонгук засыпает на восемьдесят второй минуте.

***

      В любое время года мама не упустит возможности поставить на стол горячий суп или добавить щепотку соли во все блюда по рецептам Хёна. Она не требовательная или особенно капризная женщина в домашней сфере. Она не убирает его локти со стола. Она не гладит пижамы. Единственное, что она ненавидит — это есть после часа дня. Вот почему все привыкли крутиться как белки в колесе, чтобы накрыть стол на пять минут раньше. В двадцать минут второго тапки Чимина шлепают по лестнице. Его челка вздымается, торча на одном виске, как маленькая ручка, и после хриплого извинения он целует маму в макушку. Чонгук моргает, потрясенный, что не чувствует напряжения в воздухе. Ладно, может, никто и не сердится. Может, мама не придерживается никакого расписания летом, а может, это просто он все придумал, сидя за столом. Но эй, они все могли так поступить, нетерпеливо ожидая среди всех этих аппетитных ароматов пасты.       Хён спрашивает о бабушке Тэ, и Чимин сообщает ему, что она умерла в апреле, в то время как внуки помогали собирать клубнику. Мама замечает, что видела Тэ в саду родителей в день приезда, когда проходила мимо по пути на рынок. И что он был похож на европейского актера из 1940—х годов. Чимин отвечает, что это не из—за траура, а из—за носа. Затем он опускает два пальца в стакан с водой Чонгука и приглаживает свои дикие пряди. Чонгук хмурится. Вчера вечером волосы выглядели почти белыми, но блонд выглядит на нем естественно. Пока проходят минуты и звенит посуда, разговор переходит на обсуждение, правда ли, что в мандаринах заводятся черви, если есть их не по сезону.       «Чонгук—а», — и он подчеркивает «а», — «ты нарочно меня игнорируешь?»       Рука Чимина зависла над столом. Он указывает на соль, или на хлеб, или на графин с водой. Он его не слушал. Чонгук решает взять соль.       «Хлеб»       Когда наступает время десерта, Чонгук заглядывает в морозилку и видит одинокий фруктовый лед среди пакетов с мясом. Тот, который Чимин не съел вчера. К тому времени, как Чонгук садится на гамак на заднем дворе, остается только палочка. Чимин все равно оставил бы его недоеденным. Он посыпает их корицей, а затем жалуется, что у него чешется язык, и просит Чонгука доесть. Солнце создает резкие тени на каменном полу террасы. В воздухе все еще витает запах мятного чая, который мама заварила после обеда, и в покачивании кресла Чонгуку снится, что он присутствует на похоронах бабушки Тэ. Он не знал, что она умерла. Тэ не сказал ему, а Чонгук не спрашивал. У него пока нет с ребятами особо близкой связи. Он все еще новенький. Они все учились в одной школе, а некоторые даже знали друг друга с детства. А когда Чимин уехал, до того, как его семья и семья Чонгука смешались, они поддерживали связь и встречались каждое лето. Это маленький городок, здесь легко сплести паутину.       Во сне ряд маленьких пауков обвивает его лодыжку белыми нитями. Когда Чонгук просыпается, нога, которую он оставил на солнце, горит. А двадцать три ступеньки спустя он едва может распахнуть дверь спальни, потому что Чимин оставил свой чемодан широко открытым, как книгу. Ручка втыкается ему в ребра, когда он толкает дверь плечом, и когда ему удается протиснуться в щель, его встречает спина Чимина на верхнем ярусе.       «Это моя кровать», — говорит Чонгук. У него не хватило приличия отрегулировать сатури или проверить, не спит ли он; к счастью, Чимин мгновенно поворачивает голову. Белый наушник соединяет его с телефоном в руке. Он готов поспорить на свою шею, что тот смотрит канал с современными танцами.       «Куки», — зевает Чимин.       «Я хочу спать».       «Ложись на мою».       «Ложись на свою».       Чимин садится и смотрит на него несколько секунд. Он проверяет, злится ли Чонгук. Он может определить это по тому, как Чонгук хмурит брови, поэтому он пытается их расслабить. Ему просто жарко, он хочет спать, и у него чешется правая нога.       «Я привез тебе кое—что из Таиланда».       Столица Бангкок. Граничит с Камбоджей, Лаосом, Малайзией и Бирмой. Тропический климат. Самая важная река — Чао Прайя.       «Алкоголь?»       Чимин замирает, спускаясь по лестнице.       «Я всегда забываю, что тебе уже девятнадцать».       Прощай, алкоголь,  ̶ делает он вывод. Когда Чимин подходит к чемодану, Чонгук снова завоевывает свой матрас. С закрытыми глазами он слышит только звук расстегивающихся карманов и то, как несколько книг падают на пол. Он уже представляет, как у его ног вырастает небольшая башенка новых романов, которые у Чимина никогда не будет времени прочитать. Он точно не купил ему книгу. Последняя, ​​которую он дочитал до конца, прежде чем потерял интерес, была в начальной школе. Чимин знает, что ему сложно сосредоточиться настолько, чтобы прочитать больше четырех страниц подряд. Как бы сильно его ни увлекала история, как бы сильно он ни стремился перестать обращать внимание на любые раздражители, которые просачиваются сквозь щели в окружающем мире. Если его перестает беспокоить запах страницы, он начинает отвлекаться на то, как ощущается обложка. Он не может отключиться от осязаемого мира. С закрытыми веками он чувствует что—то у своего лица. Кожаный шнурок качается над его носом, как маятник часов, а с веревки свисает кошачий глаз.       «Мой любимый цвет. Именно этот оттенок желтого», — бубнит Чонгук, внимательно разглядывая ожерелье. Взгляд перемещается с ладони на глаза Чимина.       «Я знаю. А это мое», — он указывает на шнурок, уже свисающий с его шеи. Сиреневый камень покоится у него на груди. Чимин выглядит так, будто собирается что—то добавить, но улыбается и почесывает впадину между губой и носом. «Можно я буду спать там с тобой?»       «В такую ​​жару?»       «Мы можем прыгнуть в воду позже».       Чонгук надевает ожерелье. Впервые с приезда в бухту он улыбается без усилий. Он не помнит, почему был расстроен вчера или сегодня. Вечер находит их спина к спине, когда телефон Чимина начинает вибрировать.

***

      Не хватает только Джина, потому что он уходит с работы только к ужину. Летом кафе—мороженое на площади, полной кошек, становится самой большой туристической достопримечательностью в деревне. А в этом году, судя по количеству незнакомых лиц, кажется, оно обрело популярность даже в соседних. Ребята решили подождать его у озера; одни – на ступенях, образованных руинами храма, другие –  в ледяном озере, куда можно войти только пьяным или от скуки. Нам издает радостный возглас, который прерывается к концу, когда рыба касается его голени, и убегает обратно на берег. Озеро соединено с океаном, и двенадцать лет назад акуленок укусил миссис Ли за сандалию. Она всегда показывает на свои опухшие лодыжки, когда ее спрашивают, как у нее дела. Юнги жалуется, что намочил сигарету, когда проходил мимо, а Нам трясет волосами, как собака, чтобы забрызгать его еще сильнее.       Тэ снимает рубашку, Чонгук следует его примеру. Чимин бежит на несколько шагов впереди, но он не снимает ничего из одежды. Смех вторит цикадам. Чонгук уже четвертый день в бухте, но он еще не купался в озере. Дни он провел, помогая Хёну убирать комнаты и сопровождая маму на рынок. По вечерам он встречается с ребятами. И с девушками, вспоминает он, когда те появляются на вершине холма. Они – словно пастельные картинки посреди охристой палитры поля. Они похожи на фей. Хана в фиолетовом. Вчера его познакомили с двумя другими, но он забыл их имена. И ребята, кто в озере, приветствуют их, поднимая руки в танце капель, а у Чонгука бегут мурашки. В озерах есть стремительные потоки. Научился ли Чимин плавать? Когда он поворачивается, чтобы спросить его, тот уже стоит рядом. И он улыбается ему как—то лукаво. Как будто между ними есть какая—то шутка, которую Чонгук упустил из виду. Он может сказать это по двум маленьким морщинкам, образовавшихся под его ресницами.       Прежде чем он успевает удовлетворить свое любопытство, из маленькой колонки Нама раздается экспериментальный рэп. Колонка сделана из пластика, и качество звука не самое лучшее, но это заставляет Хосока начать трясти плечами, а остальных – подпевать хором ритмичных восклицаний. Это последний трек Юнги, записанный в его гараже. Поскольку он заполнил пространство надувными матрасами, его голос звучит не так металлически. Но летом там невыносимо жарко, говорит он. Мелодии не так много: Юнги все еще учится играть на пианино. Но Чонгуку это нравится, потому что, когда он ошибается, он смеется в микрофон и продолжает. Ему не нужно перезаписывать, это будут слушать только его друзья. Хотя Чонгук подозревает, что для него не составит большого труда отправить трек продюсеру в таком виде. Юнги — парень, который кажется столь же стабильным, сколь и отсутствующим. Когда Чонгук бросает взгляд на Чимина, тот уже на берегу, мокрая футболка прилипла к изгибам его спины.

* * *

Хана показывает ему селфи, которое она сделала с мороженым того же цвета, что и ее платье. «Оно было с фиалковым джемом», — щебечет она. Чонгук не понимает эту новую тенденцию делать мороженое со вкусом цветов. Слева от него Чимин разговаривает с Хосоком, и если он прищурится, то увидит, как влага с его одежды испаряется на солнце. Когда Чимин замечает, что Чонгук смотрит на него, он показывает ему язык. Только когда они возвращаются домой, около одиннадцати часов, две маленькие морщинки снова появляются под его ресницами. Чимин идет перед ним спиной вперед, не падая. Чонгук хмурится: Чимин часто так делает, когда хочет о чем—то спросить.       «Мне сказали...», — напевает он. И Чонгук торопливо развязывает узел между бровями, как будто это может развязать и подразумеваемый вопрос. Может быть, если он будет молчать, Чимин будет молчать, пока они не вернутся домой. Так оно и случается.

* * *

      Ему нравятся застольные разговоры мамы и Хёна после ужина. Он просто слушает их, не добавляя ничего более конкретного, чем утвердительное мычание. Когда его спрашивают, он отвечает, что зимой ему больше нравится шоколад, а летом — соленая еда. А когда ему не хочется вступать в разговор, он считает мотыльков, которые порхают вокруг лампочки на крыльце. Пять. Через час – восемь. Когда его спрашивают, почему он сегодня не идет гулять, он отвечает, что хочет посмотреть фильм на ноутбуке и обсудить его с друзьями. Это лишь наполовину ложь. Он собирается посмотреть его в одиночестве. Но нет ничего лучше, чем несколько минут болтовни о бесконечном списке приложений для чатов, с помощью которых его поколение изменило общение, и это отбивает у мамы и Хёна интерес к расспросам. В последнее время ему нравится бессодержательность фильмов Ромера. Она напоминает ему, что жизнь везде одинаково примитивна, от Парижа до Пусана. Позже, когда главный герой подслушивает разговор двух незнакомцев о зеленом свете, который можно на мгновенье увидеть в небе на побережье, Чонгук вспоминает и понимает, что да, он тоже когда—то его видел.

***

      Седьмой день седьмого месяца по корейскому лунному календарю — его любимый день в году, даже без папы. Тем более, теперь именно мама печет пирожные с красной фасолью. И они не такие вкусные, как у папы, и менее сладкие, но это наименьшая из его забот. Ему нравится, что они не перестали праздновать Чильсок. Что папа ничего не отнял у них, когда его не стало. Что все осталось позади, и что мама тоже решила остаться прежней всецело. Что они все также каждый год вместе ищут Большую Медведицу и спорят, имеет созвездие форму колесницы или ковша. Сегодня днем ​​мама испекла для их друзей дополнительную выпечку. Это первый раз, когда Чонгук собирается попросить о дожде.       Жизнь сильно изменилась с тех пор, как ему исполнилось двенадцать. Но он благодарен, что Хён есть в их жизни. Он хороший человек, преданный мужчина. Искренне щедрый. Он не пытался расположить к себе Чонгука, а просто спросил, хочет ли тот узнать его поближе. Чонгук пожал плечами и сказал, что не станет усложнять ему жизнь. Он ничего не имел против человека, который принес в их дом больше цветов и фруктов. Он просто не стал называть его папой. Не из—за чего—то личного, а потому что папа был папой, а Хён был Хёном. И не имело смысла, чтобы папа перестал быть папой только потому, что он умер. Папа всегда будет папой, даже если он больше не будет присутствовать на Чильсоке. Он не хотел другого отца. Ему не нужен был еще один. И Хёна это устраивало.       «Еще нет», — говорит он Чимину, когда тот заглядывает под ткань, лежащую на корзине.       «Но я не завтракал. И не обедал».       Вчера он вернулся домой поздно и пах травкой. И он ударился о скошенный потолок чердака, а затем о быльцу двухъярусной кровати. А совсем недавно, когда они убирали со стола, и мама поставила тарелку с едой для Чимина на кухне, Чонгук притворился, что не понял, что она для него, и тоже все съел. Мимо по грунтовой дороге проезжает машина и сигналит. Чимин поднимает руку, чтобы помахать: в этом маленьком городке все узнают друг друга по номерному знаку. На берегу, ожидая прибытия остальных ребят, Чонгук снимает футболку и погружает ее в воду на несколько секунд, повязывает на голову и садится обратно. Чимин оставляет футболку на себе. Пока капли стекают за пояс его брюк, Чонгук задается вопросом, не стесняется ли он из—за потери веса. Большую часть своей жизни Чимин проводит в максимально откровенных нарядах, как греческий атлет на одной из тех музейных ваз, но с тех пор, как он приехал, Чонгук не видел его обнаженным даже после душа. Он выходит из ванной уже одетым. Чимин кладет голову на согнутые колени. Его волосы сияют золотом на подвечернем солнце. Чонгук кладет руку на его макушку, чтобы проверить, не нагрелась ли она, и Чимин мурлычет, не открывая глаз. Он делает это часто – общается с помощью звуков.       «Что тебе рассказали ребята?» — спрашивает Чонгук. Он не знал, что ему захочется узнать то, от чего ему удалось уклониться той ночью.       Чимин моргает, прежде чем понимает. Чонгук знает, что ему рассказали. О Хане. О том, что в первую ночь она несколько минут сидела у него на коленях после третьего раунда шотов в лесу, и что он не знал, куда деть руки. Что, в конце концов, он оставил их на земле, чтобы не прикасаться к ее юбке, а когда Хана предложила прогуляться, он сказал ей, что устал после дороги. С тех пор ребята не перестают его дразнить. И это они даже не знают, что из—за того, что он так долго держал руки приклеенными к земле, несколько муравьев заползли по его руке и укусили за локоть. Они думают, что он не понял, что прогулка – предлог чему—то другому. Ну, он же не идиот. Чонгук уже много лет в курсе, что на опушке леса люди засовывают руки друг другу в трусы. Они могли бы поцеловаться, но в тот момент ему не хотелось. Это был первый раз, когда ребята ожидали, что он пойдет, первый раз, когда Юнги усадил его рядом с собой, чтобы показать ему бит на своем телефоне. Кроме того, ему трудно испытывать интерес к новым людям. И его немного пугает тот факт, что у нее такое же имя, как у мамы.       «Внучка пекаря», — говорит Чимин. И смеется, когда Чонгук рычит на облако в форме гёдзы. «Я ее знаю. Я видел ее в школьных коридорах, когда мы были детьми. Кажется, она на три года младше меня. В прошлом году она подружилась с бандой Тэ... Она хорошо одевается. Она тебе нравится?» — спрашивает Чимин. И по какой—то причине Чонгук продолжает думать о том, хорошо ли она одевается. Хорошо ли она одевается? Может быть. Он помнит только фиолетовый наряд, что был на ней на днях.       «Впереди еще много времени», — отвечает Чонгук. Что бы это ни значило. Чимин несколько секунд смотрит на едва заметные волны озера.       «Я знаю тебя почти пять лет». Он берет пару камней и взвешивает их на ладони, пока не выбирает один. И бросает его почти параллельно поверхности; камень отскакивает четыре раза, прежде чем утонуть. У папы это хорошо получалось, но Чонгук никогда не понимал техники. «И я не думаю, что когда—либо видел проявление твоего интереса к кому—либо». Он бросает еще один камень, и этот отскакивает три раза. Третий отскакивает шесть раз. «У тебя была девушка с тех пор, как я уехал?»       «А ты как думаешь?»       «Я думаю, нет», — отвечает он. «Я думаю, ты бы мне сказал».       «Когда? Тебя, по сути, не было рядом последние два года».       «И правда», — признает он после короткого молчания. «Мой отец рассказал бы мне об этом».       «Я не обсуждаю с ним такие вещи».       «Но ты обсуждаешь со своей матерью. И твоя мать рассказала бы моему отцу, а мой отец рассказал бы мне. Это цепочка», — улыбается Чимин.       «А это работает в обратную сторону?»       «Нет. Что бы ты мне ни сказал, это  никогда не дойдет до ушей твоей матери».       Чимин смотрит на него, стоя, и Чонгук благодарен ему за то, что он заслоняет солнце. В конце концов, он качает головой. Он начинает жалеть, что они пришли на озеро так рано: можно получить солнечный удар. Чимин снова садится рядом с ним. Свет падает на кончики его ресниц. И он чувствует, что Чимин хочет спросить его еще о чем—то. Но он снова поднимает ткань на корзине, и на этот раз Чонгук позволяет ему.       «Ты когда—нибудь с кем—нибудь спал?»       Бинго. Он притворяется, что ему неловко, как было бы с любым другим, но он знает, что этот вопрос задан с искренним любопытством. Чимин не осуждает. Ничего, никого, никогда. И Чонгук хватает рисовый пирожок, просто чтобы иметь оправдание в виде набитого рта и обдумать ответ. Но тишина, вероятно, уже развеяла все сомнения. И все же, он не видит насмешки в его улыбке, никакого снисхождения.       «Просто — кое—что. Ерунда с руками. В прошлом году. Кое с кем из класса». Чем больше времени Чимин проводит в молчании, тем больше Чонгуку хочется нарушить тишину. Он откусывает еще кусочек. «Однажды она попросила меня помочь с географией. У нее дома. Я хорошо разбираюсь в географии».       «Я знаю».       «У меня самый высокий балл на моем курсе».       «Это было только один раз?»       «Три или четыре». Он прочищает горло. Ему не хочется вспоминать последний раз в школьном туалете, или тот запах отбеливателя. Его больше беспокоили колени девушки на липкой от мочи плитке, чем ее язык на его члене. Он попросил ее остановиться после второго облизывания. «Я не знаю».       «Тебе понравилось?»       «Ну, наверное. Я... я, э—э, кончил». Он доел пирожок и не знает, что делать с пальцами, поэтому барабанит по коленям.       «А. Это естественная реакция. Но тебе понравилось?»       Какой-то странный вопрос. Чонгук никогда не думал, что в дрочке может быть что—то неприятное. И теперь он копается в ящике этого опыта, и хотя он не находит ничего, похожего на дискомфорт, все равно кажется нечестным говорить, что ему понравилось. Чонгук просто принял предложение. Потому что это было логично, а его друзья занимаются сексом с пятнадцати лет. Было бы более неловко отказаться и продолжить заниматься географией в этой комнате, чем позволить себе расслабиться. Но его не возбуждала перспектива снова ее увидеть, и он не думал о ней, когда дрочил в одиночестве. Он никогда ни о ком не думает. Только об отдельных образах. Губы без владельца, неоднозначное отверстие, в которое можно засунуть член. Чего он не знает, так это как сказать Чимину, что он чувствовал себя одиноко, когда приехал сюда. И что, когда Хана предложила прогуляться на днях, он не хотел покидать пузырь компании. Запах травки, звук, который Нам издает своим горлом, когда смущается. От девушки приятно пахнет, но это не вызывает у него волнения. Но все не имеет значения, потому что хриплый смех Хосока прерывает их с вершины холма, и все семеро просят богов Большой Медведицы о дожде. Вопреки всем прогнозам погоды, дождь идет в течение сорока минут. И когда он возвращается домой, он соглашается с мамой. Небесная колесница — это ковш.

***

      На следующий день после обеда Чимин просит доесть апельсиновое мороженое, щедро приправленное корицей. Чонгук думает, что его любовь к экзекуциям своего языка таким странным способом еще более абсурдна, чем систематически оставлять еду недоеденной.       «Мне нравится, когда немного больно», — отвечает Чимин, хрустя безымянными пальцами.

* * *

      «Вы похожи на подростков», — бормочет Юнги.       «Технически, я и есть подросток».       «О, правда? А какое оправдание у этих двух идиотов?» Он указывает головой на Тэ и Чимина, которые пьяно хохочут в обнимку.       Никто из старших никогда не участвует в этих играх. Иногда они поддаются в «Я никогда не» только чтобы быстрее напиться. Но Чонгук не любит эту игру. Он никогда не делал ничего, в чем признаются другие, и, хотя он старается быть абсолютно честен, в итоге он выпивает, делая заявления, с которыми он никогда не сталкивался. Просто чтобы уберечь себя от вопросов, на которые ему не хочется отвечать. Даже если для этого придется не смотреть себе в глаза в зеркале, когда он будет чистить зубы. Сегодня вместо этого они просто будут крутить бутылку Абсолют, которую уже допили. И даже если это детская игра и есть рты, в которые он не хочет залезать, ему не придется притворяться, что он знает, о чем говорят люди. Это легко, и это другое занятие, и оно не заставит его чувствовать стыд. Более того, Тэ твердо верит, что выставлять себя дураком — это лишь обстоятельство, и что это можно преодолеть, когда целая компания будет в равных условиях.       «Двойное отрицание. Базовая математика», — бросает он, махнув рукой.       Чонгук кивает: он не против говорить на этом языке время от времени, если это коллективное занятие. Он смотрит по сторонам, пока компания разделяется по видам активности. Чимин, Тэ, девушки и он будут бездельничать, пока бутылка не разлетится вдребезги от всех перебранок. Юнги, Нам и Хосок будут выстукивать импровизированный ритм на пнях. А Джин будет наблюдать, как обе группы по—разному позорятся. И этого ему будет достаточно, потому что Джину не нужно делать ничего конкретного. Ему нравится все и ничего в целом, а то, что ему не нравится, ему просто безразлично. Одна из подруг Ханы предлагает им сесть вперемешку. Мальчик, девочка, мальчик, девочка. Девочек больше, чем мальчиков, пока Юнги не уламывают поиграть полчаса. Условие в том, что они позволят ему находится за пределами круга, пока он под кайфом. Тэ делает вид, что бросает в него бутылку.       И по мере того, как наступает закат, участники продолжают добавлять правила: с каждым новым ходом к поцелую следующей пары добавляется еще пять секунд. Один из двоих должен сидеть на коленях у другого. Пара, которая не хочет целоваться, должна выполнить наказание. Тот, кто не хочет даже чмокнуть другого, становится рабом группы до тех пор, пока бутылка снова не укажет на него или на нее. В какой—то момент ночи слышно просьбу Нама, пожалуйста, не закончить все сексом посреди поляны, и одна из девушек хлопает в свитере, натянутом на ладони. Из—за неровности в земле бутылка два раза из трех наклоняется в сторону Тэ, но он, кажется, не жалуется, даже когда ему приходится целовать Юнги. Они оба не в восторге от идеи целоваться, поэтому пьют, прежде чем Тэ садится на бедра старшего. Чонгука целовали всего три раза: один раз на пятнадцать секунд, один раз на тридцать и один раз на сорок, и все три раза это были друзья Ханы. Ему плевать на поцелуи. Это одна из немногих вещей, которые он не прочь сделать с незнакомцами, особенно в игре, где правила не позволяют зайти дальше. Более того, он гордится, что оставил свои руки на талиях у каждой из девушек. Когда бутылка указывает на Чимина, а затем на Юнги, Хосок отрывается от блокнота, в котором что—то пишет, и прикладывает пару пальцев к губам, чтобы свистнуть. Чимин поднимает брови и уголок рта. Устремив взгляд на Юнги, он начинает ходить на четвереньках, как пантера. Или котенок. Он неторопливо забирается к нему на колени, устраивается поудобнее, также неторопливо, и медленно ерзает бедрами по его бедрам. Чонгук присоединяется к возгласам с нервным хлопком и ощущением, что он посреди какой—то шутки.       «Давай быстрее и проваливай», — жалуется Юнги. И Чонгук знает, что это фальшивое раздражение, потому что Юнги морщит нос, а он это делает, когда не хочет улыбаться.       Узнав, что поцелуй должен длиться пятьдесят пять секунд, Чимин тянет своего друга за волосы и погружается в его лицо. Группа начинает считать в унисон. На сороковой секунде, когда губы приоткрываются, Чонгук понимает, что они не наложили запрет на использование языка. Руки Юнги остаются в расслабленном положении. Одна поддерживает голову, упираясь локтем в бревно, другая – на колене Чимина. В последние пять секунд Чонгук видит, как он сжимает это колено. Это едва заметно, почти неосознанно. И Чонгук находит обратный отсчет чрезмерно медленным; он задается вопросом: это из—за людей или из—за алкоголя. Когда они прекращают, Юнги делает вид, что стряхивает его с себя, и Чимин, пошатываясь, возвращается в круг. Его губы потеряли четкость очертаний. Они почти такие же красные, как были сегодня днем, когда он покрасил их половинкой вишни, а потом попытался покрасить губы Чонгука.       В следующий раз, когда бутылка указывает на Чонгука, он понимает, что его поцелуй, с кем бы он ни был, будет длиться одну минуту и ​​десять секунд. Он прочищает горло, чтобы избавиться от першения, а глухой звук стекла звучит как барабанная дробь. Чимин разражается пронзительным смехом, когда горлышко бутылки, неуверенно покачиваясь, указывает на него. Группа скандирует «ура неблагополучным семьям», и Чимин качает головой. Его глаза сверкают, когда он бормочет что—то, что слышит только Тэ.       «То есть, теперь вы братья?»       Джин освистывает отмазку Чимина, и остальные следуют его примеру. С тех пор, как они узнали друг друга, они все эти годы в унисон отвечали: «мы не братья», пока это не стало постоянной шуткой в ​​компании. Потому что они не братья. Даже не сводные. Если Хён не его отец, то Чимин не его брат. Он сын маминого бойфренда. Он… Чимин. Друг. Периодически сосед по комнате. Чонгук смотрит на свои кроссовки. У правого дырка в пятке, и подошва начинает отклеиваться. Он носит супинатор, как сказал ему ортопед. Покалывание поднимается вверх по шее к ушам, и он трясет головой, чтобы избавиться от воображаемых жуков. Ему и в голову не пришло, когда начинали играть, что эта игра, как и любая другая – всего лишь возможность. Поцеловать парня. Именно этого. Или позволить ему поцеловать себя.       Указательным пальцем он проводит по линии шнурков, чтобы забыть, в каком беспорядке волосы Юнги. Его озадачивает то, что он представляет себя под Чимином в такой откровенной позе. И, похоже, к его удивлению, Чимина это озадачивает не меньше. Может быть, он все—таки видит в нем брата. Или, может быть, настоящая причина в том, что сказать об этом не так уж и просто. Чонгук слышит, как тот бормочет что—то о возрасте; но он не отмахнулся от Ханы, которой восемнадцать. Она ему нравится? Какое впечатление она произвела на него в тот день в своем фиолетовом платье? А он на нее — на берегу озера, пока они ждали ребят на Чильсок? Неужели Чимин остался с мыслью, что он — глупый препубертатный ребенок, который даже не знает, как кончить по своей воле? В таком случае, может быть, он предпочитает оправдания правде.       «Если ты откажешься, будет наказание», — говорит Тэ. Он торжественно указывает на какое—то место на теле Чимина, и глаза Чимина расширяются.       «За это ты попадешь в ад».       «Я попаду в ад по многим, многим причинам. Вперед».       Совет одобряет наказание, и две подруги Ханы обмениваются понимающими взглядами. Чонгук молчит. И когда свист снова разносится в ночи, он поднимает глаза и видит что—то похожее на граффити на стене в старшей школе, нацарапанное на ребрах Чимина. Он не совсем хорошо читает слово, но мог бы поклясться, что оно написано маркером, если бы не воспоминания обо всех тех днях, когда Чимин не снимал футболку. У Чонгука пересыхает во рту. Чимин просит ничего не рассказывать и смотрит на него, когда это произносит. Чонгук передергивает плечами.       Две минуты спустя бутылка сводит его с Ханой, и на этот раз он не держит губы склеенными, а раскрывается от прикосновения ее рта. И он кладет руки ей на бедра и щупает их в нескольких дюймах до ее юбки. Кто—то воет, другой считает секунды, Хана засовывает язык, Чонгук отвечает тем же. Он задается вопросом, будут ли у него такие же опухшие губы, как у Чимина. Внезапно, отпустить ситуацию — это не то, что отдаляет его от компании, а сближает. Он может попытаться. Отнестись к этому с пониманием. Показать, что он не испуганный ребенок. Он наклоняет голову набок и сжимает ее затылок. И когда поцелуй заканчивается, раздаются всеобщие аплодисменты. Минуту спустя кто—то бросает бутылку в глубину леса, и звук бьющегося стекла официально заканчивает игру.       «Хочешь пойти прогуляться?» — шепчет Хана. Ей пришлось наклониться через подругу, чтобы громко не говорить. Чимин смотрит в свой мобильный телефон; свет от экрана окрашивает его лицо в синий цвет.       «Почему бы и нет».       Ему все еще не нравится та ночная дрочка.

***

      «Саусеп, твою мать». Мороженое на вкус как мыло. «Что случилось с клубничным, ванильным и фисташковым?»       «Все еще продаются. Довольствуйся тем, что я могу тебе дать».       До конца перерыва Джина три минуты, а они все еще прислоняются к розовой стене киоска. Как ящерицы на солнце. Один в черном, другой в фартуке. У Чонгука вошло в привычку составлять ему компанию во время обеденного перерыва. Он показывает ему дурацкое видео, которое он снял в тот день с ребятами, и Джин делится последними сплетнями, которые услышал, пока клиенты стояли в очереди. Чонгук чередует облизывания с гримасами под своей панамой. Ему нравится этот обмен услугами. Чтобы создать хронику своих дней в бухте и взамен узнать, что кто—то трахался на крыше три ночи назад, распугав соседских кошек, или, что уроки керамики в культурном центре отменят, так как у единственного учителя, который их преподавал, случился инсульт.       «Мне нравятся как ты снимаешь людей».       Джин улыбается, глядя на экран, и вытирает пыль с солнцезащитных очков футболкой. Как глупо. Это просто квадратное видео, на котором Хосок кричит, чтобы жук убрался с его плеча. На последнем кадре жук все еще сидит на месте.

* * *

      Когда Чонгук впервые курит травку, он семь минут кашляет. Других последствий нет. Он не чувствует легкости или сонливости. Только разочарование и боль в горле. Пока Джин не кричит на Нама за то, что он наступил на его новый кроссовок, и этот коричневый след на белоснежном фоне – внезапно самое смешное, что он когда—либо видел в своей жизни. И абсолютно все, что происходит после этого — умора. След, который оставляют огни, когда он поворачивает голову; птица, которая пугает Хосока, падая с ветки. Даже луна смешная в ту ночь. И Чонгук усвоил две вещи: что гашиш и травка — это не одно и то же, и что бабушка Тэ была ему как вторая мать. Чимин кормит его картошкой фри из своего жирного газетного свертка, время от времени сначала ее облизывая, чтобы удалить йогуртовый соус, который Чонгук терпеть не может. Он похож на маленькую птичку, кормящую своего птенца. Он говорит ему, что через час его организм запросит соленой еды, и Чонгук уверяет, что с ним все в порядке. «Смотри», — говорит Чимин и пытается сделать балетный пируэт, который заканчивается тем, что его колено погружается в грязь. Это тоже уморительно. И Чонгук смеется, и кашляет, и снова смеется. И когда Нам протягивает ему руку, он видит, что она перекошена и размером с ракетку. Чонгук присвистывает. С этого ракурса ноздри Нама кажутся больше его глаз.       «Ты похож на аллигатора».              Чимин заставляет Чонгука доесть остаток картошки из бумажного свертка.

***

      «Конечно, мы не на равных», — бормочет Чонгук. «Татуировка  — это круто».       Чимин думает, что то, что он знает о татуировке, сравнимо с тем, что Чонгук поведал ему на днях. Чонгук приподнимает его футболку указательным пальцем, чтобы снова на нее посмотреть. Татуировка кричит «NEVERMIND», охватывая ряд ребер, которые идут рябью, когда Чимин наклоняется, чтобы ополоснуть кастрюлю. Его забавляет гневная подростковая каллиграфия. И еще смешнее, что он до сих пор не заметил «дорогой дневник:» — фразу, которую Чонгук приписал рядом ручкой, пока Чимин дремал в саду. Чонгук улыбается, представляя реакцию, когда тот посмотрит на себя в зеркало, прежде чем зайти в душ. На самом деле, ему нравится эта надпись. Он даже завидует. Он бы не скрывал, если бы у него была татуировка. Но Чимин считает, что поговорка «неведение приносит блаженство» очень хорошо применима к его отцу, когда дело касается жизни его сына. Поэтому он снимает одежду только вне дома, когда они идут плавать в озере или загорать на крыше Хосока. Он даже не снимает ее перед сном, на случай, если мама или Хён поднимутся наверх, чтобы разбудить их утром. Татуировка снова развевается, как флаг. Чонгук видит, что он занимался спортом последние несколько месяцев. Он похудел, но и стал более рельефным. Он не знает, стала его спина шире или талия уже. Он опускает футболку.       «Это ̶  то же самое. Моя татуировка касается только меня, а твоя сексуальная жизнь касается только тебя».       «Но я не единственный, кто знает об этом».       «Что?»       «Никто и бровью не повел, когда ты ее показал. Все знали, кроме меня. А о моем деле знаешь только ты».       Чимин продолжает молча мыть посуду. Мама и Хён спят в гостиной, убаюканные «Тур де Франс» по телевизору. В ритм рекламной мелодии Чонгук болтает ногами, сидя на столешнице рядом с фруктами. Он смотрит на груши. Ему не нравится, когда они слишком мягкие, они превращаются в песок на его языке.       «Я отправил фото в группу, когда закончил».       «Меня там нет. В любом случае. Все в порядке, хён».       Чимин смотрит на него, пока вытирает сковороду. Кажется, он собирается что—то сказать, но просто выключает кран и снимает резиновые перчатки. Внезапно он ухмыляется.       «Как прошла твоя прогулка?»       Вот как.       «Отлично»       «Тебе понравилось?»       У Чонгука во рту появляется горькое послевкусие от того последнего разговора между ними. Единственное, что было хорошего в той ночи, — это то, что, сам не зная как, он все—таки сумел заставить Хану повеселиться. А потом, придя домой, он трижды вымыл руки на том же месте, где сейчас стоит Чимин. Чимин откидывает волосы назад. Эта привычка у него с тех пор, как он начал отращивать волосы в колледже, и теперь, даже когда снова их стрижет, он продолжает так делать.       «Думаю, нам обоим понравилось, так или иначе», — наконец отвечает он. Чимин смеется, шмыгая носом. Глаза — две маленькие линии, как надрезы на буханке хлеба. «Ты тоже был занят».       «Что ты имеешь в виду?»       «Ты был среди тех, на кого больше всего указывала бутылка. Ты поцеловал всех по кругу». Кроме меня, конечно, думает он. Потому что сказать это вслух было бы странно.       «Кроме тебя, конечно». Чонгук оторопело моргает. «Не за что», — снова смеется Чимин. И снова откидывает челку назад.       «Не за что?»       «Знаешь. Было бы неловко». Когда Чонгук не отвечает, он машет рукой. «Поцеловать парня. Непонятно как долго, у всех на глазах. Целоваться со мной. На мне или подо мной»       «Разве это не то, что ты делал с Юнги? Что делал Тэ?»       «Ну, это... другое, конечно».       «Почему, разве я не был частью игры?» Чимин теребит свой левый мизинец. Он делает это, когда ему некомфортно, чтобы не кусать губы и не обгрызать их. «Тебе было так жаль меня, когда я сказал, что никогда ни с кем не спал?»       «Какое это имеет отношение к...»       «Я что, какой—то чудик или что—то в этом роде?»       «Куки».       «Может, я не знаю, ты думал, что я запаникую и начну кричать, закрывая уши руками».       «Чонгук».       «Поверь мне, если что—то и должно было меня травмировать, так это ваши трения с Юнги».       Чимин резко дергает его за запястье: «Наверх». На чердаке Чонгук не знает, что еще добавить. Ему внезапно расхотелось говорить. Он просто хотел бы, чтобы люди перестали относиться к нему как к вечному несовершеннолетнему мальчику. Чимин часто забывает, что ему уже девятнадцать. Почти. И он забывает, потому что его нет рядом. Чонгук лениво забирается на верхний ярус и устремляет взгляд в потолок. Он оранжевый. Скоро он станет сиреневым.       «Тебе было некомфортно. Это все, что я пытаюсь сказать. Мне плевать, если ты сделал на тысячу вещей больше, чем я, но я могу справиться с чертовым поцелуем. И если ты истолковал иначе то, что я тебе сказал, то мне жаль, что я сказал тебе это».       Внезапно дерево скрипит, и он чувствует запах Чимина. Инжир, персик. Сегодня он не чувствует запаха розы. Это хорошо, роза – единственный цветок, который он не выносит: он пахнет домом престарелых. Футболка мягкая, такая поношенная. Если сосредоточиться, то можно даже увидеть татуировку сквозь ткань. Теперь, когда он знает, где она, он удивляется, что мама и Хён ее не заметили. Колени Чимина упираются в матрас по обе стороны от бедер Чонгука. Это привычное дело, когда он так садится на него. Одно из многих, к которым он привык неохотно, по инерции и настойчивости, и теперь он не знает, как это воспринимать иначе, кроме как естественно. Например, когда он напрыгивает на Чонгука, а тот уже готов его схватить, или дает облизать палец в соусе, который, как обещает Чимин, ему понравится. Но на этот раз Чонгук не кладет руки ему на бедра, а скрещивает их под головой.       «Ты не выглядишь как чудик», — цитирует он. «Я даже не знаю, как выглядит чудик. Это было не из жалости. Я действительно думал, ты сочтешь унизительным целоваться со своим братом на глазах у его друзей. И перед девушками».       «Я был единственным, кому кто—то предпочел наказание. Я имею в виду, что может быть более унизительным, чем это? И мы не братья». Чимин запрокидывает голову назад в беззвучном смехе, и из—за этого движения  бедра Чонгука под Чимином пружинят. Он не знает, что острее – его челюсть или ключица, выглядывающая из—под футболки. «Думаю, ты нравишься Юнги», — выпаливает Чонгук. Он думал об этом вчера всего пару секунд. Все дело в том, как он сжал колено. Так неосознанно, так непреднамеренно. Он не знает, как это объяснить, но если бы он сжал его задницу, или застонал ему в рот, это не было бы и вполовину таким навязчивым зрелищем перед его глазами. Чимин перестает смеяться и смотрит на него. Странно, что он не отрицает. Как будто он согласен. Чонгук хмурится. «Ты нравишься Юнги?»       Что это вообще за вопрос? С каких это пор этот вопрос считается нормальным среди них и в отношении кого—либо из компании? Он не очень хорошо их знает, но никогда бы не подумал, что они могут интересоваться чем—то, кроме рэпа, травки или девушек постарше. Он никогда не считал деревню особенно разнообразной. Здесь ничего не меняется. Меняются только те, кто уезжает. Это был почти провокационный вопрос, чтобы заставить Чимина заныть. Но внезапно Чонгуку кажется, что он снова опоздал на старую дискуссию. Чимин улыбается так, что его щеки раздуваются и выглядят вылепленными из глины.       «Нет. Но это неважно. Если бы мне кто—то нравился, это был бы Нам».       Когда он спускается в свою кровать, Чонгук, лежащий один, чувствует, как остывают его штаны.

***

      «Что за ерунда? Ах, этот негодяй», — слышит он бормотание на сатури по другую сторону двери. Через несколько секунд приглушенный шум душа заполняет темную комнату, и Чонгук морщит нос в улыбке, которую никто не видит. Той ночью ему снится дождь.

***

      Хён учит его проявлять пленку в маленькой комнате на первом этаже. Чонгук не знал, что до того, как у него появился Чимин, он был внештатным фотографом для пары журналов о природе и механике, а потом забросил эту профессию и оставил только пыльную камеру в гараже. Он также не знал, что запертая дверь, которая каждый раз находилась позади его спины, когда он шел в кладовку за едой, была шестифутовой квадратной лачугой, где он в итоге провел столько часов этим летом. Он не думал, что его могут интересовать такие медленные процессы. Он никогда не умел сидеть и ждать. Просто сидеть. Особенно наблюдать, как чистый лист бумаги превращается в набор связных пятен. Чонгук кладет увеличительное стекло на стол после того, как проверил последнюю фотографию, висящую на конце веревки с прищепкой. Он удовлетворенно ухмыляется: он насчитал всего два пузырька и волосок. Ему это нравится. Ему нравится снова испытывать то волшебство, которое он чувствовал в детстве, когда смешивал шампуни в раковине. Ему нравится, как пахнут его волосы, когда он заканчивает выливать проявитель из бачка. Ему нравится звук портативного вентилятора, который Хён поставил в углу, свечение термометра, цвет стен под красной лампочкой. Даже этикетки на банках с загнутыми от времени уголками. Прошло много времени с тех пор, как ему нравилось так много вещей одновременно.       И, как ни парадоксально, это вызывает тревогу. Потому что это напоминает ему, что до начала поступления в колледж остался месяц, а он все еще не знает, что делать со своей жизнью. Телерадиовещание и развлечения. Вот что кружило в его голове, как муха, которая не может вылететь из машины, даже если окно открыто, с того дня, как Чимин оставил на его тумбочке листовку о том, что он изучает. «Кино! Радио! Телевидение! Печать!» Он никогда не спрашивал его о карьере, потому что Чимин хотел быть телеведущим или репортером, а Чонгука не привлекало ничего, что было связано с работой перед камерой. Он предпочитал быть за кадром. Но вот она, эта глянцевая бумага в его руках, обещающая ему своим неоново—желтым цветом все, что ему нравилось. Кино, телевидение, музыка, журналы. Видеомонтаж, режиссура. Фотография. Все его хобби в пределах досягаемости. Или неудача вдали. Что, если что—то пойдет не так? Что, если он обнаружит, что не хорош ни в чем, что делает его счастливым? Не возненавидит ли он все это в итоге? И что тогда? Иногда его мозг превращается в осиное гнездо, и осы жужжат и жалят. Он предпочитает мух, даже если они тупые. Может быть, самое разумное — это изучать что—то практическое, что он не слишком сильно ненавидит. Что—то, что успокоит маму. Или позволить сентябрю идти своим чередом, а вместе с ним и возможности. Чимин убил бы его, если бы он просто стоял и смотрел, как мимо проезжает поезд. Он думает, что у него слишком большой потенциал, чтобы так рано идти работать и все такое. Но он не считает, что это так уж безумно — потратить год на то, чтобы зарабатывать деньги и откладывать их. Стать независимым или купить подержанную машину и наконец—таки выбросить мамин скутер. На нем муторно ездить зимой, а в прошлом году он упал, когда в дождливый день наехал на белую полосу пешеходного перехода. Двум туристам пришлось помогать ему поднять скутер. Он рассказал об этом Чимину, когда тот приехал домой на его день рождения. Боже, какое у него было выражение лица. По тому, как Чимин ахнул, можно было подумать, что он стал свидетелем аварии, когда увидел в ванной его покрытую синяками кожу. Чонгук бы заплатил, чтобы перемотать эту сцену назад, где один из них сидит на унитазе с кожей цвета фарфора, а другой делает стойку на руках у душевой кабины, чтобы доказать, что с ним все в порядке. Он чертовски долго убеждал его никому не рассказывать, и Чимин не мог успокоиться, пока не увидел, как Чонгук съел половину горшка домашнего кимчи, которое он привез, завернутое в фольгу.       Когда он выключает проектор и закрывает дверь, свет заставляет его щуриться; уже почти время ужина. На этот раз его не позвали накрывать на стол, и он уверен, что это благодаря Хёну. Он снова улыбается, все еще щурясь. Сегодня он впервые не смотрел на таймер, чтобы достать листы из пластикового таза, и он уже много лет не чувствовал себя таким успешным.

* * *

      «Мне нравится копаться в саду»       Тэ сидит на земле, склонив голову набок, веки отяжелели от жары. Он говорил раньше, что ему больше нравится холод. Он знает, как с ним бороться. Жара его подавляет. Она отнимает у него желание выходить на улицу, портит его свежевымытые волосы, а яркая одежда выглядит на нем хуже. Кроме того, он не любит показывать свои ноги. У него всегда есть какая—нибудь травма или синяк, которые делают его колени похожими на детские. Тэ смотрит на свои ногти, чтобы убедиться, что они чистые. Это привычка, приобретенная за часы, проведенные в саду. Когда дым медленно выходит из его носа, Чонгук вспоминает дракона.       «Мне не нужно уезжать, как Чимину или Хосоку», — говорит он, глядя в их сторону. Упомянутые сидят у костра в нескольких метрах от них и говорят об арендной плате в Сеуле. «Сначала я им завидовал. Я рассматривал тысячи вариантов учебы в городе, стипендий, подработку на выходных. Чуть не пошел в архитектуру, лишь бы выбраться отсюда. Стать городским парнем». Пока он говорит, окурок танцует между его губ. С тех пор как он закурил, он ни разу не прикоснулся к нему пальцами. Чонгук чувствует себя неуютно из—за его курения. Это последний запах, который он помнит об отце. И это раздражающая привычка, из—за которой он теперь вынужден ждать его каждый раз, когда они вместе идут в какое—нибудь заведение, и Тэ хочет докурить сигарету, прежде чем выбросить ее. «Но проведя неделю в Сеуле, я понял, что единственное, чего не хватает, — это два моих лучших друга. Я психовал, потому что они были вместе, а не потому что их не было рядом».       Истерический смех Джина контрастирует с тихим смехом Юнги. Единственное, в чем они похожи — это пожатие плечами.       «Мне нравится работать на ферме моих родителей. Я думаю, у меня это хорошо получается. Наблюдать, как все растет. Животные любят меня, и не только когда я их кормлю или дою. Иногда они приходят просто посидеть у моих ног. И я думаю, что растения слушают меня, когда я с ними разговариваю, потому что если я этого не делаю, они немного грустят. Полагаю, это мой вклад в мир. Я возрождаю орхидеи моей матери. Мне не нужно оставлять после себя что—то большее. Может быть, посадить дерево, которое переживет меня в будущем, или завести пару детей. Но есть люди, которым здесь не место».       Чонгук смотрит на Чимина. Он не может представить его в бухте, стариком, на гравийных дорогах. У него умирают даже кактусы.

***

      «Целоваться совсем не скучно».       «Это…пассивно».       «Это приправлено множеством вещей: покусываниями, прикосновениями».       «А если укусишь руку, это засчитывается вдвойне?»       «Слышать дыхание друг друга».       «Ах, да. Эротизм от осознания того, что твой партнер все еще жив».       «Например, поцелуи в шею. С этим не ошибешься».       «Я не знаю, как целовать шею».       «Ты не зн… ты шутишь».       «Ну, это как ехать без GPS. Я знаю, как целовать губы, потому что я их вижу. Вот они, и я иду к ним. Но я не понимаю шею. Почему одно место чувствительное, а другое  ̶  нет? И как ты это находишь? Это просто кожа и еще раз кожа».       «Из предыдущего опыта. Тебя никогда там не целовали?»       «Давным-давно». Это был Ыну, после победы в эстафете против школы—соперника. И по ощущениям, словно он поцеловал локоть Чонгука. «Я убежден, что те из вас, кто говорит, что вам это нравится, притворяются. Вы все сговорились, чтобы заставить меня чувствовать себя неисправным андроидом, как те из Blad...»       Чимин шуршит простыней рядом, и в аккуратном повороте он садится на него верхом. Он не совсем различает его черты, но он знает, что тот улыбается, судя по силуэту его правой щеки. Чимин указывает на место на груди Чонгука.       «Можешь начать отсюда», — шепчет он. И наклоняется, чтобы прижаться губами к этому маленькому кусочку пижамы. Достаточно медленно, чтобы Чонгук мог оттолкнуть его, если захочет. Но Чонгук задерживает дыхание, потому что сегодня немного прохладно, а дыхание Чимина согревает через тонкую ткань. «Потом вверх», — инструктирует он, поднимаясь к ключице. Он проходит по ней, как по мосту, и, добравшись до плеча, задерживается на соединении двух костей. Словно цепочка муравьев, он оставляет след из мягких, влажных поцелуев на его коже.       «Щекотно».       Но это не совсем так. Это что—то похожее на электрический ток на низких частотах. Тихий, ровный, как вибрация его компьютера, когда он его включает. Внезапно его живот втягивается, и Чимин смеется в нос.       «Вот чувствительное место. Когда ты его найдешь», — говорит он, проводя зубами по этой области, — «ты поймешь, если будешь внимателен». Он нежно прикусывает, и Чонгук подавляет звук, прежде чем он достигнет его рта. «Нужно прислушиваться к партнеру. Даже если он не говорит». Он ласкает измученную область кончиком языка. Чонгука отпускает интенсивность. «Как только ты найдешь это, можешь развлекаться сколько угодно. Атакуй», и он кусает, «И отплати», и облизывает. И Чонгук чувствует себя как те лягушачьи лапки, выставленные на продажу на блошиных рынках Пусана, шевелящиеся от контакта с солью. Он не ожидал, что вес тела, лежащего на нем, окажется приятным. Это угнетает его, но и успокаивает. В кои—то веки он не против ограничения движений. Странно чувствовать себя комфортно, когда в тебя вторгаются, когда твои руки просят тебя поучаствовать. Обычно он не склонен уступать. Но сейчас он готов уступить что угодно. Он терпит неудачу, пытаясь сдержать второй стон.       Чимин забывает о приличиях, когда кусает его, и Чонгук сжимает в кулаках его одежду. Он не знает, сколько прошло минут, и не понимает, как он переходит от беззвучных поцелуев к таким громким. Под его челюстью, на кадыке и в ложбинке между ключицами. Он осознает только ощущение остывающей слюны. Бахрому волос, касающуюся его щеки на пути к уху. И каждый раз, когда он чувствует, что восприимчив к самым незаметным ласкам, Чимин покидает эту область и перемещается в другие на периферии. Как колибри, порхающая туда—сюда. Когда он слезает с бедер, удовлетворенный проведенным уроком, Чонгук сталкивается с задачей успокоить свою грудь. Он пыхтит, и звук напоминает фырканье лошади. Ему нравилось, когда лицо Чимина пряталось в укромном уголке его тела. Он бы убежал, если бы его ноги слушались, чтобы не слышать противное «говорил же», которое иногда распевает Чимин. Соль—Соль—Ре—Си. Когда он смотрит на его лицо, то находит его уже дремлющим в лунном свете. Он мог бы позволить ему поспать. Смиренно принять поражение. Но Чонгук хочет проявить себя. И один удивленный возглас спустя, он ложится между ног своего партнера, раскинувшихся без сопротивления, расслабленных, уставших.       Он начинает с плеча, как делал Чимин. Если он сосредоточится, то сможет представить, как на этой коже вырисовывается линия. Он вспоминает, где это впервые его потрясло, и прикладывает к этому месту свои губы. Бинго. Он чувствует ответную реакцию. Он ощущает все реакции, которые вызывает каждый поцелуй. Иногда это наклон головы к подушке. Иногда это сжатие пальцев на его бицепсе. Движение ступни, словно нажатие на педаль пианино. Но больше всего ему нравятся слышимые реакции. Мурлыканье. Робкий стон, почти случайный, чуть ниже мочки уха.       «Здесь?» спрашивает он. Он знает ответ, но он хочет услышать его, и хочет, чтобы он звучал вымученным голосом. Когда Чимин вздыхает под его телом, он снова нажимает на клавиши. Покусывание, посасывание, укус и облизывание. Чимин сжимает его между колен в бессознательной попытке быть менее открытым, и Чонгук задается вопросом, нравится ли ему тоже, когда его движения ограничены. Его бедра рисуют вопросительный знак от сильной интенсивности ощущений. Чимин отвечает дрожью, которая проходит по его позвоночнику. И в середине этого диалога он слышит, как он сам невнятно бормочет: «Можно я попробую поставить засос?» Минуту спустя ему едва удается нарисовать тень, которая исчезает с течением секунд. И по мере того, как дыхание успокаивается, он понимает, что хочет завоевать что—то большее. Закрепить. Чуть—чуть. Он находится в точке X на карте и так и не достал сокровище. И ему не хочется уходить. Ему не хочется прекращать заниматься этим, когда он еще не преуспел. Вернувшись в обычное положение на кровати, они оба смотрят в кровать над ними. Или Чимин смотрит туда, а Чонгук смотрит на Чимина. «Я хорошо справился?»       Одна секунда, затем другая.       «Да».       «Разве я не был скучным?»       Чимин улыбается, и даже лежа он умудряется откинуть волосы назад.       «Ни одной девушке не будет скучно с тобой».       Чонгуку требуется немного времени, чтобы понять, о чем он говорит. Ах, точно. И он засыпает, свесив одну ногу с кровати.

***

      Небо горчично—желтое, как его ожерелье. Перед ним, на вершине руин храма, силуэты шестерых кажутся черными. Они вспоминают смешные истории из старшей школы. Хоби и Нам были одноклассниками с детства, как Чимин и Тэ, а Юнги присоединился к ним, когда остался на второй год. Там они начали сочинять музыку для ежегодных выступлений в конце семестра. Позже Чимин и Хоби встретились во время соревнования по танцам в культурном центре, и это стало столкновением двух компаний. Джин появился позже. Издалека, с камня, на котором Чонгук сидит, они выглядят как самая разношерстная группа, которую он когда—либо видел. Ни один смех не похож на другой. Ни цвет их футболок. Может быть, они сошлись по инерции, пока не полюбили друг друга по—настоящему. Как и они с Чимином. Может быть, у него есть такое же право влиться в их компанию. Даже если Джин на пять лет старше его, и Тэ говорит о музыке, которую он не понимает, а Нам задает ему вопросы, на которые ему не хочется отвечать. Например, что ему нравится. Ничего вообще. Все и сразу. Он не знает. Когда они возвращаются домой, перед перекрестком, разделяющим их пути, вдалеке начинают лаять собаки, и все семеро лают в ответ.

***

      Во второй раз он целует Чимина в шею и понимает, в чем именно дело. Чимин плохо объяснил. Дело не в том, чтобы слышать дыхание друг друга. Дело в том, чтобы слышать, как оно сбивается.

***

      «Когда ты ее сделал?»       Чонгук отводит глаза от пленки, чтобы сосредоточиться на фотографии, которую Чимин держит на ладонях. Он держит ее так, словно это рукопись, которая вот—вот рассыплется, кончики пальцев едва служат подставкой. Даже он сам не обращается с ними так бережливо. Он чешет грудь, когда чувствует, как что—то ползет по внутренней стороне его футболки. Чимин нашел его папку. Ту, что Чонгук купил на днях в магазине. Для фотографий, которые прошли первое сито его самокритики. Он положил ее в один из ящиков стола, который служит ему стеллажом, и теперь эта папка лежит на коленях Чимина в том же положении, в котором лежит ноутбук на его собственных. И он не может не думать, что, когда владелец показал ему одну и ту же модель в нескольких цветах, он был прав, выбрав черную. Она хорошо смотрится на фоне кожи Чимина, которая наконец—то начинает загорать. Чонгук наклоняется к его плечу и улыбается, глядя на фотографию. Это одна из немногих работ, которыми он гордится, хоть она и не проявлена должным образом. Слишком четко, слишком ярко. Хён сказал, что это из—за проявителя,  он оставил его остывать дольше положенного. Но она ему нравится, потому что он сделал ее в момент, когда Чимин смеялся во весь голос, прямо перед тем, как упал на землю, как марионетка, у которой перерезали нити, и когда Чонгук смотрит на нее, то готов поклясться, что слышит его смех.       «Это когда Хосок—хён сказал, что его дедушка хранил обувь в холодильнике, чтобы ноги не воняли».       Чимин так точно воспроизводит выражение лица, что на мгновение фотография становится зеркалом. Чонгук улыбается по инерции, как всегда, когда кто—то смеется рядом с ним. А на вопрос, почему он предпочитает аналоговую камеру отца своей цифровой, он отвечает передергиванием плеч. В последнее время он отвечает так на многие вопросы. Это стало привычным жестом за несколько лет. Но то, что в студии он чувствует, что наконец контролирует что—то в своей жизни, — это не то, о чем он хочет говорить, и то, что ему нравится играть в алхимика, — это не то, что Чимин хочет услышать. Однако Чимин не настаивает, а Чонгук благодарен за перемирие. По крайней мере, за то, что оно длится до тех пор, пока он не закроет папку. Может, ему не стоило позволять Чимину совать нос в чужие дела. Но он увидел, как его маленькие ручки держат папку, и решил, что он безвреден. И, если есть возможность услышать чужое мнение, он предпочитает его: всегда такое доброе, когда дело касается вещей, которыми делится Чонгук.       Он обнаружил, что ему некомфортно наблюдать за реакцией Чимина, когда только что смотрел, как он поднимает следующую фотографию, чтобы рассмотреть ее при дневном свете. Эта тишина, это немое изучение. Это заставляет чувствовать себя уязвимым. Чимин кладет подбородок на кулак, как в моменты чтения книг европейских авторов, и издает звук, похожий на тот, что издает соседская кошка. Она мяукает, когда жалуется, и когда довольна. Чонгук уже научился их различать, и звуки Чимина тоже. Звук, который он сейчас издает, заставляет его снова уставиться в ноутбук. И в отражении черного экрана он видит свою улыбку, которая поднимается к носу. Когда он начнет проявлять в цвете, то купит желтую папку.

***

      Они говорят о самых красивых университетах Сеула. Университет Чимина побеждает в голосовании из—за фасада, полностью увитого виноградными лозами, или плющом, или чем там ему мама говорила. Он никогда не понимал разницы. Чонгук видел университет однажды, когда они поехали в гости к Чимину под предлогом принести ему коробку кружек, которые он забыл дома. Он помнит поход в отдел кухонной утвари в Икее. Потому что, на самом деле, он не забыл ни одной кружки, просто Хён соскучился. Он помнит кампус, пахнущий мокрой травой, и помнит, как у него сперло дыхание, когда он вышел из машины и оставил первую стену позади. Это было похоже на одно из тех антиутопических зданий из фильмов, где Земля опустела из—за избытка углекислого газа в атмосфере. Здание, отвоеванное природой, когда все люди исчезли. Зеленую простыню прорезали только окна аудиторий, выходящие на запад.       Чонгук помнит ощущение, что все эти люди вокруг не вписываются в пейзаж. Включая него самого. Включая маму, включая Хёна. Но когда Чимин встретил их в спортивных штанах на четвертом этаже жилого корпуса, он понял, что Чимин вписывается. Это место уже стало его домом. Чонгуку было досадно, что у него над кроватью был рисунок, который раньше висел в их общей комнате. Это был набросок, который он сделал раньше, в тот день, когда Чимин уснул за едой. Его подбородок на груди, палочки для еды все еще зажаты меж пальцев. Чонгук хотел бы иметь этот набросок дома, теперь, когда его не стало. А не в здании, где преподают что—то столь чуждое этим плющам, как «Телерадиовещание и развлечения».       «Как работает система полива? Я имею в виду, что за всем этим нужно ухаживать. Никто не хочет видеть фасад, покрытый засохшими лозами».       «Я что, похож на человека, который знает как поливают виноградные лозы?»       «Позволь не согласиться. Должно быть, это прекрасно — наблюдать за сменой времен года по цвету листьев».       «Самое логичное – поливать с крыши. А остальное сделает гравитация».       «А зимой листья вообще есть?»       «В аудиториях, наверное, полно насекомых».

***

      На первой стадии опьянения Чимин не такой сдержанный, как в повседневной жизни. Чонгук почти предпочитает его на второй или третьей стадии, или даже на последней, когда он еле говорит, а его веки опухают от сонливости, когда он весь откровенный и размазанный, и он всем телом обтекает спину того, кто его несет. Они оба лежат на оливково—зеленом диване, по разные стороны, сражаясь за центр в путанице ног. Пустой бумажный стаканчик падает с горы подушек и катится полукругом. Мама и Хён ушли смотреть спектакль, как и каждую пятницу, в то маленькое место, состоящее из белых огоньков, которое можно увидеть с сухого дерева у руин храма в ясный день. Скоро им придется выпроводить ребят и убрать пролитый алкоголь, но сейчас они отдыхают и слышат их разговоры на крыльце. Голоса доносятся приглушенно через москитные сетки на окнах гостиной. Это спокойная вечеринка. Травка, тихая музыка и пепельницы на полу. Девушка поет по—французски об интернет—влюбленности.       «Так тебе никогда не отсасывали?» Когда Чонгук устало вздыхает в потолок, Чимин немного глубже погружается в подушки. «Не стесняйся. Я не думаю, что Наму тоже когда—нибудь делали минет».       «Так иди, сделай ему, бегом».       «Ага», — отвечает Чимин, пиная его в бедро. Он почти не причиняет ему боли своими босыми ногами. «Следи за языком».       «Ты сказал, что если тебе кто—то и понравится, то это будет он».       «Сегодня я никому не буду делать минет».       Два мотылька бьются со звоном о лампочку в гостиной, и кажется, что кто—то стучит ногтями по стеклу. Сегодня. Чонгук открывает рот и снова закрывает его. Иногда он не знает, как продолжить шутку, которую развивает Чимин. Поэтому он просто смотрит на него, лежащего на уровне его колен, и Чимин ухмыляется очень по—особенному. Он хочет что—то сказать, но не знает как – это заметно по легкому подергиванию щек. Чонгук многое узнал о нем за эти скудные промежутки времени, которые они разделили.       «Что?»       «Ничего».       «Хён. Я едва вижу твои глаза».       «Хочешь узнать, каково это?»       «Ты предложишь засунуть член в манго?»       Чимин впервые за вечер смеется и садится. Когда он так хихикает, его лоб краснеет.       «Дай мне руку».       По какой—то причине, которую он завтра свалит на алкоголь, его не пугает ни одно предложение, если оно не заставит его встать с дивана. Ему удобно, тепло, он пьян и счастлив. А когда Чимин засовывает указательный и средний пальцы Чонгука в рот и улыбается у костяшек пальцев, Чонгук лишь вопросительно поднимает брови. Чимина легко рассмешить, когда он устал. Его смех похож на дым, всегда поднимающийся к потолку. Чонгук знает, что Чимин ждет, когда он вытащит пальцы, испытывая отвращение от контакта с чужой слюной. Но на этот раз Чонгук не отстраняется. В кои—веки он поймет шутку. Он станет ее частью. Поэтому он задерживается на несколько секунд на этих губах, припухших от острого рамена. Если он чуть дальше протолкнет кончики пальцев, то может заставить его подавиться и выиграть эту игру. Не-а. Слишком просто. Следующий ход за Чимином, и ему искренне любопытно узнать, что тот сделает, когда столкнется с ним на своем языке. Он никогда не видел, чтобы тот сам заканчивал собственные игры. Может быть, никогда не хотел проверять, как далеко они могут зайти. Сегодня ему все равно. В качестве предупреждения он кладет пальцы на язык, окрашенный черной водкой. Ему любопытно, будут ли они пепельного цвета, когда он их вытащит. И по какой—то причине, которую он упустил, любуясь контрастом между своей бежевой кожей и окружающим ее розовым ртом, он поднимает взгляд и обнаруживает пару век, замерших между морганиями.       «Это то, чего мне не хватает?» — запинается Чонгук. Почти у цели. Взгляд Чимина всегда был жутко двойственным. Сопротивляйся. Сопротивляйся.       Как будто его голос был паролем для запуска двигателя, зубы Чимина впиваются в кожу. Вспоминая их на своей шее, Чонгук скрывает дрожь кивком, чтобы откинуть челку со лба. Должно быть, со стороны они выглядят странно. Чимин с раскрасневшимися щеками ребенка, потягивающего молочный коктейль. Кусающий соломинку. Чонгук, ожидающий, чтобы узнать, куда приведет эта игра. Медленно Чимин дает ответ. Хочешь узнать, каково это? Его рот скользит по его фалангам, оставляя блеск, похожий на след от улитки. И с той же жадностью снова захватывает его между языком и нёбом. Скорость почти гипнотическая. Внутрь, наружу. Он мог бы быть вечным зрителем этого шоу. Наружу, внутрь. Потому что он понимает, что предлагает. Без этого рта он может переосмыслить все эти погружения и вынимания, немного пофантазировав. Он может размыть все и сосредоточить взгляд на этих губах и объеме, который приобретает лук Купидона в тенях гостиной.       Что—то бунтует в области пупка. Ему хочется сделать много чего, и когда его свободная рука скользит по его животу, не зная, за что ухватиться — за свою рубашку или за рубашку Чимина, — или сказать ему остановиться, или попросить его укусить, Чимин выпускает его пальцы с хлюпающим звуком, и Чонгук сам удивляется, издавая стон. Пальцы холодеют при контакте с воздухом. Но они все еще блестят. Его член делает неловкий финт, просясь из штанов. Снаружи кто—то рыгает. Чимин снова захватывает его губами, а Чонгук втягивает воздух сквозь зубы. Из его положения кажется, что ему делают настоящий минет. Голова покачивается вверх—вниз в области его таза в ленивом темпе. Может ли секс быть медленным? В комнате с открытой дверью, в школьном туалете, в лесу. Все его переживания были поспешными, и все пять чувств были больше сосредоточены на окружающем мире, чем на девушке.       С каждой секундой ему все труднее понять, что неудобно, а что эротично. Он лишь понимает, что у него есть физическое желание провести ладонью по ткани, отделяющей его от эрекции. Завтра он пообещает больше не пить. Сегодня он неуверенно похлопывает по пуговице на штанах. Чимин не поощряет и не сдерживает его. Он просто рисует круги языком на кончиках пальцев. Непонятно, в чьих воротах мяч сейчас, и почему они больше не смеются. Бах. Пузырь лопается, когда Джин объявляет, что они уходят, а Чимин снова сворачивается калачиком на своей половине дивана, его щеки почти бордовые. Чонгук заверяет тех, кто снаружи, что помощь с уборкой не требуется. Занавеска из бисера шуршит, и один за другим они выглядывают из—за рамы, чтобы попрощаться. В последний раз Чонгук смотрит на свои пальцы. Они кажутся грубыми. Он не знает, хочет ли он вернуться в эту сырую пещеру или спрятаться в своих простынях, но каким—то образом он чувствует, что с этого момента его воображение безвозвратно разгулялось. Он очень чувствительный парень. Осязание, обоняние, зрение. Звуки. Это новые мазки кисти для историй, которые он создаст при будущих дрочках. Ему неясно, к счастью или наоборот, Чимин встает и начинает собирать чашки из—под рамена, которые остались рядом с заколоченным камином. Тихий топот его шагов удаляется вверх по лестнице. Похоже, этот подарок, что Чимин ему преподнес, будет настолько запредельным или заурядным, насколько уже решит сам Чонгук. В ту ночь, перед сном, он гадает, кто из них все же победил.

***

      Зубной пасты осталось совсем чуть—чуть. Чимин много ее использует, три раза в день он чистит зубы и никогда не пополняет запасы.

***

      И дело не в том, что он не понимает, почему все приходят к Наму в поисках чего—то. Утешения, или зажигалки, или мнения. Он умный, образованный парень. Он мог бы быть одним из двух вариантов, но он и то, и другое. И даже больше. Всегда немного лучше остальных: более стабильный, более зрелый, более уравновешенный. Чонгук думает, что он перерос свой родной город. Он мог бы учиться там, где захочет. Философия, филология или любая другая специальность, которая вынуждает вас стать профессором в колледже. Наму бы это хорошо удавалось. Выступать перед аудиторией в пять раз больше бухты. Он прирожденный наставник, мягкий учитель. И когда он не знает, куда идти, он не против постоять на месте и увязаться за другими. Он мог бы помочь многим в аудитории. Если бы мне кто—то нравился, это был бы Нам. Чонгук размышляет, можно ли превзойти его в чем—либо. Он выше его, у него шире плечи и пара ямочек на щеках. Тоньше нос, ниже голос. Книга всегда зажата между локтем и ребрами. И когда он говорит с Тэ об искусстве, Чимин слушает. Если бы только у Чонгука хватило смелости показать фотографию, которую он сделал, глядя в свой чистый блокнот, ожидая, что сочинит стих не хуже, чем Юнги.

***

      «Раз, два…»       Чимин подпрыгивает, и Чонгук поднимает его за бедра. Локти дрожат несколько секунд, пока рукам не удается полностью вытянуться под его весом. Теперь им сложнее держать равновесие, чем в начале, потому что Чимин больше не держится за его плечи: он оставляет руки расслабленными, как на руле велосипеда. Хосок аплодирует им со ступеней во дворе, пока они кружатся в форме буквы Т. Чонгук опускает Чимина на землю, словно тот — маленький подарок под рождественской елкой, и именно так сияют его глаза, словно в них отражаются десятки лампочек. Сейчас семь часов вечера, и им впервые удалось это сделать. Чонгук тяжело дышит, довольный. Ему нравится, когда Чимин учит его танцевальным движениям. Не потому, что ему это интересно. Он не может сосредоточиться на балете дольше шести минут, не говоря уже о тех прерывистых звуках и сломанных позах, которые они называют современными. А потому, что ему больше нравится разгадывать загадки. Будь то алгебра, рецепт, рисунок или танцевальная программа, которой Чимин обучает своих учеников. И ему нравится, что Чимин считает его способным. Что он доверяет ему и не боится, что он его уронит, и что он чешет его макушку, когда Чонгук его поднимает. Высоко над головой, растянув между пальцами. Да. Определенно, больше всего ему нравится не подводить его, когда он на него полагается.       «Можешь отпустить».       Чонгук убирает руки с талии и, чтобы хоть что—то сделать, вытирает их о задние карманы своих спортивных штанов. Он потел три часа. Второй раз за неделю он задумывается, стоит ли ему перестать принимать вызовы Чимина. Он идет на кухню, вспоминая, что мама приготовила кувшин мятной воды. Когда он открывает холодильник, туман на несколько мгновений окутывает его ледяными объятиями, и он стоит неподвижно, пока не раздается звуковой сигнал. Вернувшись в сад с подносом с логотипом Pepsi, он обнаруживает, как они топчут траву в ритме одного из треков Юнги. Они импровизируют на ходу, хихикая и кашляя, но он узнает несколько движений, которые они повторяли во время пары пьяных загулов. Он повторяет одно из них своей рукой одновременно с ними и откидывается на спинку стула, чтобы понаблюдать.       Хосок — поразительный танцор, в нем все продумано до мелочей. То, как он играет с балансом, как он блокирует целую часть своего тела и работает только той, которая ему нужна. Раньше Чонгук пытался подражать ему в тесном пространстве между столом и шкафом в своей комнате в Пусане, полагаясь на память и поиск на Ютуб. Однако сегодня он не может отвести глаз от Чимина. Внезапно, как ребенок, выучивший все дорожные знаки после того, как научился читать, он может узнать классический танец в движениях, которыми Чимин аккомпанирует Хоби. Нет пируэтов, подобных тем, что он делает по дому в коридоре, и нет вытянутых рук, как крылья, в середине прыжка. Но в тоже время есть; это всегда было. В шее, в пальцах, во взгляде. Особенно во взгляде.       Стакан Чонгука запотевает, когда он вздыхает. Если бы хоть раз он позволил Чимину вести его за руку по пути, по которому он идет. Может быть, сейчас он стоял бы на этом клочке травы, а не сидел. Он пару раз ходил с ним в школу хип—хопа, в которую Чимин ходил по четвергам днем ​​и по воскресеньям утром. Ту, которую он бросил, когда переехал в Сеул, и ту, в которую Чонгук чуть не записался в день открытых дверей, когда увидел занятия по брейк—дансу. Но ему не понравились стеклянные стены. Ему некомфортно, когда его видят на занятиях. Его ошибки — только его, и больше ничьи. Вот почему он комкает все свои наброски. Чимин более щедрый, он всегда делится собой до последнего. Даже если что—то было разочарованием. И он наслаждается самим процессом. Многочасовыми репетициями. Пазлом из тысячи деталей и варкой риса в кастрюле. У него отсутствует несобранность и недостаток концентрации.       «Я вообще—то с тобой говорю», — голос Хосока резко раздается между глотками. «В этом году это не совпадет с твоим днем ​​рождения. Ты приедешь к нам?»       Чонгук поднимает одну бровь, затем обе.       «О», ̶  тихо отвечает он. Когда Чимин поступил в колледж, Хён настоял на том, что возьмет на себя плату за обучение, если Чимин пообещает взять на себя оплату комнаты и проживание в столице. Он помнит, как несколько недель спустя ему позвонили и сообщили, что он будет работать помощником в детском балетном классе школы, где работал Хосок. Это была работа всего несколько часов в день, которая не отнимала много времени на учебу и давала возможность вернуться к той ветви танца, которую он игнорировал последние годы. Он казался счастливым, когда перечислял все преподаваемые стили и то, как смешивались музыкальные треки, когда он ходил по коридорам. Городские песни с симфониями и джазовыми ритмами. Это был прекрасный хаос, сказал он ему. Чонгук подумал, что это символично, что он будет учить танцу детей того же возраста, в котором начинал сам.«Чимин сказал мне, что помощники не танцуют на открытии».       «Ты что, не сказал ему?» ̶  спрашивает Хосок. Чимин потягивается и качает головой, из—под платиновых прядей волос видны розовые уши. «Ну что ж. Перед тобой новый учитель балета в старейшей школе Хондэ».       «Новый... тебя повысили?» Чимин смущенно улыбается, и Чонгук, сам не понимая почему, чувствует себя так, как будто у него разрядился телефон посреди долгой поездки. Изолированный. От кого—то, кем—то.       «Чимини...»       «Пожалуйста, обращайся к мистеру Паку с почтением. Чимин—ши — отныне и навсегда. Чимин—ним звучит как—то старчески».       «Хён мне ничего не сказал».       «Он не знает», — наконец Чимин подает голос. «И я хотел, чтобы пока так и оставалось».       «А что насчет других ребят?»       «Знаете только вы оба».       Чонгук расслабляет хмурое лицо, о котором и не подозревал. Внезапно улыбка, которую он целую минуту выдавливал, становится искренней. Он только что считал себя последним, кого пригласили на вечеринку, а теперь он первый. Ну, почти. Он кивает, пытаясь казаться беспечным.       «Почему?»       «Я еще не дал ответ». Чимин садится и стряхивает с колена застрявшую травинку. Отпивая из единственного оставшегося на пластиковом подносе стакана, он морщит нос. «Фу. Теплая».

***

      В остатках сока тонет божья коровка, и Чонгук наблюдает, как она взбирается по мякоти и скользит обратно. Хён снова сказал ему, что если он не хочет учиться, то он может работать в кафе столько, сколько ему нужно. Но Чонгук не хочет думать о мире после лета. Он не хочет делать выбор. Он хочет иметь возможность размышлять вечно. Вернуться в детство и колебаться только между лимонным и клубничным вкусом. Всегда лимон. Только когда божья коровка падает брюшком вверх, размахивая лапками в невероятном танго, он засовывает палец, чтобы перевернуть ее и позволить взобраться по ногтю. Последние два года в старшей школе он боролся с давлением неопределенности. Ненавидя все эти ожидания. От учителей, мамы. От себя самого. И теперь он отдал бы свою Нинтендо, чтобы вернуть их. Вернуться к тому танцу между утопией и тревогой, где то, что происходит сейчас, находилось так далеко от реальности. Чтобы преодолеть головокружение от быстротечности, требуется поговорить с самим собой, но ему не хочется этого. Он все еще может отложить это чуть—чуть. Всего на капельку. Может быть, до своего дня рождения, который наступит меньше чем через месяц. Кажется, это подходящее время для первого решения как официального взрослого. Божья коровка улетает и оставляет его, не оглядываясь.

***

      Той же ночью он пытается поставить на предплечья как можно больше тарелок. Если ему позволят выносить заказы со скоростью роста травы, то дела пойдут неплохо. Чимин цокает языком и хлопает дверью, уходя.

***

      «Жук», — говорит Хосок, и те, у кого между пальцев сигарета, замирают в жесте поднесения ее ко рту.       «Не могу поверить, что твое любимое животное — жук. Это как влюбиться в своего заклятого врага».       «Они медленные и от них легко убежать».       Чонгук понимает. Это не самосаботаж, как кто—то бормочет между затяжками. Это дверь к тому, чтобы стать кем—то другим. Это враг, с которым он чувствует себя в безопасности и с которым, как он верит, в какой—то момент получится сосуществовать. Более того, этот враг предпочитает идти медленно, а не нестись со всего размаху. Или, может быть, это просто смешно, потому что жуки делают шарики из какашек. Любимое животное Юнги — панда, что подтверждается его историей поиска на Ютуб. У Тэ — слон, потому что они узнают кости своих умерших родственников, когда навещают их каждый год. Когда Нам колеблется между вороной и медузой, Джин просит его выбрать одно, а другое оставить себе. Чимин не может выбрать между несколькими животными, и все они оказываются кошачьими. Чонгук считает, что нет ничего лучше собаки.

***

      Запах ее духов остается в воздухе на чердаке после того, как она разбудила их, задернув занавеску. Мама пахнет розовой помадой бабушки. Чонгук шмыгает носом в подушку, а Чимин стонет в постели внизу. Он пришел под утро, даже позже него. Чонгук бы ждал его, чтобы пойти домой вместе, если бы Чимин весь вечер не звал его «Извините, официант». Нахмурившись, он смотрит на часы: 6:12 утра. Это была идея Хёна; мама не любит смотреть на достопримечательности так рано. Но Хён уверил, что на пещеры нужно смотреть при свете зари. Если их увидеть при более ярком свете, это просто будет очередной грот. Чонгук спит всю дорогу в машине до другого конца бухты, где западный мыс отделяет одну деревню от другой, а когда он просыпается, то видит, что Чимин оставил лужу слюны у него на колене. Он фотографирует его губы, распухшие, как две сосиски. Чонгук смеется. И вместо того, чтобы вытереть слюну рукавом кофты, он дает ей высохнуть на ветру.       Когда начинается прилив, пещера заполняется водой. В результате здесь пахнет водорослями и селитрой, а пол скользкий из—за желеобразной пленки, которую выплюнуло море. Хён дважды упал, пытаясь помочь маме. Остальные, пытаясь избежать подобной участи, держатся за руки. Чонгук не знает, предпочитает он падать в компании или в одиночку, но каким—то образом Чимину удается сохранять его равновесие, дрожа и выравниваясь в унисон. Когда они достигают конца пути, Хён указывает на каменный купол над их головами. Трудно поверить, что поддерживающие его колонны — не дело рук человека. Мама делает снимок, который получается черным. Чонгук вспоминает потолок своей комнаты ночью: конца не видно. Он уже собирается спросить вслух, где же маленькие светящиеся звездочки-наклейки, но замечает, что Чимин сжимает его пальцы и проводит большим пальцем по его кисти.       Чонгуку требуется несколько секунд, чтобы распознать тот маленький узор в виде луны, который Чимин всегда рисует в каждой тетради и каждой руке в пределах досягаемости. Он не осознавал, что они все еще держатся за руки. Он закрывает рот и старается отвлечься, чтобы подстроить свое дыхание под темп ходьбы и дышать автоматически. На стенах пещеры проецируется меню видеоигры: вариант а) — убрать руку и положить ее в карман плавок, вариант б) — сжать оставшиеся пальцы в кулак, чтобы иметь лучший доступ к двум, которые он уже поймал. Чимин смотрит на добычу в руке Чонгука, которую он не помнит, как все—таки ухватил, затем на смутные очертания своего спутника по экскурсии. И его большой палец бежит вверх по средним костяшкам Чонгука, которые, по словам Джина, похожи на лошадиные колени, к тем, что ближе к краям ладони. Осторожно он гладит сосудистые звездочки, которые Чонгук получил от занятий боксом. И трение нарастает и ослабевает, и он снова рисует круги. Они спускаются, замедляются и поднимаются. Чонгук чувствует себя более неустойчивым, чем когда они карабкались по каменным выступам.       «Когда ты успел обгореть?» — спрашивает мама, когда он выходит из пещеры, и кладет руку на его раскрасневшуюся щеку.

***

      Чимин спрашивает, почему на капотах всех машин в городе столько вмятин. Чонгук присматривается. И правда. Как будто их изрешетили голуби. Тэ отвечает, что несколько месяцев назад был град, который разбил два витражных окна в церкви и уничтожил урожай. Вот почему этим летом салат такой дорогой, а лица апостолов отличаются по цвету от их рук.       «Куски льда так искромсали деревья, что улицы стали зелеными от листьев», — говорит Тэ ему.       «Это было похоже на пробуждение в Амазонии», — кивает Джин.       Они отправляли видео группу. Чимин отвечает, что почти никогда их не смотрит.

***

      Он выпил два шота Нама, пока тот не видел, а затем убедил его, что он сам сделал это. Он вылил водку из пластиковой бутылки на Тэ, думая, что это вода, и, когда Чимин притворился, что потерял сознание, он заплакал и подхватил его на руки, упав вместе с ним. Он не пьян. Он не помнит только отдельные моменты пути домой. Путь от крана на кухне до зубной щетки и до постели. Он помнит, как нес Чимина на спине, потому что у того болело колено. Поцелуй в затылок, тюбик зубной пасты, выжатый до конца. И в третий раз Чонгук спускается к его кровати. Ему даже не нужно вынимать телефон из рук: Чимин кладет его на матрас и раздвигает колени, чтобы принять его вес. Потому что каким—то образом он различает, когда он идет в туалет, а когда — чтобы продолжить практиковаться в том, чему он его учит. И Чонгук устраивается в том месте, которое было его собственным на протяжении многих ночей, и остается там на несколько секунд, ничего не делая, просто отдыхая от воздействия алкоголя. Даже если он не пьян.       Чимин напевает, заправляя его волосы за ухо. Он мог бы так и заснуть. Но он хочет контакта и внимания. Всего того, что он не дал ему сегодня, но дал Юнги. Иногда, когда он смотрит на них, ему кажется, что он стал свидетелем школьной сцены, где мальчик дергает за косички понравившуюся ему девочку. Чонгук смеется, представляя Чимина с косичками. А футболка под ним колышется, когда он проводит пальцами. Его ладонь — это лодка, которая плывет по маленьким волнам ткани. Он быстро учится, но все еще не знает, куда девать руки. Чимин смеется, когда он нажимает на его сосок и бормочет что—то про попытку включить телевизор. Чимин говорит ему, что соски могут быть очень чувствительными, и что он должен попробовать погладить их.       «Вот так, видишь», — говорит он, рисуя тонкие круги по соскам Чонгука.       Чонгук повторяет, и Чимин выдыхает что—то похожее на смешок, пахнущий мятой. Они молчат, засунув большие пальцы под футболки друг друга.       «Ты израсходовал всю зубную пасту».       «Возьми новую из ящика».       Ему кажется забавным, что Чимин обнимает его ногами. Когда он запрыгивает ему на спину или вот так. Это как пристегнуть ремень безопасности в машине, которая едет слишком быстро. Он двигает бедрами, чтобы не перекладывать на Чимина весь свой вес, и в его груди происходит кульбит, как будто он перескочил через ступеньку. Это происходит с ним уже несколько месяцев, и дело не в том, что он пьян. Это происходит с ним перед тем, как он пишет свои экзамены, или когда он собирается победить Варио, или когда Чимин приезжает домой на выходные. Это не его вина. Это из—за постоянных новых идей, которые он привозит с собой. О музыке, о стиле, или о способах взаимодействия. Из—за того, что он не знает, набросится он на него на публике или назовет его красавчиком перед друзьями. Он двигает ладонью под футболкой, и когда Чимин делает вдох через нос, он делает это снова. Во вторую ночь они так недолго поглаживали друг друга. Это не странно, потому что Чимин раньше гладил его, когда он плакал по папе. Теперь Чонгук не знает, кто кого поглаживает. И, преодолевая сонливость, чувство безопасности, желание сбежать, Чонгук прижимается губами к шее Чимина, словно открывая тетрадь с домашним заданием и просматривая записи за прошлый день. В прошлый раз ему удалось оставить небольшой засос, который продержался до завтрака. Теперь он собирается оставить галактику. Андромеда ̶  самая красивая: сиреневая, розовая и голубая, как одежда, которую он носил в детстве. Но он хочет нарисовать на нем Млечный Путь, потому что однажды ранним утром он прочитал на форуме, что его сердцевина на вкус как малина и пахнет как ром, и именно такие на вкус и запах летние ночи.       Он сосет несколько секунд и рассматривает тень того, что, по его мнению, утром станет его лучшим засосом на сегодняшний день. Он рисует еще один на кадыке, просто чтобы посмотреть, как он двигается, когда Чимин сглатывает. И еще один на ключице, просто чтобы проверить, выглядит ли это иначе на кости. И, лежа лицом вниз, уже на своей стороне матраса, он понимает, что его рука все еще зарыта в чужую футболку. Чимин, кажется, не замечает этого. Может быть, для него нормально, когда на нем чужие руки. Он не спрашивал его о личной жизни в Сеуле. Был ли он с кем—нибудь. Со сколькими людьми. Или он с кем—то в настоящем времени, подсказывает тихий голос в его голове. Чонгук нажимает на невидимые клавиши единственной песни, которую он умеет играть на пианино. Смутные очертания Чимина сжимаются от щекотки, а объемные губы растягивается над зубами в улыбке. Один зуб немного выступает вперед. Если бы он рисовал этот рот, то изобразил бы его похожим на облака, которые рисуют пятилетние дети. Чимин поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и нужно пару ударов сердца, чтобы Чонгук понял, что это он схватил его за подбородок. Он удивленно смотрит на свои пальцы, которые заворожено скользят по линии челюсти. Может, он пьян.       Потому что, когда он приближается на три дюйма, не больше, у него складывается впечатление, что шума, который издает его голова, скользя по подушке, достаточно, чтобы разбудить маму и Хёна. Он оглушительный. Почти такой же громкий, как дыхание Чимина, когда он приближается еще на два дюйма. Он не знает, что собирается сделать. Поэтому, прежде чем Чимин успевает спросить и прежде чем он не знает, что ответить, он приземляется ему в рот. Чонгук почти подпрыгивает, такой он мягкий. И все чувства сходятся в одно. Больше ничего нет. Ни шума, ни подушки, ни зубной пасты, ни мамы. Только бальзам для губ и ресницы, которые ласкают его темные круги под глазами, пока не перестают трепетать. Он чувствует, как холодеют корни волос. И коленки, которые стукаются, пока Чонгук играет языком у ворот этих зубов. Он облизывает их и исследуют, пока они не открываются, а затем его облизывают и исследуют, и в этом диалоге без слов единственным саундтреком является потрескивание слюны. Звучит так, будто они делятся друг с другом секретами или умоляют, а может, и то, и другое. Ему всегда нравилось молчание Чимина. Когда Чимин слушает его, он или нарезает кабачки, или уткнулся лицом в учебник. Но он только что решил, что этот момент — его любимый. Из—за того, как Чимин обхватывает его шею, и из—за запаха его крема для рук. Чонгук гладит его бедра. И в замедленной съемке он обнаруживает, что целует воздух.       «Куки».       «М—м—м».       «Возвращайся в свою кровать».

***

      Чонгук замечает его замешательство за завтраком. Старается не трогать его, когда он жалуется маме на плечо. Он видит новый тюбик зубной пасты рядом с кружкой Алладина, в которую они ставят зубные щетки. Чонгук слышит, как тот вздыхает после третьей шутки, на которую никто не ответил. Конденсатом на дне стакана Чонгук делает на столе пять олимпийских колец. Через несколько секунд Хён передаёт ему салфетку.

***

      И он не знает почему, но его беспокоит, что Чимин замазал свои засосы. Его беспокоит, что он предпочитает мамину косметику на шее, хотя она на два тона темнее его кожи. Дело не в эго, а в эстетике. Синяк лучше сочетается с его пижамой. Чонгук задается вопросом, не замазал ли он их, как только проснулся и посмотрел на себя в зеркало. Он бы узнал, если бы осмелился посмотреть на Чимина. Но он не мог сосредоточиться ни на чем, кроме последних четырех фильмов, которые остались на флешке.       «Мы можем поговорить?» — услышал он его голос где—то ближе к вечеру. Чонгук был благодарен наушникам за то, что они дали ему возможность притвориться, что он ничего не слышит. Упрек, насмешка, жалость. Кто знает, что бы он увидел, если бы посмотрел Чимину в глаза. Виселицу, кол или электрический стул. Смотря какой смертный приговор был бы наименее унизительным.

***

      Но он ничего не видит. Потому что когда ему наконец удается посмотреть Чимину в глаза, он не смотрит на него в ответ.