Солнцекараул

      Антон готов поклясться подводным, да что уж там, и человеческим мирами, что никого красивее Арсения в жизни не видел. С того самого дня, когда Император Тритон Сергей объявил конец тёмного течения и явил на весь океан, что имеет пятерых детей, а впоследствии провел первый праздник Солнца, наконец пролившего свой свет на их море, где императорские наследники впервые показались миру, Антон не может думать о ком-то другом. Арсений — самое удивительное существо в его жизни. Русал, как нынче принято называть мужских особей, необычайно красивой и привлекательной внешности, словно творение самого Посейдона, выкованный из мрамора, залегшего на дно морское после кораблекрушения.       Он младший из наследников, но Боги не поскупились и при рождении дали ему всё самое лучшее от императорских родителей: ум, умение находить прекрасное во всем и, что самое главное, сердечную доброту. Поэтому он ласково отзывается на предложение познакомиться от самого простого и ничем не выдающегося русала Антона и уже вечером того же дня уплывает с мероприятия отца, чтобы провести с новым другом хоть на секундочку дольше. Они прощаются у ворот подводного дворца, когда мать Арсения замечает его отсутствие в главном зале и находит сына в компании какого-то парня. Кладёт руки ему на плечи, и совсем не ожидавший этого русал дёргается, смущённо и скомкано бросает: «До встречи!» — и уплывает с мамой обратно во дворец, впопыхах делясь впечатлением от первого знакомства после семнадцати лет скрытности в стенах замка.       Антон не может забыть мелодичного, ласкающего слух голоса и последней фразы, предзнаменующей новую встречу. Он с дрожью в плавниках ждёт, когда жизнь-подводное тёплое течение вновь столкнет их судьбы вместе, когда он вновь сможет соприкоснуться с прекрасным и воочию наблюдать за порождением грации и красоты.       Арсений простой в общении как пробка — и Антон находит это сравнение верным примерно в тот момент, когда собирает всякий мусор с поверхности моря. Простой, но этими самыми неимператорскими фразами подкупает, ставит себя на один уровень с народом, а не завышает и не кричит на весь мировой океан, что он наследник Тритона Сергея. Единственное, что всё-таки указывает на его важный статус, это поистине аристократическая внешность. Светлый оттенок кожи, мерцающий в лунном свете на их новой встрече (Арсений уплывает из дворца ночью следующего дня, рискует, хоть и не знает чем — родители никаких запретов на встречи не ставили, но страх быть найденным за пределами спальной ракушки присутствует), громко кричащий о семнадцати годах заточения. Арсений признается, что до сей поры никогда не видел солнца, только из окна его маленькой комнатушки во дворце, но туда преломленные лучи практически никогда не добирались, а потом, прерывая наступившее молчание, говорит, что весь прошедший день думал об Антоне, сравнивая его с солнцем.       — Наверное, оно такое же тёплое и доброе, как ты, — трогательно улыбаясь, задирает голову кверху, к поверхности, где чинно покоится луна, серебристым светом заливая их море. — Я бы хотел увидеть Солнце оттуда, но отец говорит, что туда можно только взрослым русалам.       — Ну ты, — Антон, не в силах сдержать себя, кладёт руку на щёку Арсения и опускает голову обратно, — хочешь, я покажу тебе солнце?       — Хочу. Очень хочу.       Только вот ни на следующий, ни на ещё через один день Арсений не появляется. Сначала Антон бьёт себя по голове: понятное дело, Арсений — императорская особа и плавать по неприметным районам, там, где живёт Антон, для него не позволительно. Потом, когда от Арсения ни слуху, ни духу уже неделю, Антон начинает думать, что простой русал из народа, ничем не выделяющийся и не выдающийся, попросту не интересует наследника императора. Быть может, в нём проснулись инстинкты и родительские гены, и тот, взмахнув плавниками, смеётся над просторусалами (Антон слышал, как во внешнем мире кого-то называют простолюдинами, но не знает как воспользоваться новым словом, поэтому придумывает своё) в кругу таких же аристократов из высших слоёв их подводного общества. Антон представляет, как Арсений, совершенно очаровательно хлопая длинными ресницами, откидывает голову назад, предаваясь лёгкому течению воды, позволяя ей растрепать волны волос; как едва заметно покачивает хвостом под какую-нибудь классическую игру на ракушках и натянутых водорослях; как кружится по залу в компании высокопоставленных русалов со званиями и чинами, плавно двигая бёдрами в такт их несуразным движениям. Укол ревности тут же приходится сразу по всему телу, плавники немеют, и Антон ругает себя за свои чувства: ну кто в здравом уме может влюбиться в императорского сына за два дня? Вернее, два дня как раз таки он его и знает, а остальные несколько недель лишь прокручивает его светлый образ в своей голове, со вздохом вспоминая обещание показать солнце.       Думать, что небесное светило Арсению покажет кто-то другой отрезвляюще больно, но правильно. Какой уж там Антон, ему до Арсения ого-го сколько! Так что на вихрастую голову и светло-голубой хвост он может даже не засматриваться. И ясно всё становится, как на безоблачном небе на поверхности: Антон живёт где-то на самом дне (на самом деле, на мелководье, но «дно» как будто в большей мере описывает всю ситуацию), общается с морскими коньками да гоняет в хвостобол с акулами. А если до Арсения ещё и слухи о семье Антона дошли, тогда все, пиши пропал. Все на мелководье знают, что некоторый Антон Шастун — вовсе не резонный отпрыск русалки и человека. Кто бы мог подумать, что его мать посчитает классным забеременеть от моряка, который уже через пару дней развернется восвояси и будет рассказывать всем друзьям, как здорово потрахался с русалкой. Вот так и доверяй этим людям. И где-то в глубине души Антон стыдится своего отца, но не матери — она лучшая русалка в его жизни, которая, в первую очередь, и дала ему эту жизнь, а потом воспитала и выходила в одиночку. Он ей бесконечно благодарен за каждую секунду своего существования.       Спустя ещё месяц Антон решает, что просто спятил. Может быть, его какая-нибудь рыба укусила или ещё чего похуже, а Арсений это всего-навсего плод его фантазии… Не существует такого, вот и всё. Последняя надежда остаётся лишь на Эда — его соседа на мелководье, с которым он знаком ещё с того времени, когда матери им подвязывали водорослями хвосты, чтобы ничего лишнего не выпало, — но и тот, по его словам, совсем ничего не знает об императорской семье, а в праздник Солнца вообще лишь выпил нефильтрованную сильносоленую настойку и провалялся в своей спальной ракушке дома. Тогда загадка существования Арсения остаётся загадкой ещё на продолжительный срок.

***

      Императорские гонцы во всеоружии мчат на морских коньках по морю, в каждый дом заглядывая, все водоросли разгребая и каждый камень приподнимая, трубят в горны-ракушки, а потом свиток из особенно прочных трав раскидывают, конец его треплется даже от мелких колебаний в воде, но слуги зачитывают:       — Его Императорское Величество Тритон Сергей зовёт каждого русала и каждую русалку на мероприятие государственной важности через три дня во дворе главного дворца Океании!       — По какому поводу мероприятие? — спрашивает проплывающая мимо русалка с дочерью. — И так ли обязательно присутствовать на нём?       — Всё, что касается событий на мероприятии — государственная тайна! — вскрикивает тонкий и длинный гонец, поправляя металлический и едва заржавевший под водой шлем.       — Обязательно! Император хочет видеть все хвосты у себя во дворе ровно через три дня! — добавляет толстенький слуга.       Антон, держащийся не так далеко от них: у своей хижины, снаружи — выплыл камни на их мелководье попинать плавниками, воду помутить да новости какие-нибудь разузнать из центра моря. Когда об Арсении ни одной весточки, даже на обломках затонувшего много лет назад корабля ни выцарапанного сообщения, интерес Антона совсем теряется в глубине морской пучины. Как он может думать о чём-то другом, когда ещё месяц назад имел честь общаться с самим естеством красоты, поистине с великолепием в его русальичем обличии. А тут вдруг вот вам нате — хвост в палате, да и объявление от самого Тритона Сергея. Мероприятие у них какое-то государственной важности — и влажности — получается, надо плыть туда. Не то чтобы Антона вдохновляет эта идея, но… Ничего не поделать, оно обязательное.

***

      Антон всплывает во двор главного дворца Океании, где должно проводится обещанное мероприятие, и сказать, что он шокирован, всё равно что ничего не сказать. Всюду украшено всё цветами, каких не видывал мир морской, все пестрит и сияет, а от самой высокой башни тянутся нити с жемчугом до смотровых башен по краям. Антон такой красоты не видел никогда, на его мелководье не принято украшать так свои жилища, даже по случаю праздника, так что он с разинутым ртом проплывает мимо каждой колонны, описанной водорослями и вколотыми в них цветами; мешается под хвостами у других гостей, но все равно разглядывает каждую статую с упоением.       Их все выковывают из особого камня, со дна морского поднятого, лучшие мастера Океании. Статуи расположены по всему двору, и Антон, раньше никогда не интересовавшийся историей их мира, с особым энтузиазмом вглядывается, будто бы проживая жизнь каждого участника картины. Ещё у ворот покоится каменный Тритон Сергей, а напротив — его жена Татьяна, друг на друга смотрящие и даже будучи выкованными из мрамора искрящимися любовью. Вглубь проплываешь, и тебя встречают их старшие дети: Макар, которому вскоре должна перейти власть над Океанией, а оттого изобразили его вместе с императорским трезубцем, и Алёна с маленьким русалом на руках. Ещё немного поодаль статуи Юлии и Егора, немногим младше Макара и Алёны. Но завершает композицию императорской семьи ещё закрытая статуя — сверху на ней расположили полотно из водорослей, чтобы никто раньше времени не увидел.       Когда все статуи оказываются рассмотренными, Антон обращает внимание на контингент мероприятия: все русалы и русалки носят у себя на головах венки из таких же цветов, которыми расписан весь двор, только вот Антон не понимает, где достать себе такой, чтобы не сильно выделяться из толпы. И в течение поиска информации о новом подводном тренде и последней волны моды, Антон случайно натыкается на девушку, всю разодетую в стиль украшения дворца: венок при ней, цветы так же вплетены в аккуратный колосок у неё на голове, а по телу жемчужными нитями скатываются лямки её сумочки из ракушек. Она Антона останавливает:       — Кем зваться будете? — весело спрашивает она, в сумочку залезая: она оказывается не такой уж и маленькой, как видится Антону снаружи — словно бездонная.       — Антон Шастун.       — Ага, поняла, сейчас, — она тянет из сумочки что-то с особым упорством, но предложить свою помощь Антон даже не думает, — достану! Оп, достала. Держите, — русалка протягивает ему ракушку-пригласительное. — Смотрите, у вас внутри будет праздничное украшение — его вы обязательно надеваете, это приказ Императора, — а также указано ваше место на открытой площади, когда Император будет говорить речь по случаю праздника. Давайте я вам подскажу.       Антон ракушку открывает, цветной венок оттуда достаёт и на голову цепляет, а ракушку обратно русалке подаёт, чтобы та сориентировала его по площади.       — Вообще первое число — это ряд, в котором вы будете наблюдать за действием, а второе — место... Ого, у вас первый ряд, двенадцатое место — это почти по центру, так и ещё и в ряд такой хороший. Повезло же вам! Наверно, вы знакомы с кем-то из императорской семьи, раз вам досталось такое удачное место, я права?       — Возможно, частично, — Антон уже было думает сматываться, но всё равно сначала благодарит русалку за помощь и, забирая свое пригласительное, отплывает, двигаясь в сторону к двору, в котором все будет происходить.       Русалы и русалки уже начинают собираться, а по сторонам уже слышится гул, водой доносимый до заостренных ушей. Все вокруг перешёптываются, ждут к чему же приведёт это всё: за последнее время таких мероприятий не проводилось, а в этот раз всё ещё и покрыто тайной. Зачем развешивать цветы повсюду, зачем тянуть ленты и выкраивать гирлянды из жемчужин и ракушек, зачем из стёклышек, упавших с поверхности, башни собирать, чтобы лучи солнца, на них попадая, игрались огоньками.       По бокам от балюстрады всплывают морские коньки, в длинные ракушки трубя и общее внимание завоевывая. Русалки все полукругом выстраиваются от них, предвкушая начало мероприятия, и тогда горны запевают более торжественную песню. На балконе показывается Тритон Сергей, за ним выплывает Татьяна:       — Русалы и Русалки, рыбы и морские коньки, дельфины и кальмары — жители морского мира, я имею честь обратиться ко всем вам с просьбой послушать небольшую вступительную речь перед началом мероприятия, — он руки раскидывает по сторонам, в одной держа трезубец: им стучит по полу балкона, перед началом. — Двадцать лет назад мой некомпетентный брат захватил власть над подводным миром, и с тех пор нашу морскую гладь заволокли тонны бензина: ни луча солнца не могло попасть к нам. Мой брат вёл жестокую политику, идеология поклонения в нашей современности не допустима, однако каждого непослушавшегося было велено казнить — тогда с бензином смешалась первая кровь русалок. Тянулись тяжёлые дни, я был вынужден скрывать свою семью, своих наследников престола, пока правил мой брат. К счастью, мы с вами смогли побороть зло, снять пелену кровавого бензина, и в нашем море тоже засияло солнце. С этого года мы начинаем новую эпоху, потому что тёмное время для нас окончилось, можете выдыхать!       Громкие вопли заполняют двор, хлопки почти не слышны в воде, но в совокупности придают духа единства. Антон тоже рад. Сильно. Ему кажется, что кричит он громче всех: вот уж повезло ему родиться в тёмное время, так ещё и от человека — совсем страшно было являться русальему народу с распростертыми объятьями, когда в любой момент тебя могли казнить просто за то, что ты таким рожден. Теперь же при Сергее у власти можно перестать волноваться — Сергей мудрый правитель, он знает, как лучше. Мать рассказывала Антону, как жилось до тёмного времени, и ему всегда хотелось окунуться в него сполна, и теперь это возможно. Наконец-то чувствовать себя частью общества — не отродьем ужасов, не оплотом грешного влечения, не жителем с окраин мелководья — полноправным русалом. Может быть, даже куда-то ближе к центру получится внедриться, поменять место жительства.       — Так уж сложилось, что целые двадцать лет мы были в неведении, не могли показываться и лишний раз высовываться. На эти суровые года нашей истории выпало совершеннолетие двух моих детей — Егора и Юлии, и мы не смогли увековечить их празднества, а их фамильные скульптуры были выкованы без общего открытия. Я бы хотел, чтобы, несмотря на отсутствие исторического обряда, всегда проводившегося с детьми нашей семьи, — Антон удивлённо ведёт бровью: ни о каких обрядах он никогда не знал, — вы всё равно поздравили Юлию и Егора с вступлением во взрослую жизнь.       Морские жители аплодируют от души, вскрикивают что-то, оставляют пожелания, чтобы их течением прибило к наследникам. Антон тоже, но его как будто начинает волновать что-то другое, а сердце сжиматься с особой силой — наверное, в нём в этом плане больше доминируют гены отца, и четырехкамерное сердце, больше похожее на человеческое, качает кровь гораздо быстрее любого водоворота, — он вдруг понимает, что не так. На балконе возвышается вся императорская семья за исключением кого-то одного. Такого близкого, но в то же время далёкого. Взгляд переводится ниже, а речь кажется уже не такой интересной — Сергей говорит о том, как тяжело им пришлось в совершеннолетие детей, которое выпало на тёмное время, — и тогда всё срастается. У новой скульптуры, спрятанной от лишних взглядов слоем колышущегося полотна из водорослей, собираются стражники, морские коньки. Двое русалов из императорской гвардии подплывают к дверям во дворец. То есть…       — Однако помимо этого за эти страшные двадцать лет случилось ещё кое-что. Некоторый светлый день всё-таки случился в нашей жизни и дал веру в такое же счастливое будущее. У меня появился ещё один наследник, и сегодня мы все собрались по случаю его совершеннолетия. Поверить не могу, но моему младшему сыну сегодня исполняется восемнадцать лет и мы впервые за последние несколько десятилетий вновь проводим обряд вступления во взрослую жизнь.       Следует небольшое отступление, Татьяна подплывает к Сергею, что-то шепчет на ухо, и потом он продолжает:       — По завещанию наших предков, древних русалов, прямо сейчас наследник впервые явится в церемониальном образе, и выберет партнёра на свою жизнь, а потом они вместе проведут целую ночь в солнцекарауле — со следующего дня наследник будет считаться полноправным русалом, сыном океана и внуком Посейдона.       Пояснение прерывается заигравшим маршем коньков, и вскоре двери во дворец распахиваются, а из них выплывает само олицетворение красоты и грации. Арсений с глазами прикрытым, но это практически незаметно под неморской вуалью на лице. В его волосы вплетены такие же цветы, обрамленные жемчугом по лепесткам, а на лбу красуется диадема с перламутровым камнем во главе композиции. Незамысловатые узоры серебристой проволоки свисают стеклянными каплями с украшения, движутся вслед за ним, развиваясь на воде. По коже у него тоже слой, сияющий на солнце, словно его обмазали гелем с песчинками дроблёного алмаза — особо крупные частички теперь могут посоревноваться с количеством родинок на теле. На светло-голубом хвосте большими драгоценными камнями выложен зигзагообразный орнамент, а к плавникам прикреплены стеклянные капельки, как на диадеме. Он словно парит в воде, плывёт, почти не двигая хвостом, создавая впечатление, будто бы его кто-то тащит за собой, а сам неподвижен. Как только к ещё закрытой статуе подплывает, глаза открывает, а вуаль назад откидывает, на народ, обомлевший от его красоты смотрит, выбирая партнёра по традиции их семьи — раз и на всю жизнь. Смотрит так, будто уже давным-давно (месяц назад) не сделал этот выбор.       Он плывёт уже чуть быстрее и останавливается у первого ряда прибывших гостей — практически посередине. Взгляд приковывает лишь к одному русалу среди всей этой толпы, и противиться желанию невозможно.       — Антон, — неловко тянет, малюсеньким становясь рядом с ним. Антон смотрит и глазам своим не верит, что это происходит, он руку ему протягивает, словно в попытке удостовериться в правдивости событий, а Арсений, по-другому трактуя действие, свою в неё вкладывает, — помнишь, ты обещал показать мне солнце? — почти шепчет так, что никто в округе ни за что не услышит их диалог, даже стоя очень близко. Важен лишь Антон и его ответ. Очень интимно получается. — Так вот теперь ты можешь сделать это. Позволишь?       И тянет немного на себя, из толпы вырывая. Антон кивает и неловко выплывает за ним, смущаясь ситуации: то есть из всего морского мира и его жителей Арсений выбирает его как партнера на жизнь? Осознание ещё не приходит в голову, Антон ощущает себя будто во сне, зато когда он поймет, что именно происходит, реакция у него будет поистине впечатляющая.       — Пап, — Арсений за руку вместе с Антоном подплывает к балюстраде, с которой отец наблюдает за ним, — я выбрал, это Антон. Можно мы?…       Тритон Сергей оценивающе смотрит на выбор сына, даже рассматривает. Антон резко чувствует себя не очень хорошо: по телу бегут мурашки, а от холодных вод, которые водятся вблизи непосредственно дворца, хочется скрыться, укутаться во что-нибудь да руками обвести вокруг тела, чтобы хоть как-то защититься. Взгляд Сергея суров и критичен, Антон у себя в голове начинает перебирать свои минусы: не очень удался внешним видом, завидным прессом похвастаться не может. Он просто среднестатистический русал, которому нечего удивляться, только если не его длинному хвосту, гораздо более длинному по сравнению с другими.       Все затаивают дыхание в ожидании ответа Сергея, Арсений, по ощущениям, переживает даже больше Антона: его слегка потряхивает, и он, руку чужую не отпуская, вжимается в его бок. Антон его ладошку сжимает сильнее, на себя переворачивает и замечает, что на тоненьких пальчиках тоже висят жемчужные украшения. Хвост Арсения нервно дергается, задевая плавник Антона, и он голову едва наклоняет в сторону, невесомо касаясь ключиц своими волосами. Украшения задевают кожу Антона и щекочут, но тот покачивается на воде смирно, покорно дожидаясь вердикта императора.       Сергей вдруг кивает, улыбаясь и глаза прикрывая, а трезубцем стучит по платформе. Арсений разгорается чувством, на радостях всплывает вверх, а потом хватает Антона за предплечье и за собой тянет. Тянет в сторону закрытой статуи и останавливается подле неё.       Антон всем своим естеством чувствует, как рад Арсений, как горят его глаза приторным светом и как подрагивают его руки в нетерпении — не каждый день тебе исполняется восемнадцать. Он подплывает чуть сзади к Антону, руки на плечи к нему кладёт и, нежно проводя пальцами по его холодной коже, шепчет на ухо:       — Нам нужно поднять водоросли, чтобы открыть скульптуру. Справимся?       — Конечно, справимся, — Антон руку на его кладёт, секундно касаясь, но Арсений достаёт её и хватается за покрывало. Антон зеркалит его действия и, дождавшись безмолвного счета — одними губами, не вслух — раз-два-три, вместе с Арсением сдергивает покрывало со скульптуры. Из мрамора выкован младший сын императора в своём церемониальном образе — детально и проработано, словно трудились над статуей несколько лет самые лучшие мастера Океании.       Гости взрываются в разных звуках, но у Антона уши закладывает, словно он из воды выныривает на поверхность. Кто-то подплывает к ним, жмёт руки и плавники, поздравляет, и Арсений всем мило улыбается, но на Антона бросает взволнованный взгляд. Обращается вдруг:       — Антон, всё в порядке? Извини меня, что обрёк на всё это, но…       — Арсень, я пока ещё не до конца осознаю, что происходит, — ведёт он, благодаря за поздравления какую-то рыбу. — Я принимаю кучу «с праздником» и «поздравляю вас», говорю в ответ «спасибо», но не знаю, за что именно. Мой наполовину человеческий мозг не понимает, что случилось.       — Ты теперь член императорской семьи. Почти, — поясняет Арсений, обнимаясь с какой-то старенькой русалкой. — Я выбрал тебя партнёром на всю свою жизнь, а император, мой отец, принял мой выбор. Осталось одобрение предков. Понимаешь?       — Не совсем. В первую очередь, почему именно меня, Арсень? Вокруг столько классный русалов и русалок, но ты почему-то взял меня…       — Антон, из всех жителей Океании за те несколько дней, что я был свободен, лично мне удалось познакомиться только с тобой. Потом по некоторым причинам, я ещё расскажу, что было, я вновь не мог покидать дворец, а теперь меня короновали. После этой ночи я буду считаться взрослым, а ты станешь членом нашей семьи.       Группа всех желающих поздравить пару потихоньку уменьшается, и когда все напутственные слова оказываются сказанными, все переходят к менее официальной части праздника — к банкету, вместе с плясками и танцами. Арсений не отплывает от Антона ни на метр, всюду берёт за собой, куда бы не двигался, а теперь ведёт знакомиться с семьёй.       — Антон, наслышана о тебе, — говорит Татьяна, обнимая Антона, будто своего сына. Арсений в то же время покрывается румянцем: «наслышана» — это от него, очевидно, — очень рада познакомиться лично.       — Мне тоже очень приятно, — отвечает он всем. А спустя какое-то время от празднования совершеннолетия императорского сына, он затягивает: — Правда, мне странно всё это. Я не знаю никаких ваших манер, как общаться правильно, не знаю, что теперь делать, а что не делать…       — Тебя всему обучат; незнание — это лишь дело времени. Однако кое-что ты всё-таки должен знать: по окончании мероприятия вы с Арсением должны вступить в солнцекараул. С вышедшим солнцем он станет совершеннолетним, а ты вступишь в нашу семью. В дальнейшем тебе всё объяснят, — плавно говорит Сергей.       — А что такое «солнцекараул»? — Антону неловко задавать такие вопросы, ровно столько же, сколько признавать, что он сам рождён в тёмное время и не знает обычаев до него.       — А вот Арсений, — названый дергается от упоминания своего имени и обращает внимание на отца, — тебе всё и расскажет уже на месте. Проверим, как он усвоил все правила и порядки, — ехидно улыбается в желании посмеяться над сыном.       — Ну пап!

***

      Толпа аплодирует невпопад друг другу, провожая главных героев сегодняшнего мероприятия. В Океании уже давно темно, а значит самое время вступить в солнцекараул. Антон и Арсений выплывают из дворца под возгласы и крики, держась за руки: Антон всё ещё боится сделать что-то не так по незнанию, поэтому себя он полностью вверяет императорскому сыну и течению.       Они плывут долго, не проронив ни единого слова: Арсений попросил не отвлекать его, иначе он собьётся с пути, который он так долго и муторно пытался запомнить лишь со слов отца, а Антон успевает лишь рот открывать да удивляться всему вокруг. Он в этих местах никогда не был, а растения впервые видит. Здесь и цветы те самые растут, венки из которых носят на церемониях, и ракушки с жемчугом встречаются. Но больше всего он любуется Арсением. Тот плывёт немного впереди, но за руку Антона продолжает держать, хотя надобности в этом уже нет. Возможно, так спокойнее ему самому — противиться нет смысла, тем более когда они теперь вроде как пара. Антон по крайней мере так думает, но удостовериться всё равно стоит. Он спросит Арсения об этом, когда их путь будет закончен.       Температура воды вокруг резко становится холодней, словно они приближаются к ледникам, Арсений останавливается.       — Мы почти на месте, — впервые за долгое произносит.       Перед ними узкое отверстие, ведущее в какую-то пещеру, но Арсений не торопится туда вплывать.       — Кажется, снизу есть вплыв чуть-чуть просторнее, — хвостов взмахнув, ныряет глубже и, Антон не успевает и моргнуть, скрывается за огромными валунами. Видимо, это намёк и призыв к действию: приходится опускаться за ним и протискиваться в найденную дыру.       — Арсень, а чего происходит-то? Уже можно говорить? — Антон руками раздвигает свисающие занавески из водорослей и пытается поспевать за императорским сыном. Пока движутся внутри какой-то пещеры, и вдруг кристаллы на теле Арсения начинают светиться. — Ого-го… Вот это да.       Впереди показывается светлое отверстие, и Арсений внутрь ныряет — Антон за ним. Они оказываются в гроте со сводом из камней над головами, в котором виднеется отверстие — на самой вершине. Арсений выплывает на поверхность, и Антон за ним.       — Воздух… Не такой, как вода, им труднее дышать, — замечает императорский сын.       — А ты никогда не… — осекается: м-да, Арсений не видел солнца, какой уж ему воздух. — А, ну да. Он как будто насквозь проходит, да?       — Да! И ничего не остаётся, — Арсений запрыгивает на держащуюся посреди водной глади грота кувшинку, хвост свесив обратно в воду. Антон руку на ней же складывает и головой облокачивается. — Я рад, что мы вот так понимаем друг друга с полуслова!       — И всё же, Арсений, что сейчас будет происходить? Я мысленно как будто совершенно не тут, совсем ничего не понимаю. Что за солнцекараул, и что мне придётся делать?       Арсений смеётся смущенно, понимая всё и то, что Антон-то обычных для него вещей не знает.       — Тебе ничего не придётся делать, — он пальцем до носа Антона тянется и совсем легонько нажимает. — Солнцекараул подразумевает лишь то, что мы целую ночь должны провести здесь, и, как только солнечные лучи наполнят пещеру вот отсюда, — Арсений берёт голову Антона, аккуратно касаясь волос, чтобы венок не уронить, и поворачивает вверх, указывая на отверстие в «крыше», — наш пост окончится и произойдёт то, о чём говорил мой отец. Теперь нам надо лишь дождаться этого момента.       — Звучит легко, — Антон ещё раз голову задирает и будто пытается выискать солнце на небе, но снаружи пещеры лишь темень тёмная — ночь. Вернее, уже потихоньку начинает рассветать, но это не значит, что совсем скоро всё произойдёт: солнцу недостаточно просто подняться над землёй.       Антон вскакивает на кувшинку и садится неподалёку от Арсения. Ещё ближе — пока страшно, надо, может быть, одобрения дождаться или… Антон назад откидывается, руки под голову подкладывая, и полностью ложится на их платформу, хвост вытягивая из воды и немного мотая им, чтобы стряхнуть капли воды.       Арсения тревожить не хочется: он сидит, немного ссутулившись, и смотрит в одну точку. Молчит. Наверное ему самому не очень хорошо — его одними лишь традициями и обычаями заставили выбрать себе партнёра на всю жизнь, а теперь ещё и закрепляет их связь. Понятное дело, что он возьмёт того, кого хоть немножечко знает как личность, но Антон же ему не обязательно нравится. Тогда нехорошо получается, он буквально обрёк себя на жизнь с нелюбимым русалом — вот и повод грустить. А тут ещё и Антон со своим «я ничего не понимаю» — конечно, не понимает, потому что императорские дела, традиции и церемонии — это всё не его. Арсений ошибся, выбрав Антона партнёром.       Вот теперь, получается, Антон всё понимает. Он нежеланный гость в императорской семье, вынужденный теперь учиться их нормам и порядкам, всё потому что месяц назад увёл Арсения с мероприятия, а тот решил, что они теперь друзья. Какие же они друзья, если не счастливы рядом? Хотя Антон очень даже счастлив вместе с ним. Влюблённость никуда не проходит, до этого она лишь пряталась в глубине его сердца, а теперь с появлением Арсения возвращается и разгорается таким пламенем, какого не видывал никто из морского мира. Он всё готов отдать, чтобы императорский сын был счастлив, но, видимо, не с ним. С ним не получится.       Тишину в гроте прерывают лишь скатывающиеся с верхних камней капли, ударяющиеся о поверхность воды. Антон вдруг задумывается, а почему здесь так светло наперекор тёмному времени суток снаружи, и только сейчас подмечает, что вода здесь иная — она тускло светится и мерцает, так же как и перламутровый камень в диадеме Арсения, кристаллы на его коже. Хорошо, одной загадкой меньше.       Теперь капанье начинает раздражать. Антон фокусируется на чём угодно, лишь бы не думать о несчастной судьбе императорского русалёнка, обремененного традициями, и замечает шелестящие листья снаружи: там ветрено — опознает. Но и это вскоре надоедает, а неловкое молчание начинает давить на Антона.       — Арсень, — его голос словно ножом разрезает тишину, — а почему ты пропал месяц назад?       — В смысле? — Арсений разворачивается в его сторону и удивлённо глядит. — Как пропал?       — Ну, помнишь, я обещал тебе солнце показать и все дела, потом мы договорились встретиться… Я приплывал, приплывал, а тебя всё не было и не было. Я уже почти подумал, что ты моя галлюцинация.       — Ох, Антон, — Арсений подползает ближе к центру кувшинки и рядом укладывается так, что прохлада от его тела Антону передаётся, — весь этот месяц мы готовились к мероприятию. Мне вновь запретили покидать дворец, каждый день повторяли как мантру, что я должен буду делать в этот день, куда потом идти и чего да как. Я сам был не в восторге, понимаешь, меня просто перед фактом поставили: выбираешь себе партнёра и всё. А я не мог противиться им, пришлось слушаться.       — Я понимаю. Наверное, тебе очень печально, что ты выбрал меня, и при возможности ты бы взял кого-то, с кем был бы счастлив…       — Ничего ты не понимаешь! — Арсений пихает его в бок, а потом ещё и хвостом хлещет, водой брызгая в него. — Ты думаешь, что я не буду счастлив с тобой? Но почему?       — Ну мы словно из разных миров, мне ваши императорские регалии не свойственны совсем…       — Ты говоришь какую-то ерунду! — Арсений снова опрокидывает на него воду хвостом. — Антон, ты действительно ничего не понимаешь. Я выбрал тебя совсем не потому, что больше никого не знал. Я знал: за те два дня родители с кем только меня не познакомили. Я обнялся с кучей рыб, русалок и русалов, Антон, но никто из них не обещал мне показать солнце.       — То есть?…       — Солнцекараул как раз и есть то место, где мы оба сможем увидеть солнце — а я ещё и впервые в жизни. Я захотел разделить этот момент с тобой, подумал, что это будет правильно. Для меня это очень важно, Антон. Весь месяц я уговаривал родителей, чтобы они в твоём пригласительном указали место поближе к первому ряду — они же знаешь как это делают: кто живет в центре — тех к нам сюда, кто на окраине какой-нибудь живёт — тех подальше. А потом они согласились и разместили тебя совсем рядом, чтобы мне не пришлось плыть за тобой куда-то далеко.       — Ох, слава Посейдону, Арсень, я думал совсем по-другому… Подожди-ка, то есть ты весь месяц говорил обо мне?…       — Мне кажется, у людей это называется влюбиться с первого взгляда… Аналог нашего выражения «связь с первого плавника», понял? — щёки Арсения рдеют, а сам он руками лицо прикрывает, прячется от Антона. А он и сам красный уже: не каждый день тебе в любви императорские сыновья признаются.       — А… У меня тоже. К тебе. Связь с первого плавника, — ему и человеческое выражение знакомо, но своё гораздо роднее и привычнее.       Арсений перестаёт за руками прятаться, теперь он хватает Антона и скидывает с кувшинки в воду, прыгая следом. А уже в своём, подводном, мире притягивает к себе и губами нежно его накрывает. Антон наконец-то всё сразу понимает, руками талию Арсения обвивает и практически в себя вжимает. Мнёт чужие губы, языком проводит по ним, а Арсений в ответ то же самое. Внутрь его никто не сует — не принято у русалок целоваться с языком, им только смачивают губы, чтобы по чужим скользили легче. Антон руки чуть ниже смещает, уже на хвост Арсения. Аккуратно поглаживает, чтобы руку не повредить об острую чешую, а Арсений мычит ему что-то в рот, руками лопаток касаясь. К себе тянет — ещё ближе, как будто кто-то может их разлучить (а они теперь буквально не разлей вода). Антон порывается, рот приоткрывает и острыми зубами прокусывает нижнюю губу, зализывая тут же.       Вот теперь хорошо, теперь они оба счастливы.       Арсений в ответ кусает его зубками чуть-чуть поменьше, но не менее больно. Он случайно трётся сосками об Антона, вновь мычит, и будто бы начинает заглатываться водой в порыве. Приходится расцепиться, но даже после пары вздохов Арсений вновь лезет целоваться.       — Может быть, нам стоит подняться обратно? А то как бы мы солнце не пропустили, — в перерыве между поцелуями и разного рода поглаживаниями смеясь предлагает Антон.       — Может быть, сто́ит, — Арсений высовывает голову на поверхность, проверяя положение солнца над отверстием: там уже достаточно светло, но солнца ещё не видать. Утро. Они могут потерять ещё очень много часов в ожидании нужного угла солнца, сидя на этой кувшинке, а могут… Арсений уже придумал, чем они ещё могут заняться, — а, может быть, стои́т, — загадочно поглядывая куда-то ниже торса Антона, в район паховых складок, за которыми должен скрываться половой орган. Ну, раз уж Арсений замечает, то, видимо, уже не скрывается. Кстати, не только у Антона.

***

      — Ты же не жалеешь? Ну, что вот так вышло? — спрашивает Антон, вновь лёжа на кувшинке, пока Арсений, примостившись рядом, укладывает голову на его груди.       — Нет, конечно, — руку тоже кладёт, обхватывая торс Антона, — в любом случае оно когда-нибудь произошло бы, просто мы решили чуть-чуть поторопить события, да?       — Мгм, — Антон пальцы впутывает в его волосы, гладит, цветы из них вытаскивает, чтобы не мешались, с особой нежностью. А потом взгляд отводит вверх и глаза широко открывает, но щурится сразу. — Арсень, Арсень! Солнце!       Арсений подскакивает сразу, голову запрокидывает, и в этот же момент грот наполняет солнечный свет. Все искрится неестественно, будто блёстками посыпано. Но больше всего светится хвост Арсения: слой магии будто бы пронизывает его, питает собой, и уже через секунду светло-голубой оттенок сменяется глубоким императорским синим — перламутровым, как на диадеме.       — Арсень, это великолепно… Ты великолепен.       — Нет, ты. Посмотри, — Арсений проводит рукой по чешуе Антона, и тогда он замечает: его хвост тоже меняет цвет на более… Императорский. Становится изумрудным с небольшим отливом в синий — Арсеньевский — цвет. — Предки приняли тебя в императорскую семью и закрепили нашу связь. Теперь мы вместе. Навсегда.       Арсений вновь двигается ближе, почти на Антона заваливается, и снова целует. И нежно, и страстно одновременно, отдавая всего себя в один момент с поцелуем. А Антон его принимает, делясь чем-то большим, чем одним касанием. Он словно всю жизнь проживает за один миг, и теперь представить и секунду без Арсения кажется невозможным.       Всё-таки он не ошибся, когда влюблялся в императорского сына — он теперь и сам член императорской семьи.       Всё-таки Арсений не ошибся, когда из всех жителей подводного мира выбрал Антона — теперь он чувствует себя свободным — впервые за всю жизнь.       Всё-таки они не ошиблись, когда познакомились на празднике Солнца — теперь это же солнце скрепило их связь. Теперь они вместе. Навсегда.