Заброшенные

Токио и Париж, грязные закоулки Англии, затем Америка, в чьём маленьком городе Порко удалось повстречать настоящего наркомана. Из Швейцарии в Китай, из Китая в Германию. Что иронично, Галлиард читал о невыразимых мучениях подопытных и звериных пытках немецкого концлагеря в 1939-1940 годах, пока влетал в Берлин на самолёте эконом-класс. В какой-то из его грязных квартир Райнер невыносимо сладостно пахнет алкоголем и табаком, а сама душа прикована к кровати незастеленной, пропитанной потом и слезами. Дай Порко одну только волю, как тут же в его фантазиях Браун, отчаянно нуждающийся, скучающий, одинокий до густой пыли в глазах, какую видишь, когда взгляд человеческий меркнуть начинает.  Галлиарду необходима зависимость Райнера от него до такой степени, что при виде мёртвого Брауна Порко испытает наилучшее на свете ощущение — горечь вперемешку с невиданным наслаждением, ибо абсолютно точно будет знать, что Райнер наложит на себя руки только по одной причине, по причине, которая заключаться может в Галлиарде и ни в ком другом.    Почему?   Потому что Марсель не должен был умирать так рано. Он мог бы напиться вместе с Порко ещё пару десятков раз, иметь жену и детей, но сейчас его пустая оболочка имеет только холодный гроб, землю, гранит. Браун знает об этом, Браун помнит об этом по сей день, хотя со смерти Марселя прошло достаточно времени, и вроде бы Райнер лишь косвенно виноват в его смерти, однако горящие яростно и болью глаза Галлиарда всегда говорили об обратном. О том, что Браун безнадёжен и отвратителен. В какой-то мере от него действительно тошнило, особенно в те моменты, когда уста Райнера могли только беззвучно хлопать, ничего из себя так и не выдавив. Об этом Браун знает, поэтому никогда не сможет украсить петлёй свою шею с мыслей о Марселе. Это как минимум несправедливо. Марсель хотел жить, но он умер, а Райнер жить не хочет, тем не менее он всегда может это сделать, только вот понимает, что Порко плюнет на его могилу, если это действительно случится. Для скованной горячей злобой души Галлиарда в наслаждение бессмысленное существование Брауна, с которым когда-то до звёзд в глазах приятно было проводить время в тёплой постели.  Едкое химическое заполняет Порко. Он стал подобием абсолютно ядовитого растения, соприкосновение с которым не принесёт ничего хорошего — только пальцы обожжёшь. И даже при всём этом Галлиард не может не чувствовать, что там, где влачит свою жизнь Райнер — это дом. Дом, даже если от этого слова ничего не остаётся, даже если в этом доме всегда и повсюду пустые бутылки алкоголя, на белом подоконнике размазан пепел, а все прозрачные пепельницы заполнены до краёв приторным табаком. Порко не может подавить в себе ни ненависть, ни любовь, поэтому довольствуется всем, что разрывает его грудь. Бесконечные путешествия и общение с разными нациями притупили кипяток в крови, но Галлиард остаётся таким же порывистым, горько-истязательным и немного садистом. Смерть брата не доставляет режущей боли, как прежде. Только сгусток непонятной тоски, вслед за ней обязательно мысли о Брауне, о расплывчатой картине его лица.  Два года. Давно бы за этот промежуток времени Порко мог бы всё-таки приглушить свои нежные чувства, пусть даже насильно. Он мог бы найти себе новую пассию, объезжая с ней вместе всю землю, а Райнер мог бы с той же удушающей виной найти такого же отбитого алкоголика, как и он, который спасал бы его, согревая пустую кровать в бессонные ночи, когда Браун проводит их на балконе. Но ничего подобного не произошло даже близко, ибо росток тоски вырос до таких размеров, что больше похож на опухоль, чем на цветок. Воспаляя все чувства и эмоции, она не позволяет выбросить из головы возлюбленный силуэт, чужие любимые руки.  *** В себе Галлиард не нашёл ни прощения, ни жалости к тому, кто погубил его брата. Над городом летают сахарные облака, отдающие золотистым осенние листья ломаются под ногами, изъяв громкий хруст костей. Голова Порко настолько пуста, что он механически извиняется перед женщиной, которую случайно задел плечом, даже не посмотрев на неё. В одной руке меж пальцев тлеет сигарета, в другой звонкие гудки долбят по слуху. Если номер всё тот же, то вполне вероятно, что эту ночь Галлиард проведёт с Райнером, если нет, то значит ни к чему был чёртов приезд сюда, в этот тоскливый город, где сами вороны сетуют на безграничную усталость этого места.  Пальцы дрожат, Порко бы не соврал, если бы спросили. Он боялся чувства собственного разочарования, если гудок вдруг порвётся женским голосом автоответчика. Слишком долго и чересчур утомительно текло время, пока гудел телефон, что вызывало в нетерпеливом Галлиарде искреннее раздражение. Возможно, он бы успел сбросить, если бы не ответил прокуренный голос, уставший, но такой же басистый, как и раньше.  — Алло? кто звонит?  — Номер квартиры, — требовательно и грубо.  — Что? Вы к… — Райнер, чёртов Браун, скажи номер своей квартиры.  Тишина грузным крюком повисла в трубке. На секунду Галлиарду показалось, что Браун вот-вот и сбросит, ведь, возможно, он пьян и вовсе не узнал в низком голосе Порко. В трубке раздалось тихое шуршание, затем невнятный голос Райнера. Галлиард переспросил, а в ответ вновь тишина, напомнившая об абсурдности всей ситуации.  — Тридцать вторая.  Из квартиры на удивление хорошо пахнет. две пары обуви у порога и повсюду солнечный свет, только вот дом Брауна больше походит на чердак, где никто не живёт, не оставляет след своего присутствия. Полная безжизненность квартиры заставляет кожу Порко похолодеть. Где-то рядом должен быть Райнер, чей изумлённый и болезненный взгляд Галлиард почти готов встретить с достойным равнодушием. Хотя сколько бы он не мечтал о собственном безразличии к этому жалкому человеку, в груди всё равно волнительно бьёт, разливаясь многочисленными импульсами по всей грудной клетке, когда взгляд горячий и стальной встречается со взглядом напротив, невыразимым.  Глаза Райнера глубокие, преисполненные какой-то отчаянной радостью и в той же мере горечью, о чём говорит выражение его лица. Ссутуленные плечи, смотрящие вниз, небритый подбородок, а ещё маленькая кровавая царапина под глазом. Браун стоит в позе неестественной и будто теряет равновесие каждый раз, когда шагает вперёд, к Порко. Галлиард в свою очередь сильно нахмурен и губы его сжаты в гневливую нитку — ещё немного и ударит. Вот только вместо удара выходит грубое прикосновение к щеке. Щетина колется, а Порко хочет ощутить эту колючесть на своём лице, когда будет целовать Брауна неистово. Пока лишь касается и пальцами давит в широкие скулы, принуждая не отворачивать лица. — Райнер, — в ответ тишина, — Райнер!  — Зачем ты пришёл?  Выражение стыдливое всё больше обезображивает Брауна. На его глазах навернулись бы слёзы, не высохни они ещё пару месяцев назад. Сейчас в Райнере осталась сухая печаль и удушающая вина, ставшие его необратимым спутником. вдобавок к ней пришла тоска, горькая тоска по человеку, который смотрит на тебя пытливо, который не появлялся в твоей жизни несколько лет и сейчас вернулся, чтобы напомнить о своём существовании, чтобы напомнить о том, как хорошо им было вместе когда-то и как хреново всё сейчас.  Галлиард очень уверенно ступает вперёд, надеясь с Брауном столкнуться, но спотыкается о бутылку (не без отборного мата), тем самым Райнера нечаянно отшвырнув к стене. Рука Порко едва успевает за златовласой головой упереться, как та ударяется о костяшки. Испуганный Браун глаза распахивает и на Галлиарда пялит, не заметив, как крепко вцепился в чужую руку. Казалось бы, два года прошло, а сердце стучит всё так же яростно, когда стоит Порко близко лицом к лицу встать.  — Я не требую от тебя никакой исповеди, порко. Просто ответь мне — зачем… Подрагивающий голос Райнера сорвался оглушающим ударом, к счастью, ни по его лицу. Кулак Галлиарда до боли метнулся в стену в паре сантиметров от глаз Брауна. Руки так и чесались дать Райнеру пару звонких оплеух для трезвости, ибо тот ведёт себя, как истеричная женщина. Не хватало только одноразового любовника в комнате Брауна для большей драмы. Даже немного жаль, что они не в романе, и серая реальность долбит глаза. Порко тошнит от всей этой глупой сцены, тошнит от Райнера, которого хочется и избить, и зацеловать. Всё пошло совсем не так, как планировалось и, быть честным, Галлиард не знает, что делать.  — Исповедь? Какую-никакую исповедь я хочу услышать от тебя. Какого чёрта ты живёшь, как кусок говна? Придя в твою квартиру, я вижу только пустые бутылки из-под алкоголя и саморазрушающегося неудачника, — яд в словах Порко пропитан искренней злобой, — хотя каких-то пару лет назад ты был совершенно нормальным человеком, а не мусором.  — Порко, — Брауну с трудом удаётся выговорить, но он находит в себе силы не струсить хотя бы в этот раз, — ты знаешь, что мне жаль. Ты знаешь, что я не хотел, чтобы марселя в тот день не стало. Да, я живу дерьмово, но лишь потому, что ты так хочешь. Ты бросил меня, зная, что я не выношу одиночества. Я бы мог умереть, но ты даже этого мне не позволишь. Ты ведь сам… виноват в том, что я такой, Порко. Голос предательски падает, утопая в глупой тишине. Кажется, Райнер сказал слишком много, хотя не имел на то никакого права, не смел говорить с подобной горечью, глядя в глаза тому, в чьей душе на всю жизнь оставил шрам. Хоть Браун и выше, но Галлиард невыносимо давит, из-за чего Райнер ссутулится ещё больше, лишь бы не видеть прямо разъярённые глаза Порко. А Порко обожгли. Порко задели, потому что он был уверен, что Браун не посмеет жаловаться, не посмеет вызвать к себе хоть что-то, помимо презрения, однако Галлиард видит перед собой трагичный взгляд Райнера и желает закончить, как Отелло, убивший свою возлюбленную. Вот только он поздно понял, что убил не только партнёршу по жизни, а свои собственные сердце и душу, оклеветав чёрными словами, в то время как Дездемона была абсолютно невинна.  — Закрой рот.  В уязвлении поджав губы, Браун действительно замолкает, ненавидя себя за испытанную обиду. Так и должно быть. Порко может грубить ему, может бить его, он даже может убить его, если на то найдётся желание, ведь всё это Райнер заслужил. Он заслужил быть униженным, растоптанным Галлиардои, и то для него единственное спасение — нести муки за то, что когда-то сделал Порко больно. Это справедливо. Этому нельзя перечить, но почему-то Браун жалко надеется, что сейчас глаза Галлиарда помягчеют, тронут безмолвно нежно, прикоснуться к Райнеру так, как он мечтал все эти грёбанные два года в одиночестве, какого не видал мир. Дыхание Порко безнадёжно близко, ужасно близко; Порко дышит Брауну в лицо. Он дышит Райнеру прямо в душу, не сознавая, сколько мольб было иссушено ради этого. Галлиард всё такой же красивый до жути, что невольно сводит колени, и взгляд сам по себе цепляется за коренастые плечи, за выразительную линию челюсти, но-таки боится даже краем задеть преисполненные злобой глаза. Почему-то Порко не перестаёт смотреть внимательно, пристально, испытывающе. Он смотрит очень долго в бездушном молчании этого дома, собирая по крупицам всё то, что было между ними разрушено. И как же ненависть, что жила в Галлиарде столь долго, теперь умирала? Порко ощущает запах её разложения, когда носом утыкается в   любимую   шею. Галлиард позволял себе жить, потому что ненавидел, но если этой ненависти не станет, что ему делать?  — Пока меня не было, с кем ты спал?  — О чём ты говоришь, Порко? Почему? Зачем ты это спрашиваешь, не знаю, зачем ты это делаешь, Порко. Перестань, прошу тебя, перестань.  Слёзы наворачиваются на глазах Райнера, что Галлиард даже не успевает удивится. И в то же время не может не думать о поставленном вопросе, несчастная ревность одолевает его. Будто Браун брошенный не имел права кому-то позволять прикасаться к себе, даже если Порко сам его оставил на произвол судьбы. Да даже если бы насовсем. Галлиард в секундной ярости встряхивает Райнера за плечи, жёстко поворачивает за впалые щёки к себе, заставляя столкнуться со своим горящим внутри эгоизмом. Порко хочет услышать ответ на свой вопрос. Пусть Браун плачет, пусть он попытается вырваться, Галлиард его не отпустит до тех пор, пока не выжмет из Райнера всё его достоинство до конца. Видеть то, как он падает, почему-то странно приятно, почему-то это нравится, почему-то хочется ещё. Когда Браун плачет, он такой до изнеможения красивый и стыдливый. Порко бы его поцеловал.  — Я спрашиваю тебя ещё раз: с кем ты спал, пока меня не было? Ты ошибаешься, если думаешь, будто твои слёзы могут меня растрогать.  Райнер молчит, и это молчание говорит само за себя. Райнер никогда бы не осмелился произносить вслух то, со сколькими он проводил ночи в попытках найти Галлиарда хотя бы в этом бесполезном забытье. Тогда Браун не думал о том, что когда-нибудь Порко вернётся и спросит его об этом. Он вообще ни о чём не думал. И не знал, как жгуче будет катиться влага по его лицу, ведь Галлиард снова загнал его в угол. Он снова истязает его, снова мучает, как того Райнер сильно хотел.  — Правильно, Райнер, мне нельзя врать.  Целовали ли при этом Брауна в губы? Касались ли трепетно, оставляя на коже несмываемые следы чувств? Любили ли его так же, как любит Галлиард? Вместо всех этих вопросов Порко бросает лицо, отворачивается. Шагает дальше в намерении поднять валяющиеся на полу бутылки, однако чувствует с изумлением истошным, как отчаянно Райнер цепляется руками за его одежду в беззвучном рыдании.  — Не уходи, Порко. Я так скучал по тебе, я так скучал, правда, я никогда не забывал тебя и даже не хотел. Я ждал тебя всё это время. Я ждал тебя.  Галлиард просто вырывается из хватки, методично поднимая опустошённые бутылки. Сухая злоба, выдержанная, точно славное вино, вся до последней капли пролилась на пол, а вместе с ней — ненависть. Порко никогда ненавидел Брауна настолько, насколько то хотел показать. Всей грудной клеткой поддавался презрению и горечи, что ютились в ней, но сколько бы не пытался Галлиард взрастить ненависть, она всегда утопала в непобедимой нежности, от чего терпеть Райнера было невыносимо. Быть может, это та причина, по которой Порко сбежал, и теперь сожаление не имеет места. От Брауна не осталось и крупицы запаха Галлиарда, зато он весь пропах табаком, словно вышел из пепельницы. В его бледно-голубых глазах тоже дым. А в глазах Порко всё та же жестокая сталь, с коей он обращается к Брауну, кладя со стуком стеклянную ёмкость наверх, на тонким слоем покрытую тумбу. Райнер в воздухе держит разжатые пальцы, уже не плачет и смотрит на Галлиарда, чего-то ожидая, какого-то порывистого действия, которое несомненно должно произойти. Порко только стискивает зубы. Желваки играют на его лице, пока Браун стоит перед ним весь открытый, готовый к бедствию заранее, словно знает — его сломают, едва чаша терпения переполнится. Однако Галлиард грузным взглядом прожигает его, стоя к нему боком, почти выглядывая из-за плеча. Кажется, будто Порко просто издевается над тем, кого покинул на столь долгий срок, принудив гнить в одиночестве. Но он просто не знает, что сказать, сколь бы мыслей не повисло в его голове. — У меня есть виски… Ты не хочешь виски?  Выждав несколько секунд, Галлиард кивает. Чего он вообще ожидал, когда набирал в телефоне этот злочастный номер? Чего он хотел, придя Райнера, увидев его таким? Порко, прежде чем Браун отправится за алкоголем, цепляет   в безобидном жесте его плечо, почти прижавшись к нему носом. Затем чувствует, как ладонь несмело ложится на его волосы, и тому не сопротивляется, пусть внутри всё ещё очень возмущён. Шаги Райнера какие-то совсем тяжёлые, будто Браун налился всей грустью этого мира. Никакого чёртова виски Галлиард не хочет. Всё, чего он желает — прижать этого беднягу к своей груди, в молчаливом извинении оставив маленький поцелуй.  Когда Райнер вернулся, Порко сумел немного привыкнуть к духоте этой квартиры. Хлебать алкоголь прямо в спальне было ему отвратительно, но он всё равно сел на край кровати, погрузившись в копну своих мыслей. Ощутив Брауна близко, Галлиард выхватил из его руки бутылку, небрежно бросил её в угол, а самого Райнера, испуганного, прижал к себе. Пальцами болезненно пробираясь чуть ли не рёбер, он уткнулся лицом в живот, шумно выдохнул при том.  — Ты похудел, — уставшим голосом изрёк Порко.  — Порко, ты останешься? — Останусь, — отозвался он, после секунды молчания повторив, — останусь.  ***  Простыни пропахли потом, все измятые, надушенные. Возле кровати всегда стояло свежее пиво — Галлиард заботился о том, чтобы то оставалось холодным, между занятиями сексом успевая заскочить в магазин. Порко казалось противным то, что он делает рядом с Брауном, а сам Браун в свою очередь не мог или не хотел приходить в сознание, в нетерпеливом жесте протягивая руки. Галлиард не сумел бы терпеть подобный образ жизни, тем не менее он терпел, более того — ему нравилось. Вдруг стало на всё наплевать, без разницы, понедельник сегодня или четверг, сколько денег утекло на алкоголь и презервативы. Днём они в ленивых объятьях спали, обессиленные, а ночью либо беспрерывно трахались, либо разговаривали обо всем на свете. Никому из них не хотелось признавать того новообретённого покоя, какой они ощущали друг с другом. Порко слишком горд, а Райнеру очень больно, и даже так было чертовски хорошо, чтобы предаться здравому рассудку. Удавалось размышлять лишь с сигаретой в зубах, но даже так Галлиард не мог думать ни о чём, кроме того блаженного умиротворения, испытываемого им в отвратительной квартире, в отвратительном состоянии, с самым отвратительным и самым красивым человеком на свете. Браун безумно уставал, ибо все силы на раздумья утекали в Галлиарда. Райнер забывался в нём, прятал в трепетных прикосновениях своё мученичество, словно исповедовался за всё, что когда-то сделал неправильно. То ли от непроходящей ревности, то ли от тоски Порко хлестал Брауна губами, зубами, руками, после чего наблюдал, как болезненно расцветают на бело-серой коже багровые цветки. При том рявкал, если вдруг Райнер стремился к тому же самому, и всё-таки в истоме дрожал, стоило Брауну проявить больше настойчивости. Порко брал Райнера неистово, сильно, безудержно, но в том высказывал всё, что не могли произнести его губы. А Брауну сносило крышу от одного лишь осознания — Галлиард скучал. Эта скудная лачуга взаправду превратилась в Рай.  Отхлебнув пива, Порко мимолётный взгляд бросил на часы. Глубокая ночь. Райнер спал, как убитый, после дикого марафона, даже посапывая от удовольствия. Галлиард находил его очаровательным в полумраке комнаты, как бы не обливал дерьмом, и в том заключалась его главнейшая слабость. Браун совершенно растрёпан, измотан и гол, а шея его вся красочная: Порко старался, как мог. Губы припухли от нескончаемого потока поцелуев, и он казался спокойным, изнеженным, пусть звучит это сентиментально. А Галлиард никогда не ощущал столь болезненной лёгкости, словно тело обнесли кружевами. Он был доволен, одновременно зол на себя, на Райнера, но стоило тому открыть глаза, Порко уже ни на что не обращал внимания, повинуясь влечению. Почему-то Брауна хотелось ужасно, почти до ломки, и каждая его часть вызывала нужду. Голубые очи твердили о какой-то просьбе, хотя Райнер оставался почти беззвучен, редко произнося: «Мне очень хорошо, Порко. Мне очень хорошо». Будто они оба застряли в трансе, полностью игнорируя последствия этих чувств, восставших из пепела. Им было жутко приятно вместе; это единственное, что имело значение.  Серый порох повалился на подушку, на что Галлиард тихо выругался. Оставив не докуренную сигарету на тумбочке, обнажённым торсом он примкнул к Райнеру с небольшой хмуростью на лице. Его рука в каком-то даже приказном жесте легла на тёплую шею, отрывая от постели ближе к себе. Браун шевельнул плечами, вероятно, от холода ладони, а затем ресницы его задрожали.  — Вставай, Райнер. Вставай, хватит спать.  Браун поспал от силы час, и Галлиарда совесть совсем не мучала. Нечто невнятное пробубнив себе под нос, Райнер махнул рукой, прикрылся одеялом. Порко в свою очередь настойчивее обратил Брауна к себе, пальцы сжимая теперь уже на линии челюсти, чтобы губы соприкоснулись с губами напротив в осторожной просьбе. После отсутствия результата поцелуй перешёл в приказ. Галлиард потребовал рот Райнера, вовлекая его в свою игру с языками до тех пор, пока Браун не раскрыл глаза. Он вцепился в крепкие плечи не то в намерении отстранить, не то в желании прижаться, поскуливая в невозможности сопротивляться. Глаза Райнер выглядели почти болезненно от недостатка сна, а Порко тем и пользовался, ненасытно вкалачиваясь в него часами. И даже сейчас Браун только что-то мычал в грубый поцелуй, затёкшими конечностями вылезая из-под одеяла.  — Будешь курить?  Райнер отрицательно махнул головой — едва заметно. Стряхивая с себя пепел, Галлиард подобрался ближе, меж ног Брауна, согревая своим телом, и руками двинулся по светлой коже, цепляя там, где Райнеру особенно нравится. Браун от усталости хныкал, но противопоставить ничего не мог: ему нравилось, что Порко не позволяет реальности забрать его. Его грудь горела от ласк, горела от умелых рук, единственных, способных Брауну доставить удовольствие. Он всё время вскидывал бёдра, а Галлиард ловил их ладонями, гладя успокаивающе, в немой просьбе не метаться по постели. Тёплыми губами Порко прижимался к животу, очерчивал пальцами талию, после чего в нежном жесте развёл колени. Райнер едва не всхлипнул, крепко зажав простыни в кулаках.  — Тише, — хрипло попросил Галлиард.  Брауну ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Языком коснувшись пересохших губ, Райнер выразительно выгнул брови, зажмурив глаза, стоило Порко горячими губами припасть к внутренней стороне бедра, где чувствительно было до невозможности. Галлиард держал его в своих руках крепко, напористо так, что на коже светлой оставались красные пятна — будто в любой из мгновений Браун мог внезапно исчезнуть, оставив Порко наедине с пустотой. И Райнер, хотя и молчал, желал этого ещё более отчаянно — оставаться в объятьях Галлиарда настолько долго, насколько это возможно. За столько убийственно одиноких лет Браун наконец пал и отдался, сняв с себя всю ту горечь, что жгла грудь. Теперь Порко мог её забрать. И только он. Он был вправе не отпускать Райнера, мучать его до смерти или целовать, но только не отвергать, не отталкивать. Тоска притупилась, и Браун успел забыть, как сильно всё-таки Галлиард был ему нужен.  Вопреки той нежности, кою Порко выражал взглядом, казалось, будто он открыто издевается: целует непрестанно, зная, что Райнер, если бы не его осевший голос, неизбежно стал бы выть. Ноги мелко задрожали, а причин было много: сталью сверкающий, твёрдый взор Галлиарда, умелые прикосновения, куча чувств, обволакивающие Брауна изнутри, готовые тут же вылиться в слёзы. С Порко рядом почему-то хотелось плакать, от собственной ли слабости по сравнению с его нерушимым духом иль от чего-нибудь иного, Райнер этого порыва боялся, словно Галлиард мог его осудить за излишнюю инфантильность. А Порко даже не смотрел на него, вырисовывая языком узоры на подтянутых бёдрах, в ладонях стискивая их, наслаждаясь тем вдоволь. В какой-то момент Галлиард приподнялся и, подхватив Брауна колено, резко перевернул его спиной к себе — и тут же принялся выцеловывать голую спину. Райнер не скрыл удивлённого вздоха, стянул несчастную ткань под собой сильнее, а когда Порко поднялся к шее, ту обдавая ласковыми поцелуями, Браун вовсе затаил дыхание. На фоне всего того, что они творили часами ранее, эта картина казалась до жути невинной.  — Порко, — дрожь в голосе Райнера срывалась не на мольбу, — Порко, я не смогу…  — Тише, — теперь уже заткнул Галлиард, сверкнув темнотою своих глаз исподлобья.  Браун сделал так, как сказал Порко — заткнулся. Но за тем последовал скулёж, прерываемый порой шумом мнущейся простыни. От ощущения себя под Галлиардом совершенно сломанным тянуло в рёбрах, как от натяжения верёвок, словно Райнер не мог потребовать, не мог даже попросить, ведь голод Порко сейчас, на этой измученной кровати, был неизлечим, точно смертельная болезнь. Эгоистично Галлиард тянулся губами за кожей, прикладываясь к ней, пока Брауну казалось, что её с него снимают заживо — и нравилось это ему до трясучки в ногах. Прикосновения Порко — удары оголённым проводом, его вкрадчивый голос — шёпот приближающейся смерти. Всё глубже Райнер падал в омут их с Галлиардом мира, которого завтра уже может не стать, значит, поцелуи в губы — это выстрелы, один из которых убьёт тебя.