В цвете его глаз.

До того, как он появился, мир Теодора Деккера был… не то чтобы пустым. Он был нейтральным. Серая палитра Манхэттена, затянутое тучами небо над его сиротской жизнью, холодный камень музея, даже взрыв, поглотивший мать и его прошлую жизнь, оставался в его памяти как ослепляющая вспышка белого на фоне абсолютного ничто. Все было оттенками одного и того же монотонного, вечно сумрачного бытия. Кофе был просто темно-коричневой жижей, кровь – темным пятном, даже небо – лишь вариациями серого. Эмоции были такими же: тусклые, приглушенные, как старая, выцветшая фотография...

***

Переезд в Лас-Вегас не принес никаких изменений. Пыльная пустыня была просто бесконечным оттенком серого, здания – бледно-серыми кубиками под ослепительно-белым солнцем. Жизнь с отцом была такой же беспросветной, как сигаретный дым, застывший в воздухе, и Тео жил, отгородившись от всего мира стеной невыносимого, но привычного горя, одиночества и тяжелого запаха отцовского снотворного. Появление Бориса был не просто новым цветом. Он был ВЗРЫВОМ цвета, ураганом, который ворвался в эту монохромную пустыню и разметал к чертям всё, что Тео знал о реальности. В тот день, когда Борис появился в их квартире, Тео впервые увидел, что зеленый существует. Это был цвет его глаз – глубокий, изумрудный, такой яркий, что Тео моргнул, ослепленный. Затем, как удар грома, полыхнул красный – кровь на разбитом носу Бориса, алый оттенок его футболки, кирпичные стены дома. Затем синий – небо над пустыней, такое бездонное, такое яркое, что у Тео закружилась голова. Желтый – песок, оранжевый – закат, фиолетовый – тени. Все, что раньше было лишь вариациями серого, внезапно ожило, наполнилось невероятной, ошеломляющей палитрой! Мир, который он всегда знал, оказался ложью. Он ахнул, схватившись за сердце. Борис, не обращая внимания на его шок, ворвался в его пустую квартиру с бутылкой водки в одной руке, дикими, невероятными историями на ломаном английском языке и заразительным, немного безумным, раскатистым смехом, который мгновенно заполнил собой всё пространство, теперь окрашенное в сотни, тысячи оттенков.

***

Сначала Тео воспринимал этот цветовой хаос и самого Бориса как навязчивое, хаотичное спасение от скуки и боли. Ослепление цветом было лишь побочным эффектом их безумной жизни. Они стали неразлучны: пили дешевую водку, которая теперь была прозрачно-желтой, сидели на пыльном полу, который вдруг оказался серым, но с миллионом вкраплений песочного и коричневого. Воровали из супермаркетов – Борис виртуозно, Тео, затаив дыхание, как послушный ученик, теперь видя каждую яркую упаковку, каждый блестящий фрукт. Курили одну сигарету на двоих, и дым был не просто серым, а почти прозрачным, с синеватым отливом, растворяющимся в ярко-синем небе. Болтали обо всем и ни о чем, бродя по пыльным задворкам города под палящим солнцем, которое теперь было ослепительно-золотым.

***

Тео начал ловить себя на странных, пугающих ощущениях, которые были такими же яркими и новыми, как цвета вокруг. Как учащается пульс, этот предательский ритм, когда Борис запрыгивает к нему на кровать слишком близко, так, что их бедра почти касаются, а Тео не хватает воздуха. Как кожа горит в месте случайного, мимолетного прикосновения их рук, когда они передают друг другу бутылку, или зажигалку, или скомканную пачку сигарет. Это было не просто тепло – это был электрический разряд, окрашенный в оттенки затаенного желания. Как он вдруг начинает замечать детали, которые раньше не имели значения, но теперь были пронзительно яркими: мокрые, темные пряди волос Бориса, прилипшие ко лбу после душа, когда вода стекает на его ключицы, играя бликами света. Форму его скулы в лунном свете, который теперь был серебристым, а не бледным. Движение его полных губ, когда он говорит по-русски – язык, который Тео не понимал, но от которого почему-то сжималось что-то внутри, окрашенное в тревожные, до одури ярко желтые, неоновые оттенки. Тео списывал это на жару, на алкоголь, на то, что мозг деградирует от скуки, или просто на новизну такой близкой, такой всепоглощающей дружбы. Но он осознавал, что только рядом с Борисом он мог дышать. Не просто физически, а по-настоящему, всей грудью. Не думать о матери, о взрыве, который разорвал его жизнь на "до" и "после", о том, что даже та катастрофа была теперь ярким пятном в его воспоминаниях. Не думать об отце, который был лишь еще одним призраком в их доме, теперь окрашенным в оттенки болезненной желтизны и синяков. Борис своим бесшабашным эгоцентризмом, своей дикой энергией вытягивал его из трясины депрессии, не давая утонуть. Тео начал ценить их странные, нелепые ритуалы: совместное курение на раскаленной крыше под мириадами звезд, которые теперь сияли не просто белым, а миллионами переливающихся огоньков, просмотр глупых, затертых до дыр фильмов в полубреду, даже их пьяные, неловкие драки, которые всегда заканчивались общим, облегченным смехом, раскрашенным в оранжевые и красные тона. Без Бориса квартира казалась гробницей, и каждый уголок кричал об этом одиночестве, а цвета вокруг, казалось, тускнели, теряли свою остроту.... Когда Борис исчезал на день или два – к отцу, в очередную авантюру, в какой нибудь бар или просто в пустыню– Тео погружался в беспросветную тоску. И мир вокруг него, хотя и не возвращался к черно-белому, становился бледным. Краски теряли свою насыщенность, небо казалось менее синим, а зеленый цвет глаз Бориса, который он носил в себе, исчезал. Он не мог читать, буквы расплывались перед глазами, как будто чернила выцветали. Смотреть телевизор, пить в одиночестве – все казалось пресным, лишенным смысла, словно он видел мир через толстое, грязное, сервое стекло. Он ловил себя на том, что постоянно смотрит на часы, считая минуты. Прислушивался к шагам в коридоре, вздрагивая от каждого шороха. Проверял телефон (который Борис все равно игнорировал). Эта зависимость, такая откровенная, такая безжалостная, пугала его сильнее любой пьяной драки или очередного отцовского загула. Он был как наркоман, лишенный дозы своего цвета. Иногда, обычно поздно ночью, когда алкоголь и усталость снимали все защитные слои, когда на улице было так тихо, что можно было услышать, как поют цикады, Борис говорил что-то неожиданно пронзительное о своей тоске по дому, по прошлой жизни, по запаху земли и свежего снега. О страхе перед отцом, о чувстве потерянности, которое, оказывается, преследовало не только Тео. В эти моменты Тео видел не клоуна, не балагура, не своего циничного спасителя, а такого же раненого, измученного подростка, как он сам. И тогда возникало невыносимое, почти физическое желание прикоснуться, обнять его, удержать эту хрупкую искренность, не дать ей исчезнуть в утреннем свете, не дать этому мгновению окраситься в привычные оттенки защитной грубости. Он сжимал руки в кулаки или отворачивался, называя это жалостью или сентиментальностью, вбивая себе в голову, что это всего лишь остатки эмоций от матери, что это пройдет. После одной неудачной кражи, которая едва не закончилась арестом, они валялись в гостиной Тео, все в синяках – фиолетовых, синих, желто-зеленых, – в пыли, пропахшие сигаретами, еле живые от выпивки и усталости. Полуразрушенный матрас на полу принял их тела. Тишина, нарушаемая только их тяжелым, пьяным дыханием, которое, казалось, гулким эхом отдавалось в пустой комнате. Борис что-то бормочет сквозь сон на русском, переворачивается, и его рука, сильная и тяжелая, падает Тео на грудь. И в этот момент, сквозь алкогольный туман, сквозь боль в висках и ломоту в теле, Тео чувствует не просто тепло или тяжесть чужой ладони. Он чувствует электрический разряд. Чистый, пронзительный, от макушки до кончиков пальцев, окрашенный в мириады новых, неизведанных оттенков. Он смотрит на профиль Бориса в полумраке, на его полуоткрытые губы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, на едва заметный шрам у виска. В голове проносится калейдоскоп образов, звуков, запахов: его смех – громкий, заразительный, красный; его злость – темная, бурая; его редкие, обжигающие слезы – кристально-синие; его запах (сигареты, дешевый одеколон, пот, спирт) – тяжелый, но такой знакомый; его руки, которые то бьют, то поддерживают – сильные, но удивительно нежные. Его голос, который может быть и грубым, и нежным, и пьяным, и серьезным, и всегда, всегда – цветным. И Тео Деекер, который так боялся привязанностей, который хоронил свои чувства под тоннами пыли и снотворного, который клялся себе никогда больше не любить, понимает с ледяной и жгучей ясностью: Это не дружба. Это не просто спасение от скуки. Это не только цвета, которыми Борис наполнил его мир. Это что-то огромное, пугающее, неконтролируемое. Это любовь. Мысль настолько чудовищная, настолько всеобъемлющая и неожиданная, что у него перехватывает дыхание. Он хочет оттолкнуть Бориса, вскочить, убежать из этой комнаты, из этого города, от этого чувства, которое грозило поглотить его целиком, разрушить все его барьеры, но тело не слушается. Он застывает, парализованный, осознание бьет, как молот по наковальне, окрашивая все вокруг в новые, невыносимо яркие и глубокие оттенки – красные от желания, синие от страха, золотые от внезапной надежды. Он закрывает глаза, пытаясь отогнать эту истину, но она уже здесь, живет в нем, пульсирует в крови, окрашивая каждый уголок его души, и, кажется, никуда не денется. И впервые он понимает, что цвета вокруг него – это не просто хорошее настроение, это не обман. Это то, что принес с собой Борис. Борис– его соулмейт.